Система добычи. Железо и золото

      Оскар фон Эшенбах носил тонкие, причудливо закрученные русые усы, за которыми тщательно следил. В густо-черном двубортном пальто, в цилиндре, со своей безупречной армейской выправкой он выглядел, как настоящий имперский денди.       — Давай уж перейдем через реку и возьмем экипаж от парка, идет?       Зима выдалась хуже поздней осени; моросил мокрый снег. Георг поежился. Огромная нутриевая шуба, делавшая его фигуру еще более облой и грузной, не спасала от сырости. Он оглядел фон Эшенбаха холодно, но промолчал: его пристыдило то ребяческое расположение духа, в коем по такой погоде смел расхаживать его тесть и выглядеть при том свежо.       Усевшись в новенькое, налакированное ландо, Оскар бросил извозчику звонко:       — Барерштрассе, сорок семь!       Георг обрадовался уже тому, что дождь принимает на себя крыша экипажа. Голые деревья с черными кривыми стволами нагоняли на него тоску. Кучер прикрикнул на лошадей; треща колесами по булыжной мостовой, коляска бодро тронулась вдоль границы Английского парка.       — Ваш друг, Циммерман… Он еврей?       — Побереги тебя бог назвать его евреем в следующий раз! — расхохотался фон Эшенбах.       — Значит, говорите, знали его еще с Франко-Прусской?       В тот вечер у Элизабет Оскар представил зятю своего товарища очень бегло, как-то невзначай. Они с Георгом, кажется, едва успели обменяться рукопожатиями: Циммерман был уже в достаточной кондиции, травил армейские байки и что-то упомянул про битву при Седане.       — Он во время войны был очень способный молодой человек. Мы встретились первый раз, когда ему дали хауптманна, после Артена, как сейчас помню. О, вот там, конечно, отличился! Тогда погибло много наших, убили их командира, а Генрих принял командование на себя. Мне про это доложили. Я говорю: «Ведите», и входит, ты не поверишь! Высокий такой парень, но по всему видно, пацан еще. Я сам молодой был, а он на девять лет младше, лицо все в пыли, смотрит так страшно, глаза злющие, и улыбается. А на самом — ни царапинки!       Райнтхаллер успел подумать, что гражданская служба, верно, расхолаживает военных. Циммерман не производил решительно никакого геройского впечатления. Он вел себя как обычный, не слишком отягощенный нравами человек; без стеснения обжимал молоденькую фрау, кажется, жену местного чиновника, и дымно затягивался трубкой. Он был крепок, хорошо сложен; его серый костюм, отлично подогнанный, кроем напоминал мундир, но только и всего. Ибо Циммерман не выглядел серьезным, выглядел так, будто пришел от скуки — и состояние скуки, обильно залитое коньяком и скрашенное женщинами, превратилось в его привычку.       — Выходит, будем соседями, — Райнтхаллер сдержанно улыбнулся.       — Ты не представляешь, Джорджи, какое удовольствие мне доставляет то, что ты купил дом в Максфорштадте! И все-таки… Скажи на милость, почему вы решили переехать?       Георг ожидал этого вопроса; ему не слишком хотелось отвечать, потому что внятного ответа он не находил.       — Я тогда разговаривал с Керстин… Она одобрила мое решение. Признаться, нам давно хотелось бы, ну, скажем, чего-нибудь попросторнее.       — Брось, Джорджи, не держи меня за болвана! Ты же вцепляешься во все хорошо обжитое, как клещ. С чего бы тебе хотеть дом попросторнее? Ты сам говорил, тебя тошнит от гостей.       — Многие мои соучредители держат конторы здесь, — Райнтхаллер задумчиво опустил брови. — И Кики оказалась не против.       Он представил, как на неделе будет показывать жене новый дом. Георг был уверен: это вызовет у нее восторг. Он предоставит именно ей, конечно, выбирать новые мебельные гарнитуры, люстры и всякую отделку. Она наконец оформит свою коллекцию натюрмортов, фламандских, голландских, с богемскими бокалами и блестящим виноградом, все эти завтраки с ветчиной и крабами, одним своим видом возбуждающие аппетит. О, Керстин повесит их в небольшую уютную столовую на втором этаже, она принесет расшитые покрывала, фарфоровые вазы и эти прекрасные маленькие подушечки. Она понимает в таких вещах, все это, очевидно, доставляет ей удовольствие, она будет радостная, как ребенок, и все станет как прежде, в старом жилище, в крошечных милых штучках, напоминающих о ее присутствии.       Тем временем экипаж остановился напротив особняка. Это была пятиэтажка типовой застройки, сдержанная, но весьма симпатичная; пудровую краску на фасаде подновили совсем недавно. Георг бывал в разных домах и кое-что понимал в недвижимости: в таких особняках обыкновенно сдавалось не слишком много квартир, и они были просторные, с высокими потолками и неплохой планировкой. Фон Эшенбах, следом Райнтхаллер, вошли в начищенную парадную с мелкими, широкими ступенями. Генрих Циммерман расквартировывался на последнем этаже.       — Оскархен! Герр Райнтхаллер… Ждал вас. Ну, проходите!       Примечательными в Циммермане казались его низкий, раскатистый голос и глаза разного цвета, зеленый и голубой. Он был рыж и небрежно усат, словно огромный кот.       — Коньяк, виски? Аника сейчас накроет на стол.       Аника, кухарка, приятная, высокая женщина слегка в теле, вышла, чтобы поприветствовать мужчин, после чего резво убежала на кухню.       — Виски, со льдом, если можно, — привычно ответил Оскар.       Георг согласно кивнул.       — Слышал, вы купили дом почти напротив? — осведомился Генрих, разливая горячительное по бокалам.       — Все так, — подтвердил Георг. — Я хотел бы въехать в марте, если ремонт не затянется.       — Нижний этаж, стало быть, тоже ваш?       — Там будет бухгалтерия. Иначе получается накладно. Большие залы, счета за отопление катастрофические.       — Понимаю, понимаю…       Интерьеры у Циммермана были темные и несколько грубые. Все многообразие мебели было представлено тремя широкими кожаными креслами, немного только истертыми, диваном из того же гарнитура и столешницей из дубового массива. У стены между кухней и гостиной стоял камин, в котором тихо потрескивали поленья. Деревянные панели, покрытые почти черным лаком, и целая коллекция голов: кабаньих, лосиных, лисьих, на изумрудных бархатных щитах, — производили гнетущее впечатление.       — Вы охотник?       — Ну разумеется! Это отличное хобби. Я держу лошадей и псарню в пригороде на севере. Превосходное местечко, сами видите. Лес, озера. Оскар у меня бывал и, раз уж мы теперь соседи… Если желаете, у меня найдется для Вас конь и парочка гончих.       — С большим удовольствием, — Георг улыбнулся, но сдержанно.       — Прошлой осенью мы отлично позабавились, а, Генрих? Октябрь, холодно, как в аду, мы едем в этот полутемный лес, с твоей, значит, подачи. Кто б подумал, что четыре трофейных оленя и хороший коньяк, черт бы его побрал!.. — рассмеялся фон Эшенбах.       — Великолепные экземпляры. У одного, я смотрю, семь ветвей на рогах, вот такие здоровые! — Генрих показал руками их внушительные размеры. — Я сразу понял, что он будет мой. Егеря неделю его прикармливали…       Георг слушал их не без доли удовольствия. Ему была непонятна первобытная радость и упоение охотой, этот совершенно дикий, хотя и привлекательный на словах мир, в котором мужчины ныряют со своими ружьями в промозглую октябрьскую грязь забавы ради и с невыразимым счастьем в глазах притаскивают домой пару рогов и жесткое, жилистое мясо. Генрих был мастер рассказывать анекдоты и всякие каламбуры, рассказывал их очень живо, по-деревенски непосредственно. Георг никогда не начинал говорить о делах с порога: между первым глотком на брудершафт и хорошей сделкой, как считал его отец, должно пройти не менее часа или двух. Это был единственный принцип, который Георг, сам не придавая тому особенного значения, разделял с покойным папашей.       Виски тепло разливался по телу. Аника вынесла ужин: тушеную капусту, овощи с обжаркой, в горячем масле, и нежную говяжью вырезку, от которой шел густой, сладковато-ароматный пар.       — Она умница, очень хозяйственная девушка, — похвалился Генрих. — Полячки умеют приготовить, как надо, это вам не здешние тощие барышни… Лучше, пожалуй, только украинки.       — Вы нанимали украинок?       — Да где их возьмешь, — ухмыльнулся Циммерман, набивая трубку.       — Позволите, я тоже закурю?       — Разумеется, — он придвинул Георгу тяжелую стеклянную пепельницу.       Комната заполнилась дымом и привычным Райнтхаллеру терпким табачным запахом. Табак сосредоточивал его мысли, раскладывал их на свои места; чем душнее было накурено в гостиных, в кабинетах, тем с большим удовольствием он размышлял. Мужчины, тем временем, закончили трапезу. Фон Эшенбах затеял с товарищем спор, в котором Георг старался придерживаться шаткого нейтралитета.       — Ты читал свежий еженедельник?       — Разумеется, нет. Еженедельники делают из приличного человека идиота, — развел руками Циммерман.       — Из газет вполне можно прикинуть силы элит и позицию государственной цензуры, — возразил Оскар.       — Не неси чепуху. Я слышал, сейчас всюду болтают про лендлорда Тюрингии и этого, как его? Еврея…       — Дрейфуса?       — Точно, Дрейфуса. А теперь посуди, какое мне до этого дело? Всем нам, по большому счету. Еврей сидит, элита продолжает пить сливки, а какая-нибудь куртизанка в монаршей постели сейчас занята зачатием ребенка, которому завтра дадут чин, титул, звание, и он поскачет вершить историю. Это все, о чем следует знать.       — Все заговоры против действующих монархов были провернуты в основном кучками придворных интеллектуалов, кои, по справедливости, и есть элита, — высказался Георг. — Может, я и должен знать, кто там пьет сливки и с кем.       — Это чертовски верно! — подхватил фон Эшенбах. — Вот если взять, скажем, Россию, или французскую революцию…       — Наполеон, оседлавший в конце концов эту революцию, он кем был? Ты сейчас скажешь: «Как же, Генрих! Он был из тех противных мелких аристократов». А я хочу сказать, Оскархен, если бы он не был, в первую очередь, кадровым военным…       Георгу был заранее известен тон, которым фон Эшенбах сейчас начнет возражать. Его тесть всегда прибегал к такому тону, когда принимался очень остроумно, но столь же бессмысленно переливать из пустого в порожнее, когда дело касалось, положим, судеб Германии, и вообще тем, которые он нарек «глобальными».       — Получая то образование, которое могут позволить себе только мелкие, как ты выразился, аристократы, ну и единицы из буржуа…       — Хочешь сказать, мсье Buonaparte, — начал Циммерман пренебрежительно, — этот чахоточный юноша, воспитанный дома, стоил бы чего-нибудь, если бы не поступил на службу? Смешно, Оскархен, ты же неглупый человек…       Райнтхаллеру оставалось молчать и казаться деликатным. Циммерман был еретик; кажется, еще и эмпирик. Исходя лишь от того, с какой непринужденностью он чертыхался, святотатствовал и нарушал, похоже, не меньше половины заповедей, ему было глубоко плевать на все сущее до тех пор, пока оно его не касалось. В первую очередь ему, конечно, было плевать на бога, а во вторую, по всей видимости, на несчастного Buonaparte, которому он теперь перемывал кости без всякого стеснения.       — Твой Сунь-цзы — талмудистика, — прокомментировал Генрих цитату из «Искусства войны», которую фон Эшенбах, как казалось, весьма органично вплел в свой аргумент.       — Позволь, но для пятого века до нашей эры Сунь-цзы был революционером!       — Это тебе китайцы сказали?       Разговор сворачивал не в ту сторону, в которую Георгу хотелось бы. Приходить к общему знаменателю Циммерман даже не помышлял. Райнтхаллер представил, что было бы, находись люди вроде него в консульствах или парламентах.       — Коммунисты в наше время, разумеется, очень интересное явление, — прокашлявшись, вмешался Георг, стараясь ухватиться в полемике Циммермана за нить повествования, — и все же, разрешите спросить… Как идет ваша карьера? Вы сейчас на постоянной службе в генштабе?       — Под моим начальством будет четвертая кавалерийская бригада. Теперь у меня непосредственное к нему отношение, увы, — Генрих сдержанно усмехнулся.       — Как? Ты ничего не говорил! — удивился фон Эшенбах, расхаживавший перед камином с бокалом в руках.       — Мне эту шкуру делить без надобности, пока медведь не убит, — обосновал Циммерман. — Генерала дадут в феврале, мне и так пришлось побегать, праздновать особенно некогда.       — Вот тебе и песенка! С чего это они подсуетились?       — Граф наш, который возглавлял инспекцию кавалерии, похоже, крупно вляпался и ушел в отставку. Там все запрыгали. Я выхлопотал место через Фейербаха. Это пришлось очень кстати, потому что старина Ирвин…       Генрих вдруг замолчал.       — Ирвин фон Остхофф? Ну? — не выдержал Оскар.       — Тут карьера, конечно, не последним местом, раз уж герр Райнтхаллер интересовался. Я, в общем, женюсь, — Циммерман решил опустить детали. Оскара пробрал смех.       — Хорош валять дурака! В свои пятьдесят?       — Обижаешь, — бросил с усмешкой Циммерман, которому до пятидесяти оставалось еще три года.       — Это что получается, старик фон Остхофф изволил отойти к праотцам и оставить бесхозную вдовушку? Брось, она даже в молодости не была хорошенькой.       — Что б тебя черт укусил за задницу, Оскархен! Я женюсь на его дочери. Фон Эшенбах картинно выпучил глаза.       — Ну даешь… Она ж тебе крестница?       — Между прочим, у нее как раз возраст для замужества. И потом, где еще я найду девчонку, которая посмеет так ловко обыгрывать меня в вист! А Ирвин сказал, ежели меня в полковниках так и оставят, нечего мне на его дочь глазеть.       — Если б ты только глазел, старый кобель… Ну и что вышло?       — А то и вышло. Я, знаешь, подумал, нехорошо девушку бросать, в таком-то положении, скандал бы вышел.       — Он подумал! Да быть не может! — Оскар сел рядом с другом, похлопывая его по плечу. — Ну, за это надо выпить. Значит, остепенишься, заведешь детишек, станешь приличным человеком…       — А есть выбор? И потом, здесь все равно скучно. Циммерман произнес это так, будто существовало никчемное «здесь», вялое, текучее, но где-то было и «там».       — Вы о Мюнхене? — уточнил Райнтхаллер.       — Может и о Мюнхене, а может и нет. В Берлине такая же дрянь, в Гамбурге, в Лейпциге, все одно. Днем муштруешь свой полк, половина которого жизни не видела, вечером бабы и коньяк, все одно. Оскархен вот с узкоглазыми развлекается, чтобы от скуки не помереть. Правильно я говорю?       Оскар ухмыльнулся едко своим длинным, сухим лицом. Циммерман говорил «жизнь», но имел в виду войну, имел в виду так, что этого почти никто не замечал. Поглаживающий широкие густые усы и сверкающий разноцветными глазами, слегка прикрытыми, он вдруг показался Райнтхаллеру задумчивым и даже грустным. Георг поймал этот его взгляд, без следа прошлой насмешливости, и вдруг представил непривычно ярко того мальчишку, что вышел когда-то из сражения при Артене, испачканный грязью и чужой кровью.       — А ваши дела, между прочим? — полковник вдруг придвинулся к Райнтхаллеру, смотря на него внимательно.       — Расширяемся. Я выкупил заводы Курта и Штойбена, парочку сталепрокатных цехов и еще три оружейных. У них был патент на винтовки Маузеров и Вердера, все оборудование… В целом, недурно, — под конец резюмировал Георг.       Он помолчал, стряхнул с сигары пепел и посмотрел Циммерману в лицо, слегка нахально и в то же время вопросительно.       — Есть только одна деталь. Вы, пожалуй, помогли бы ее разрешить, — серьезно, слегка монотонно продолжил Райнтхаллер. — Это правда, что второй и третий армейский корпус сейчас готовят к перевооружению? С того момента, как Штойбен оформил банкротство, проблем не было?       — Вы хотите знать, справляются ли другие производства? Я даже мог бы достать вам накладные, если угодно.       — Мне нужны подрядчики. Насколько я могу судить, штаб должен был выпустить тендер.       — Каждый корпус выпускает свои заявки на подряд. Эрзацмагазины здесь и в Вюрцбурге завязаны на своих железнодорожных станциях. Это, выходит, на перегоне между Мюнхеном и Аугсбургом, ну и…       — На западной дороге Людвига, — живо сообразил фон Эшенбах.       — Положим, — вкрадчиво произнес Георг, как бы обозначая, что внимательно слушает.       — Вам следует обратиться к заказчикам через руководство станций. Это то, что я знаю наверняка. Выше загадывать не стоит. Я, конечно, никогда лично не общался со Шлоссом, только видел пару раз, но честно сказать, производит мерзейшее впечатление.       — Якоб Шлосс, старый скряга? Он до сих пор на посту директора? — уточнил Оскар.       — И будет на нем, пока не помрет. Как собака на сене, — прошипел Циммерман и прикусил трубку.       Лицо Георга оставалось безразличным. Он крутил уже свежую сигару, так и сяк, положив локти на стол, и только тихо постукивал носком ботинка. Вдруг выражение, с которым он поглядывал на обоих собеседников, сменилось на добродушное; он узко улыбнулся, отщелкнул гильотиной кончик сигары и расслабленно откинулся на кресло.       — Так вот, раз уж Вам нужно знать подрядчиков… — вновь обратился к Райнтхаллеру Циммерман, но не успел договорить.       — Вы знакомы с Карлом Саксом?       Полковник задумчиво потер подбородок и ляскнул кончиком языка о край верхних зубов.       — Бывший биржевик, костлявый такой, всеобщая заноза в заднице, — пояснил Генриху Оскар, очевидно, словами самого Генриха, ибо сам выражался на порядок галантнее.       — Вот дьявол, этот-то? — Циммерман хлопнул себя по лбу. — Ну, допустим, знаком.       — Могу ли я допустить, что между вами вполне сносные отношения? — Георг улыбнулся иронически, хотя и чувствовал подкрадывающийся неуспех предприятия.       — Найдите человека, с которым у него сносные отношения, и я прикажу поставить вам памятник, — Циммерман расхохотался. — Он же всплыл откуда-то, черт знает из какой дыры, рабочий класс или что-то вроде того. Плюнет вам в лицо, как только узнает, что Дирк-большой-табак ваш непосредственный папенька.       При упоминании отца Райнтхаллер стиснул челюсти. Он подавил в себе желание отпустить резкий комментарий, вроде того, что работает в другой сфере, и реноме его отца не имеет к делу никакого отношения. Ну конечно, для полковника кавалерии все выглядело кристально просто, можно даже не думать; сложить дважды два и подсчитать, сколько стоили фабрики папаши и поделить на количество акций сталелитейных производств, которые Георг купил. Как считать предполагаемые военные потери, вычитая из своего поголовья солдат поголовье солдат противника. Простейшая математика!       Но вместо этого Райнтхаллер сказал:       — Я думаю, вы гораздо более близки к положению господина Сакса, чем я. Он знает, кто мой отец, если хотите.       — Вам нужно заручиться моим рекомендательным письмом? — Циммерман отбросил саркастические ужимки и звучал вполне серьезно.       — Если я могу вас просить, то мне хотелось бы, чтобы вы поговорили с ним лично.       — Я охотно воспитываю слепых щенков, герр Райнтхаллер. Но только если об этом попросит друг семьи, — на этих словах полковник многозначительно кивнул.       — Смею заверить вас…       — Отбросьте эти формальности! — Циммерман засмеялся. — Вы всегда такой серьезный? В ту секунду, как я сказал о щенках, считайте, я уже пообещал.       Они крепко пожали руки. Оскар, успевший выпить изрядно, пока сделка заключалась, принялся расспрашивать каверзные подробности о Федерике, дочери фон Остхоффа и невесте Генриха; тот отвечал скомкано, казалось, думая о своем. Вопросы о будущей жене Генрих окрестил кретинскими, но, не взирая на это, выглядел даже довольным. Вдруг Райнтхаллер спросил:       — Вам часто приходилось убивать? Не на охоте, я имел ввиду…       Циммерман улыбнулся широко, почти оскалился.       — Этого никому не стоит знать.       — Скажете, как это?       — Вам когда-нибудь приходилось резать свинью?       Эта фраза что-то задела в Райнтхаллере. Конечно, ему не приходилось резать свинью, что за вопросы! Можно подумать, Циммерман в состоянии мысленно изобразить его, в белой рубашке, в костюме, стоящего посреди своей городской квартиры, с ножом в руках и окровавленной свиной тушей, но, право, что за глупости? Георг ухмыльнулся, принявшись с усердием тушить окурок.       — Нет, никогда.       — Я вырос в деревне в Нижней Баварии, недалеко от Чешской границы. Мне поручали забивать скот. Там нужна некоторая сноровка, чтобы животное умерло сразу, от одного удара.       Он выдержал небольшую паузу. Фон Эшенбах откинулся на кресло и притих. Циммерман продолжил:       — А теперь попробуйте представить, как вы проворачиваете в мясе штык, но медленно. Иногда хрустят кости, если попасть между ребер. Поднимаете винтовку, с нее сползает тело, уже обмякшее, и этот глухой звук. Шлеп! Или стреляешь… Мертвый падает с лошади, метрах в пятидесяти, сквозь залпы, топот копыт и ржание почти невозможно услышать, но ты уже чувствуешь этот звук: шлеп!       — И больше ничего?       Циммерман вперил в Райнтхаллера страшный взгляд. Его глаза блеснули.       — Пойдемте, я Вам покажу одну вещь.       Он провел гостей в свой кабинет. Это была небольшая комната, единственным окном выходящая во двор; посередине ее стоял стол с небольшой печатной машинкой, бронзовая скульптура гончей на тяжелом постаменте, в котором угадывалась чернильница. Напротив стола висела карта, и документы, небрежно разложенные по тонким стопкам, заполоняли бархатную столешницу. Ниши в стенах занимали плоские, резные шкафы со стеклянными дверцами и множеством всякой всячины. Всякая всячина металлически поблескивала, бросала на стекло свои цветные отражения и иногда скалилась гнилыми зубами. Георг обратил на это внимание, стоило Оскару бодро достать с полки человеческий череп.       — Разрешите представить… Джорджи, это Оливье. Оливье — Джорджи! О, погляди, он очень рад.       В затылке Оливье зияла красноречивая дыра.       — Это от штыка? — поинтересовался Георг.       — От сабли, — ответил Генрих. — Вроде той малышки на стене. Хотите взглянуть на гравировку?       «Малышка» когда-то принадлежала кирасиру, была почти метровой и чертовски тяжелой. Георг провёл пальцем вдоль ее острия и больно порезался.       — Хорошая сталь, — тихо выругавшись, он приложил палец к губам. — Ave, Caesar, morituri te salutant, значит…       — Иронично, правда? До сих пор острая, а ее первый хозяин, поди, уже сгнил. Но подойдите сюда, у меня есть кое-что более интересное, — Генрих принялся возиться с замком от нижней дверцы одного из шкафов, глухой, без резьбы, и слегка поцарапанной. — Оскархен, ты тоже взгляни.       — В этой кунсткамере есть вещи, о которых я не знаю?       — Я расскажу историю, но она будет короткой, — Циммерман достал из шкафа небольшую широкую колбу. — Десятого октября, ровно тридцать лет назад, около полудня, одна орлеанская мразь застрелила нашего командира. Исподтишка, как собаку.       В мутной желтоватой жидкости что-то плавало.       — Тогда мне казалось, что я нашел его. Убийцу. Теперь я не слишком уверен, что это был именно он, но история есть история…       Циммерман поставил сосуд на стол.       — Матерь божья, это?.. — Райнтхаллер принялся разглядывать экспонат, борясь с отвращением.       — Его глазные яблоки. В яблочном бренди! — полковник захохотал. — Дряннющее пойло.       — Ты выдавил их, когда он еще был жив?       Фон Эшенбах интересовался спокойным голосом; выходки товарища не слишком холодили его кровь.       — Этого тоже… Никому не следует знать. Впрочем, я вам ничего и не показывал, верно? — дождавшись, пока фон Эшенбах налюбуется, Циммерман аккуратно поставил устрашающий трофей на место и защелкнул замок.       — Я правильно понимаю, Вы их вырвали? Сами? — Райнтхаллер почувствовал неприятные мурашки, прошедшие по спине.       — Молодым людям, вроде Вас, конечно, тяжело такое вообразить. Но тогда, тридцать лет назад, была бойня, и я б этом даже не задумался.       Оскар медленно обошел зятя со спины, резко щелкнул челюстями Оливье над его ухом и захохотал. Георг дернулся.       — Думаю, на сегодня Вы рассказали достаточно, — он нервно рассмеялся.       Город медленно погружался в сумерки. Райнтхаллер запахнул шубу крепче обычного.       — Джорджи, ты покажешь мне ваш дом?       — Конечно. Это в сторону старого северного кладбища. Я думаю, мы даже можем заглянуть внутрь.       Фон Эшенбах удовлетворено покручивал ус. Он бросил негромко, как бы между прочим:       — Эта колба с глазами… Признаться, он меня даже удивил.       Райнтхаллер остановился и строго посмотрел на тестя.       — Надо быть больным на голову… больным на голову ублюдком… — пробормотал он, как вдруг почти закричал. — Вашу ж мать, как мне это нравится! Нет, Оскар, вы только подумайте, какое извращенное изящество! Герр Циммерман… Он мне определенно, определенно очень нравится.