My Hazelnut

      Чонгук лежит на своей кровати и пялится на звездочки на потолке, которые они на пару с Чимином приклеили еще, наверное, лет пять назад. Тогда подобные штуки были популярными, детвора скупала эти светящиеся ночью наклейки, словно они были чем-то сверхновым и невероятно крутым. Естественно, Чонгук, как самый крутой мальчик (на самом деле, ему просто хотелось таким казаться в глазах Чимина) купил на родительские деньги, что те давали на еду, дохрена и больше таких вот звездочек, месяцев и солнышек с облаками. Солнышки с облаками, к слову, он все подарил Чимину, чтоб они оба крутыми были. На самом же деле, Чонгук подарил их старшему по немного другой причине.       Хен его ужасно радуется такой мелочи и говорит, что они оба, словно Луна и Солнце, такие разные, но все равно вместе. Чонгук смущается тогда жутко, но в глаза Чимину все равно смотреть продолжает. — Вау, Чонгуки, в твоих глазах и правда звезды, — смеется Пак и чонгуковы щеки, что успели покраснеть еще больше, загребает в ладошки свои маленькие и лицо свое неимоверно красивое ближе тычет, чтоб рассмотреть эти самые звезды в глазах напротив.       Чонгук же, такой маленький и неуверенный в своих чувствах, кажется, успевает умереть несколько раз и воскреснуть. Но почему-то это очень приятно. Не зря он, получается, подарил солнышки старшему.

Просто для него Чимин и есть олицетворением этих солнц.

      Конечно же, Чонгук этого ему не говорит, да и вовсе никогда и ничего подобного, но про себя он всегда думает, что Пак Чимин — это самое яркое солнце, самое теплое и самое светлое. Как оказалось, Чонгук за всю свою жизнь так и не встречает ничего и никого ярче и светлее. Возможно, Чимин и правда был Солнцем. Возможно, только для одного парнишки по имени Чон Чонгук, но это секрет. Или не секрет, потому что Ким Тэхен, их тот самый друг общий, слишком уж проницательным оказывается, и ухмыляется гаденько каждый раз, когда у Чонгука на Чимина error в голове случается.       Просто однажды Чон Чонгук влюбляется очень сильно в хена своего, да так и по сей день не может одолеть все свои большие-большие чувства в сторону одного Пак Чимина. И да, орех все еще не при чем. Или при чем. Чонгук не совсем теперь уверен. Но зато уверен в том, что судьба та еще сучка надменная, что играется с сердцем бедного Чона. Хотя, наверное, если бы не она, то он бы не узнал, что бывают такие вот Пак Чимины невероятные. Если бы не она, то он, скорее всего, не встретил бы своего хена тогда в скверике маленьком, что построили только-только недалеко от дома его.       Чонгук лежит на своей кровати и пялится на эти звездочки, на самом деле, дурацкие, что на потолке приклеены им самим и Чимином, наверное, лет пять назад. Но почему-то все равно приятно смотреть, и руки никак не доходят, чтоб оторвать их нахрен. Он их и не оторвет, конечно же. Слишком дорогое воспоминание. Чимин говорит, что в глазах чонгуковых такие же звезды. Как же он посмеет отклеить их?

///

— Что рисуешь? — какой-то мальчишка подходит к Чонгуку почти что вплотную и наглым образом пытается заглянуть в его альбом.       Чонгук отрывает взгляд своих глаз карих от странички с рисунком и переводит его на стоящего совсем рядом мальчика. Мальчик этот улыбается мягко и немного тушуется под пристальным и даже хмурым взглядом Чона. Он весь такой лучистый, волосы его переливаются на солнце приятным цветом шоколада молочного и кажутся мягкими очень на ощупь. Чонгук невольно сравнивает его с булочками сдобными, которые, в общем-то он не очень любит. Ну, серьезно, этот мальчик действительно похож: его щеки слегка полноватые, миленько так поднимаются от улыбки, а губы и вовсе пухлые, таких Чонгук еще не видел, они прям здоровенные. Наверное, ими удобно есть что-то большое, подумалось тогда маленькому Гуку.       Нос у него аккуратный и маленький, да и весь мальчонка этот аккуратный и маленький. Но, как оказалось впоследствии, он вовсе не хрупкий и безобидный, каким на первый взгляд кажется, потому что этот самый мальчик, что на булочку сдобную похож, по морде дал, да еще и нос разбил другому мальчугану, который обозвал его девчонкой, узнав, что тот танцами занимается. Собственно, тогда и выяснилось, что он помимо танцев, занимается еще и дзюдо. Вот это, конечно, гремучая смесь. Гремучая, к слову, не только смесь оказалась.       Так вот, этот мальчик продолжает терпеливо в ожидании стоять, но улыбка потихоньку сползает с его лица, от чего Чонгуку вдруг становится не по себе. Ему кажется, что он его обидел своим хмурым выражением на лице, поэтому тут же спохватывается отвечать, неловко ерзая на лавочке. — Ну, — начинает неуверенно, — я много чего рисую. Очень много. Вот сейчас решил нарисовать лебедя, — он указывает пальчиком на белого лебедя, что плавает в небольшом озере прямо перед ними. — Получается, конечно, пока что не.. — Чонгук не успевает договорить, как этот мальчонка усаживается рядом, стукаясь с ним плечом и глядит в восхищении на еще не законченный рисунок. — Вау! Как здорово, красиво очень, все у тебя получается, не занижай свои умения, — лепечет паренек, рассматривая нарисованное. — Я вот, например, рисую ну вообще не особо, пытался, конечно, много раз, но более-менее получается только что-то примитивное. А ты вон лебедя решил рисовать. Целого лебедя! — не унимается он и смеется от чего-то звонко так и абсолютно искренне, что даже у самого Чонгука уголки губ поднимаются в смущенной улыбке. — Меня, кстати, Чимин зовут. Пак Чимин. Ты только не придумывай мне какие-то там уменьшительно-ласкательные, меня бабушки мои достали, зовут вечно Минни. Ну ужасно же звучит, будто я девчонка какая-то. Так, кстати, зовут любимую Мики Мауса, а она как бы девочка, — возмущается Пак, а его брови то и дело, то поднимаются вверх, то хмурятся. — А тебя как зовут, ты здешний? — Аа, меня, — не успевает опомниться мальчик от такого количества информации новой, — Чонгуком зовут. Чон Чонгук, я с рождения в Сеуле живу. — Какое имя славное. Тогда можно я буду звать тебя Гуки? Или Чонгуки? Ты милый, — говорит Чимин, а Чонгук теряется в пространстве от такого заявления и ничего лучше не находит, чем просто кивнуть в знак согласия.       Ну, надо же, его назвали милым. Отчего-то сердечко маленького Чонгука забилось быстрее. — Я недавно из Пусана сюда переехал, мой дом совсем не далеко находится от этого парка. До этого я здесь тоже был, но тебя не видел, ты, наверное, любишь ходить по подобным местам, да? — Ага, — кивает Чонгук, слушая этого яркого паренька.       Вообще-то, нет. Он не любит часто выходить куда-то. Да и не с кем особо, друзей у него нет, разве что только брат двоюродный, Хосок, который живет неподалеку, но Чонгук обычно ссылается на то, что ему уроков много учить. Он с самого раннего детства такой был. Более закрытый, чем другие, более вдумчивый, рисовать вот любит очень, а его сверстники в войнушки одни играют да палками швыряются. Чонгук не разделяет их увлечений. Родители, кстати, тоже не очень-то жалуют увлечение сына рисованием, особенно папа, но Гук воинственно отстаивает свое хобби. — Кстати, ты знаешь легенду о лебедях? — интересуется Чимин, глядя на то, как к первому лебедю в озере подплывает второй. — Нет, — почему-то смущенно, но зато честно отвечает Чон. — Расскажешь?       И Чонгук соврёт, если скажет, что ему неинтересно услышать эту легенду. Чимина хочется слушать. Голос у того приятный, он переливается оттенками эмоций разных. А смех и вовсе удивительный. Чонгук услышал только один раз, но он непременно заставит Чимина рассмеяться еще раз. Возможно, десять, сто или даже тысячу раз. Он наверняка не знает. Но ему очень бы хотелось. — Конечно, — улыбается Чимин, — ты только продолжай рисовать, хорошо? Мне очень хочется увидеть полностью.       Чимин чуть отодвигается, чтоб не мешать юному художнику, и, совершенно неожиданно для Гука, гладит его по плечу с несколько секунд, а затем отводит взгляд на озеро, продолжая улыбаться. — Знаешь, я вовсе не верю в эти все сказки и легенды. Они всегда заканчиваются хорошо. Добро всегда побеждает зло, а плохие люди становятся хорошими, ну, или что-то вроде этого. Такого ведь не бывает в настоящей жизни.       Чонгук молча соглашается, глядя на Чимина во все глаза. — Легенды эти — всего лишь красивые истории, которые не особо-то и связаны с реальностью. Но людям всегда нужно было что-то хорошее. Человеку просто необходимо заместить плохое чем-то хорошим, пусть даже это всего лишь красивая небылица. В нас это заложено внутри, знаешь, вот это вот стремление к прекрасному, нереальному, чему-то совершенному, тому, чего не достает нам в нашей обычной жизни. Вот потому-то люди и находят для себя радость в подобных рассказах, понимаешь? — взгляд Чимина задумчивым становится, глубоким.

Чонгук не понимает, но он все равно кивает головой, не в силах оторвать взгляда своего от этого мальчика. Чонгук не понимает, но ему очень хочется.

      Чимин интересный. Даже не в том плане, что он решает рассказать какую-то легенду удивительную, а сам вот по себе интересный. Наверное, даже удивительнее, чем та легенда, которую тот хочет рассказать. Чонгук точно не знает, но что-то ему подсказывает, что он прав. И сейчас это что-то бьется быстро в волнительном ожидании.       Чимин интересный. Он берет вот так просто врывается в мирок Чонгука и лепечет без конца о себе, о своих бабушках, о том, что он из Пусана, и там море красивое. Чонгук, кстати, еще ни разу на море не был за все свои неполные одиннадцать лет. Чимин рассказывает обо всем так открыто и радостно, что для маленького Чона это кажется чем-то странным. По-хорошему странным. Просто Чонгук к такому не привык. Но обязательно привыкнет. Ему кажется, что Чимин еще не раз расскажет ему какую-нибудь легенду. А, может, и не легенду, а ерунду какую-то, но даже такое он готов слушать от Пака. — А эта легенда не такая. Она другая, — Чимин бросает взгляд на Чонгука, который до этого момента в открытую пялился на своего нового знакомого. — Ты продолжай рисовать, а я буду рассказывать, — говорит он, и Чонгук поспешно хватается за карандаш, что рядом лежал, и рисовать начинает, поглядывая то на лебедей, то на Чимина. — Лебеди — сами по себе создания очень трепетные, нежные, чувственные. Они являются символом чистоты, всеобъемлющей любви и верности. Они умны и невероятно сильны духом, несмотря на то, что им не дана такая же мощь, как, например, у тигра. Эта легенда, на самом деле очень печальна и по-своему красива, в ней нет какого-то удивительного поворота событий, нет типичного "и жили они долго и счастливо", но она особенная. Наверное, поэтому мне она нравится.        Чонгук внимательно слушает каждое слово, боясь почему-то упустить хоть одно. Ему кажется, что слушать сейчас Чимина безумно важно и чуть ли не жизненно необходимо. — Жили когда-то очень давно двое лебедей, — начинает Пак. — И были они безумно одиноки. Каждый таил в себе свою печаль, свои невзгоды или радости. Так они жили долгое время, каждый сам по себе. Но однажды случилось так, что один из них при перелете отбился от своей стаи, заблудился и попал в маленькое одинокое озеро, которое было пристанищем для второго, — Чимин отрывает взгляд от озера и заглядывает в альбом Чонгука, про себя отмечая, что тот невероятно талантлив. — И что было дальше? — спрашивает Гук, останавливаясь на несколько секунд и отвечая на взгляд Пака. Они смотрят друг на друга некоторое время, а потом Чимин улыбается и прерывает их гляделки, чтоб вновь вернуться к озеру и своему рассказу.       Чонгук тоже глядит на лебедей. Тот, который побольше, клювом своим ластится ко второму, а тот, в свою очередь, переплетает с ним свою шею, ласково потираясь о любимого. Чонгука эта сцена почему-то поражает. — Так они и знакомятся, притираются друг к другу какое-то время, прямо как люди. Они начинают сближаться, заботиться друг о друге, оберегать и охранять от всех невзгод. Ты же знаешь, что лебединая верность невероятна? Если они полюбили однажды, то они больше никогда не оставят свою вторую половинку. Они будут вместе до самого конца. — А если кто-то из них умрет? — спрашивает Чонгук, вырисовывая второго лебедя, хотя изначально он этого и не планировал. — В этом и смысл легенды, Чонгуки. Ну вот, взял и все сбил, — грустно смеется мальчик, и у Чона почему-то сердце сжимается. Он не хочет разочаровывать Чимина. Такой его смех почему-то делает грустным и Чонгука. — Так вот, лебеди будут со своей второй половинкой до самого конца. Даже если одного из них не станет, то второй останется ему все равно верен. Полюбив однажды, они более не могут любить. Так и эти двое полюбили друг друга самой настоящей и самой искренней любовью. Они вместе делали все, от самых мелких каких-то дел, до чего-то серьезного. Они вдвоем вырастили чудесное потомство, у них были славные детишки, которые разлетелись потом тоже строить свое счастье. Так они и жили, две безумно одинокие души, которые нашли спасение друг в друге. Так было до одного дня, — Чимин вновь бросает взгляд на заинтересованного Чонгука, который рисует двух лебедей.

Как бы ему не нравилось слушать Чимина, сейчас почему-то стало страшно и он, затаив дыхание, перевел взгляд своих карих глаз на озеро.

— Однажды, в один из осенних дней, когда им нужно было найти больше еды, старший из них решил сам ее раздобыть, так как лапка второго была ранена. Он улетел совсем не надолго, чтоб поискать что-то неподалеку и не оставлять свою любовь одну. Но он совершенно не мог знать, что именно в тот самый момент, когда рядом его не будет, на их чудесное маленькое озеро прилетит стая чужих огромных птиц. Он совершенно не знал, что любовь всей его жизни не сможет от них отбиться в борьбе за их родное пристанище, но сердце его чуяло неладное, поэтому он полетел обратно. Когда он оказался на озере, то увидел ужасную картину того, как вторую половину души его, нещадно бьют чужаки. В порыве ярости он разгоняет их, но, к сожалению, у его любви слишком много ран, он плавает вокруг нее, ластится, пытается крыльями своими раны кровавые прикрыть, уберечь старается, но все напрасно. Берег их чудесного озера становится последним пристанищем для раненого лебедя, старший собой закрывает, клювом оглаживает родную свою, а та лишь голову кладет ему под крыло, телом слабым из последних сил прижимаясь. Слеза скатывается из глаз умирающего лебедя в жесте прощальном, становясь подарком посмертным. Второй лебедь петь песнь свою начинает. Ту самую лебединую песню. Грустную, печальную, надрывную, он любимую свою в путь последний провожает, льнет к телу ее теплому, а затем парит высоко в небо, чтоб с последним аккордом мелодии своей раствориться в лучах предзакатного солнца, — вот такая легенда, Гуки, красивая, правда?       Чимин поворачивается к Чонгуку, а у того слезы по щекам ручьем текут, а губа нижняя дрожит, как у маленького зайчонка. Почему-то Чимину приходит тогда именно это сравнение. Плечи чонгуковы тоже дрожат мелко, а сам он сейчас кажется таким маленьким-маленьким. Чимин теряется совсем и даже пугается. — Ну, ты чего? — испуганно спрашивает, а руки его впереди мыслей уже Чонгука плачущего на себя тянут и ближе прижимают. Он чувствует, как его новый друг дрожит в плаче своем тихом, а сердце его, маленькое чонгуково сердце, стучит так, что сердцебиение его отдается в груди Чимина.

И, кажется, находит там отклик.

      Они сидят в обнимку (Чонгук неосознанно обнял Пака в ответ, да так ухватился за его футболку, что не отодрать) еще некоторое время, а когда у Чона все слезы оказываются выплаканы, а футболка Чимина в районе плеча полностью мокрой, Чонгук решается на свои первые слова после плача: — Ты совсем бессердечный что ли? — он отстраняется от мальчишки, а затем густо краснеет, увидев на футболке, сколько нарыдал в количественном соотношении. — Это слишком грустно вообще-то! — поборов смущение, возмущается Чонгук и даже слегка пихает Пака в плечо, на что тот облегченно вздыхает и смеется. Уже не грустно, а весело, и Чонгук дуется на него, хмурясь еще больше. — Ну-ну, вот видишь, какая легенда. Ни на одну не похожая, разве не интересно было? — снова Чимин улыбается этой своей улыбкой, и возмущение Чонгука, как ветром, сносит.       Как там говорится, после грозы всегда солнце светит? Так вот, сейчас Чонгуку светит самое красивое солнце. — Интересно, — хлюпает носом Чонгук и вытирает почти высохшие слезы тыльной стороной ладони. — Ты только в следующий раз предупреждай, чтоб я заранее подготовился, и, как настоящий мужчина, не плакал.

О боже, он сказал следующий раз. Вдруг Чимин не хочет следующего раза?

      Чонгук пугается собственно сказанных слов и сжимает альбом с рисунком до побеления пальцев. — Тогда я возьму с собой платок носовой, мужчина ты, — Чимин заливисто смеется, а Чонгук без зазрения совести лупит его по спине своим же альбомом для рисования. — Знаешь, — вдруг серьезно выдает Пак. — Я завидую лебедям. У них все по-настоящему, — он смотрит на двух лебедей, что все так же неотрывно друг от друга плавают в озере. — Я тоже хочу так. Найти однажды свою любовь и пробыть с нею до конца своих дней. — Я тоже, — отвечает восхищенный Чонгук, у которого через мгновение вырывают из рук альбом и начинают восхищаться уже им самим. — Я тоже хочу, — думает Чонгук и совершенно не осознает, что, кажется, уже нашел своего лебедя.

///

      В тот день они вместе еще очень долго болтают. В основном, конечно, говорит Чимин, но Чонгук вовсе не против. Тогда он узнает, что Чимину, оказывается, почти двенадцать и он его хен, а в школу он пошел позже на год из-за операции на глазах. У Чимина есть сестра младшая, которую он любит очень и защищает от хулиганов, что за косички ее чудесные дергают. Он узнает, что Чимин очень хочет собаку, но у отца аллергия на шерсть, поэтому он обходится рыбками, за которыми Пак прилежно ухаживает. Он тогда узнает кучу мелочей об этом чудесном мальчишке, что солнцем ярким раскрасил его душу и ворвался туда же, словно ветерок, потянув за собою приятный аромат сквера и летних цветов.       С тех самых пор Чимин всегда с Чонгуком рядом. Поддерживает, когда родители не понимают Чона, восхищается его рисунками каждый раз, словно ребенок маленький, хвалит его за какие-то мелочи, ругается, когда Чонгук творит какую-то хрень, домашку с ним вместе делает, математику и химию понять помогает. Чонгук, конечно же, очень старательно пытается вникать, но о каком школьном предмете может идти речь, когда у него у самого к Чимину химия сплошная, где чувства вспышками яркого пламени взрываются? Правильно, никакая.       Чонгук тоже так думает, но Чимин все равно не сдается и пытается направить своего друга лучшего на путь истинный. Вот только он с него давным-давно сворачивает, а обратно вернуться, как оказалось, не получается. Путь истинный у Чонгука другой совсем. И тут тоже поспорить можно, истинный ли он вообще в том самом смысле, потому как праведники по таким путям обычно не ходят. Чонгуку не особо и хотелось, собственно говоря.       Просто больно где-то там в груди, когда этот путь его начинает встречаться с девушкой одной, она на класс младше, замечательная девчушка, добрая, милая, симпатичная, вот только Чонгуку от этого не легче. Он долго приходит в себя, да и вообще ревностно охраняет этот свой путь и рычит на всех до тех самых пор, когда Чимин все-таки расстается с этой самой девушкой. Вот тогда легче становится, но только на первое время.       Такое случается еще пару раз, и тут уже Чонгук держится молодцом, надевает на себя самую лучшую свою защиту, строит самую высокую и широкую крепость, словом, ни намека на что-то ломающееся внутри. А оно ломалось. И ломается по сей день.       Чонгук лежит на кровати и пялится в потолок, вспоминая ту самую встречу их, да и вообще моменты. С тех пор ведь ничего не изменилось. Да, они теперь уже взрослые и, да, Чонгук больше не плачет, как девчонка. Да, он зацикливается на офигенной заднице одного своего друга лучшего, имя которого Пак Чимин. Он это все с легкостью признает и принимает. Еще бы, он не признал то, что у Чимина пятая точка, словно божественное произведение искусства, глупость какая-то. Чонгук знает толк. А, может, и не знает, потому что, до других задниц ему дела нет. Наверное, жаль. Чимин сам даже однажды говорит, мол, почему это он отношений не заводит, целовался ведь уже, трогал же прекрасные формы девичьи, пора бы и отношения завести, все ведь просто. Да, Чимин, наверное, ужасно прав, только есть одно большое но.

Просто Чонгук до безумия и очень сильно влюблен в Чимина. В своего лучшего, самого лучшего друга детства. Все максимально просто. И то, что Чимин — натурал, тоже просто и понятно, как дважды два.

      Чонгук поворачивается на живот и думает, что пора бы уже прекратить все это. Задница Чимина попрежнему хороша, и рисовать ее можно бесконечно много, чем, собственно, он и занимается уже несколько месяцев. И здесь можно было бы обвинить тот самый возраст, но тут уже Чонгук уверен, что это совершенно не так.