Система добычи. Железо и золото

      Близилась рождественская ночь. Город принялись украшать за месяц до праздника, и теперь он блестел весь, как огромная елочная игрушка. На больших проспектах, вдоль линий конок, вывешивали гирлянды из маленьких, сверкающих фонариков. По вечерам их зажигали; трамваи и экипажи разъезжали наряженными, кто во что горазд, и сияли витрины всех возможных лавок и лавочек, сплошь в подсвечниках и лапнике. Хозяева булочных, бакалейных, табачных магазинов выставляли между товарами деревянные статуэтки с Мадоннами и святыми, любовно раскрашенные и покрытые блестящим лаком, всякую мишуру подле них и вокруг, сверкающие шары и белую вату; на Мариенплац, на Каролиненплац, тут и там в районе Старого города, как грибы после дождя, появлялись вдруг ларьки с горячим шоколадом, жареными каштанами и ароматными штолленами.       Предпраздничная суета всегда была особенной. Текущие дела следовало как-нибудь логически завершить; как назло, они никогда не завершались в срок, а рождественская гегемония обращала любой светский раут в вакхическую пляску.       В это время Георг Райнтхаллер возвращался домой поздно, весьма часто выпивши. Не то чтобы он испытывал тягу к тому, чтобы пить, но чувствовал, как того требуют обстоятельства; подчас, когда он уходил без Керстин, она ласковым голосом просила его:       — Пожалуйста, я хотела бы видеть тебя не позже двенадцати.       — Я вернусь в половине первого. Ты сама знаешь, как бывает на этих вечерах.       Он действительно не планировал задерживаться, во всяком случае сегодня. Нужно было заглянуть еще к Грассу, юристу; это не должно занять много времени — так думал Георг, и вышел от него лишь к девяти. Грасс бодро разливал бренди, все то время, пока они разговаривали, он имел манеру наполнять широкие, пузатые стаканы больше чем наполовину. Глаза Георга нездорово блестели. Ему нужно было на улицу, определенно; вязкое ощущение подкатывающей тошноты и душная, прокуренная квартира юриста начинали отвратительно действовать на его самочувствие.       Он двинулся вдоль улицы, огибающей Фрауэнкирхе и примыкающие к ней площади, стараясь раствориться в их суете и веселом гомоне. Мимо бодрым шагом прошла компания молодых людей; чему-то звонко смеялись ежащиеся от мороза молоденькие фройляйн в узких, подпоясанных пальтишках. Райнтхаллер замедлил ход. Теплое дыхание растворялось в стылом воздухе едва заметным паром. Он остановился напротив магазина игрушек, устало глядя на собственное отражение в его стекле.       Нужно будет купить подарки детям. Что-нибудь хорошенькое и полезное для Константина и Ойгена, вряд ли, конечно, здесь. Ойгену то, что скажет Керстин. У нее всегда будто заготовлен список подарков, но если будет покупать она, то первым делом, конечно, пойдет в музыкальный на Адальбертштрассе. У них и так пол дома в партитурах, которые открывались дай бог пару раз, пожалуй, стоит выбирать получше. Марике — огромную фарфоровую куклу с лоснящимся париком, с кудряшками, в бирюзовом чепце и туфельках, чтобы почти как настоящая девочка. В ближайшее время, не сегодня, но у него еще будет пара дней, неделя до рождества, чтобы привести дела в порядок и заглянуть в магазин игрушек, конечно же. Взгляд Георга бегал по витрине, не задерживаясь ни на чем, спешно и пьяно. Какой-то зазевавшийся проходимец толкнул его в плечо.       На пороге своего дома он словно очнулся, разбитый и вымотанный. Он мерз уже давно, кажется, но кровь, разгоряченная алкоголем, не посылала в голову чувства холода. Георг застыл снова, в прихожей, в верхней одежде, устало опустился на кушетку. Услышав, как щелкнул замок, подбежала гувернантка.       — Герр Райнтхаллер, вас ожидают, — пробормотала она. — Давайте пальто, я повешу…       — Кто? — как-то несвойственно громко и зло спросил он.       — Он сказал, что не застал вас в конторе, и что дело немедленное, — начала запинаться она виноватым тоном. — Я хотела сказать… Герр Сакс…       — Какого дьявола он забыл в моем доме?       — Я подумала, что если это действительно срочно… Мне казалось, я не могу его просто выпроводить, он уверял… Вам, возможно, действительно нужно с ним поговорить. Хотя, конечно, как сами решите.       — Где Керстин?       — Уже легла.       — А дети?       — У Ойгена экзамен по сольфеджио завтра, когда я принесла ему вечерний стакан молока, он еще готовился. Константин, кажется, еще не спит, он вышел, когда Ваш гость… Марику я уложила, можете быть спокойны.       — Сакс, где он сейчас?       — Они с Константином сидели в ореховой гостиной. Я вынесла кофе…       Мысли, которые занимали сейчас Георга, были сбивчивы; злость сквозила через каждый его вопрос. Какого дьявола, какого дьявола, какого дьявола! Даже если он вышел из конторы на полтора часа раньше обычного, даже если половину дня, до обеда, провел на бирже, какое право Сакс имел настолько бесцеремонно прийти и дожидаться его дома? В ореховой гостиной Георга застала идиллия. Константин, его старший сын, сидел, по глотку отпивая остывшие сливки, и увлеченно слушал Карла Сакса. Во всяком случае Георг отчетливо, еще до порога комнаты, до блестящей низкой ступеньки перед входом, услышал хорошо ему знакомый, выразительный баритон.       — Я уже было потерял надежду, что застану вас до полуночи! — всплеснул руками Карл, увидев Райнтхаллера в дверях.       Георг подумал, что вид у него, должно быть, взъерошенный. Он почувствовал, как на виске слегка дернулась тоненькая жилка, но постарался сохранить спокойный взгляд и лишь громко выдохнул.       — Папа! Вы собираетесь производить оси на новые локомотивы? Это из-за тех простаивающих цехов?       — Ш-ш, малой… Нам с твоим отцом еще нужно поговорить.       Георг ласково потрепал парня за волосы, опустил тяжелые красные ладони на его плечи и серьезно сказал:       — Пожалуй, ты уже должен быть в своей кровати. Мы потолкуем, а ты пока готовься ко сну, ладно?       От отца привычно пахло едкими сигарами и совсем немного спиртом. Константину было четырнадцать; он любил подслушивать разговоры взрослых, во всяком случае часто это делал. Райнтхаллер знал, что такие вещи свойственны его возрасту, и обычно не противился порывам сына. Вряд ли он смог бы что-нибудь наболтать, к тому же, был обыкновенно внимателен и молчалив. На некоторых переговорах Константину даже позволялось присутствовать… На некоторых, но точно не на этих.       — Ну, нет… Разреши мне с вами остаться. Это дела семьи, я тоже хочу знать.       — Конечно, ты должен знать, — уверенно вмешался Сакс. — Я уверен, если ты послушаешься отца, он обязательно все тебе расскажет. Но ты уже клюешь носом, поэтому отложим это на потом, договорились?       — И вовсе я не клюю носом! — обиженно воскликнул Константин, но послушно взял свою чашку и поплелся в сторону спальни.       — Будь умницей, ладно? — ласково произнес Георг.       — Спокойной ночи, — опомнившись, пролепетал он уже на выходе из комнаты, недовольно потирая глаза.       — Вот и славно, — удовлетворенно произнес Карл и заломил запястье, так, что оно хрустнуло.       — И какое же у вас ко мне дело, что это не могло подождать до завтра? — осклабившись, поинтересовался Георг.       — Может, попросите у прислуги еще по чашке кофе? Сядете, мы все спокойно обсудим…       — Увольте. Вашей наглости мне хватит и без этого.       Георг плюхнулся в кресло и принялся растирать виски. Каждое слово тотчас отзывалось в нем головной болью. И почему именно сегодня, когда у него просто не хватит сил поставить Сакса на место?       — Я могу уделить вам десять минут, — продолжил он. — Ровно десять, и я захлопну за вами входную дверь, поэтому говорите быстрее.       — Мне потребуется пятнадцать, — спокойно заключил Карл, навалился на стол с локтями и собрал руки в замок. — Думаю, вы успеете закурить.       И почему только у Сакса такой громкий, поставленный голос?..       — Прежде всего вы объясните, — совершенно безразличным тоном продолжил он, — почему в такое время, прямо перед Рождеством, в мое ведомство заходит г-н Циммерман и ставит ультиматум… Исходя из которого, кажется, я должен побегать.       Георг посмотрел на гостя самым страшным взглядом, на который был сейчас способен.       — Вы могли бы спросить это лично у Циммермана. Хотя, смелюсь предположить, вы побоялись, — одним из беспрецедентных навыков Райнтхаллера было умение заставить собеседника чувствовать себя неловко. — Дальше.       — Это разумеется. Если бы, конечно, я понятия не имел, что придется побегать ради вас!       — Так извольте это сделать.       Георг придвинул к себе стоявшую на столе пепельницу и не торопясь закурил. Это было скверной идеей; тошнота начала ощущаться только сильнее.       — Видите ли, в чем загвоздка… У меня совершенно нет на это времени. Но, шутка ли! Я ничего не смог возразить, когда лично Циммерман, боевой командир, герой своей страны, одним словом, уважаемый человек, приказным тоном попросил оказать в вашу пользу совсем не мелкую услугу. Может, для вас это и в порядке вещей, но лично мне очень не нравится, когда меня заставляют лизать кому-то зад.       — Я проведу вам маленький экскурс в сложившуюся ситуацию, — начал Райнтхаллер бесплотным, монотонным голосом. — Заводы Курта и Штойбена не включили в список поставщиков только потому, что они больше не принадлежат, собственно, Курту и Штойбену. И руководство эрзацмагазинов… Оно приняло такое решение аккурат перед тем, как два из трех королевских армейских корпусов поставили на перевооружение. Это дурно пахнущая, слегка политическая интрижка, из-за которой я теряю парочку своих активов и десять процентов от всей причитающейся мне прибыли. Я всего лишь использовал единственно действующие в политике методы, и вам пора бы уже перестать этому так сильно удивляться.       Георг знал, что звучит надменно. Обычно он получал удовольствие, смакуя свою тактику ведения диалога, но только не сегодня, когда голова раскалывалась, а еще не до конца выветрившийся бренди подмывал перейти с Саксом на «ты» и высказываться куда более примитивными словами.       — Джорджи, дорогой мой друг! — нарочито громко сказал Карл и опустошил, наконец, свою чашку с кофе. — Я полагаю, вы так себе представляете теперь статус наших отношений? Так вот, дорогой мой друг, я хочу сказать… Позволь называть тебя по имени, ладно? Что уж мы, в конце-концов!       Сакс, эта блохастая тощая скотина, просто не мог первым позволить себе подобную фамильярность. Он не имел никакого права, но все же сделал это.       — Когда ко мне пришел Циммерман, стоит отдать ему должное, он сделал это тихо. Я, может быть, готов был слегка прогнуться и засунуть свою невежливость себе в задницу. Конечно, я не сделал бы тебе одолжение точно в срок, потому что для этого мне нужно было бы тут же вскочить и заниматься решением твоих проблем, но, во всяком случае, я начал бы. Однако не проходит и нескольких дней… Меня, как нагадившего щенка, отчитывает уже фон Фейербах, отчитывает при Шлоссе, и вся эта интрижка начинает, как ты там выразился? Смердить дерьмом.       — Дурно пахнуть, — перебил его Георг.       — Один дьявол, смердить дерьмом. Знаешь, что Шлосс думает по этому поводу? О, нет, конечно же, тебе это неинтересно, потому что тебя это не касается.       — Шлосс тебя отымеет, и повышение, о котором ты, смею предположить, мечтал, не светит тебе еще пару лет, — на этот раз Георг не стал скрывать распирающее его зубоскальство. — Возможно, он даже это озвучил.       — В точку, твою ж мать! И знаешь, о чем я подумал?       Райнтхаллер ухмыльнулся, мерзко и пьяно.       — Ну?       — Раз уж ты переложил на меня ответственность… Сколько, говоришь, ты теряешь прибыли? Мне интересно знать все убытки, до последнего пфеннига. Что-то мне подсказывает, раз уж ты решился привлечь к этому штабистов, сумма нарисовывается круглая, и…       — Рожай уже, — Георг беззвучно рассмеялся, обнажив желтоватые десны.       Закуренная сигара окончательно потухла в его руках и отдавала теперь гадостным душком залежавшейся пепельницы. Сакс поморщился и принялся нервно хрустеть костяшками пальцев.       — Возможно, ты прав, и Шлосса мне не сдвинуть в ближайший, скажем, год. Хотя это еще под вопросом… Но я ради тебя и пальцем о палец не стукну, если, конечно, ты не соизволишь немного поспособствовать мне с одной неурядицей.       Способствовать Райнтхаллеру не хотелось. Прижать бы сейчас, настоять на своих интересах — другое дело. Особенно, если это отсрочило бы приход Карла на место управленца. Георг рассчитывал, что у него в запасе минимум полгода, чтобы подтасовать карты и поставить на место директора баварской железной дороги кого-то из своих людей, кого-то лояльного, отходчивого и готового плясать под его мазурку. Найти оборотливого конкурента, пока всем дирижирует Шлосс, по крайней мере, можно. Любой вариант выглядел лучше, чем монополия Сакса. Монополия Сакса будет представлять из себя постоянную величину, если, конечно, Георг в нем не ошибся, что вряд ли: он редко ошибался в людях, если речь заходила об их способностях управлять чем бы то ни было. Сейчас в Байрише Штатзайсенбаннен творилось подобие локального ада, возглавляемое предсказуемым и понятным, как простейшая арифметика, чиновником. Сакс приведет этот маленький адок, возможно, к некой системе, но она будет функционировать по тем правилам, которые окажутся ему удобны. И когда уже, черт побери, он перестанет заламывать пальцы?       — Тебя совершенно не волнуют меры, которые применят к тебе военные?       Сейчас, именно сегодня, у Георга не было никаких сомнений в том, что Сакс прогнется. Побрызжет слюной; сгоряча, может, даже озвучит парочку угроз, но, в конечном счете, прогнется.       — Военным на нас плевать. Я слышал, Циммермана скоро назначают бригадным генералом. Еще прошел слушок о его свадьбе с крестницей, у нее, говорят, сейчас положение интересное, хотя папаша девчонки против… А фон Фейербах разгребает в суде свои аферы с городским казначейством. Это для справки, ты, конечно, не слышал, потому что он слишком хорошо заминает это дело.       — Ты про аферы только что придумал, вспоминая свою карьеру на бирже? Или говоришь про очередной конфликт с муниципалами, каких у него десятки? Ему эта дрянь выеденного яйца не стоит.       — Триста пятьдесят тысяч, которые он прожрал и даже в виде скупых дивидендов не выплевал, по-твоему, выеденного яйца не стоят? Или ты питаешься яйцами Фаберже?       Кажется, Карл был способен на остроумие. Впрочем, ситуации это не меняло.       — Откуда такая сумма?       — На какую дрянь он ее спустил, я понятия не имею, а что до чисел, это Феликс проболтался. Ты не встречался с ним лично?..       Имя Феликса Эйхорна всплывало между ними в последнее время подозрительно часто. Георг был слегка обескуражен, но выражение его лица ни на секунду не изменилось.       — Извини, но звучит как отборная химера.       — Многие полагали, что Феликс — наймит фон Фейербаха, и это правда. Он знает о всех его делишках изнутри. А еще он редкий болтун с обостренным чувством собственного превосходства. Мог бы поинтересоваться.       — Так что, в конечном счете, ты пытаешься доказать? — Георгу начинала наскучивать эта полемика.       В положенные десять минут разговор уже не уложился. С каждой новой фразой присутствие Карла раздражало его все больше. Как и его манера постоянно щелкать пальцами. Отвратительный звук.       — А то, что фон Фейербах, протекцией которого ты покрываешься, думает сейчас не о тебе, а о своем портфеле, который ему, кажется, придется сплавить по дешевке, чтобы занести наличные прокурору. О том что Циммерман, который готов ради тебя трепать мне нервы, перестанет это делать, как только его заездит молоденькая женушка или он войдет в новые полномочия. Поверь, имитировать перед Шлоссом бурную деятельность проще, чем кажется, можно даже не шевелиться. Но вместо этого у нас есть перспектива неплохо посодействовать друг другу.       — Озвучивай свои условия, если так хочешь, но я ничего не обещаю. Если предварительный отказ тебя не устраивает.       Тошнота почти отпустила, но сил на новую колкость Георг уже не находил. Хотя было ли это необходимо? Он всегда производил впечатление человека тихого и вел дела, стараясь не производить лишнего шума. В конечном счете, разве какой-то финансист, жалкий биржевой выскочка заслуживал стать его головной болью?       — Цены на железную руду не поднимались за последние полгода-год, разве что незначительно. Поправь, если я ошибаюсь.       Георг молча и не слишком выразительно кивнул. Карл продолжил.       — Я занимаюсь сейчас закупками локомотивных осей на класс Бн-два и один-Эр-Дн-шесть. Вагоны-тендеры для товарняков из числа последних, поставленных на конвейер, проще говоря.       — Я имею представление, — сделал ремарку Георг.       — Прекрасно. Так вот, это прелюдия. Дело в том, что наш поставщик со следующего года запрашивает на пятнадцать-восемнадцать процентов больше с каждой комплектующей. Я просмотрел все заявки на подобные подряды за прошлый год, вычел из суммы госзакупки таксы за работу чиновников, жрущих с этого потока, и пришел к нехитрому выводу, что актив с пассивом не сходятся. При том, однако, я не могу потребовать с государства новый тендер без активного вмешательства Шлосса.       — Хочешь сказать, текущая заявка покрывает ваши расходы, но только на бумаге?       — Зришь в корень. А с учетом того, что сырье не подорожало, сроки не поменялись, можно сложить дважды два и понять, что поставщика не устраивают дивиденды, которые ему полагались все это время. Я предположил, что это связано с медленной сменой руководства, даже, смею заявить, что знаю человека, с чьей подачи…       — Ближе к сути, — коротко перебил Георг, наконец оставив потухшую сигару украшать пепельницу.       — Мне нужен подрядчик, согласный работать по старому прейскуранту. Я оплачу расходы на покупку патентов из собственного кармана, это порядка восьмидесяти тысяч на сцепные колесные пары, около сорока восьми за бегунок и пятьдесят три за поддерживающие оси. Производство можно запустить в течение трех месяцев, если постараться, крайний срок — четыре месяца, поэтому ответ мне нужен сейчас.       — Ты, кажется, выжил из ума. У меня нет простоев на заводах, которые для этого пригодны. Это если хочешь принести Шлоссу отчет в письменной форме, можешь так и записать, я выдам свой автограф. А устно передай, что я подотрусь его старыми чеками, вот и весь разговор.       — Спешу огорчить, Шлосса поставщики интересуют в последнюю очередь, и я скорее поднесу ему навоза на лопате, чем стану расписывать, почему мы сменили паршивенький придаток производств Маффая на «Райнтхаллер Шталленверк». Мне, по большому счету, все равно даже на то, кому ты можешь перепоручить производство, теоретически…       — Вы хотите закупаться не у Маффая? — Георг решил не скрывать своего негодования.       Йозеф Маффай распространял обширное влияние на рынок локомотивных производств, ибо сам же его, по сути, и создал. Такая картина, во всяком случае, обстояла по всей Баварии. Райнтхаллер редко отказывался от предложений государственников, но то, что озвучил Сакс, переходило границы разумного. Относительно своей отрасли Георг давно составил представление о том, где чей ломоть пирога, и совершенно не собирался посягать на чужое.       — То производство, на которое Маффай перенаправляет подобные мелкие заказы, я повторюсь, всего лишь занюханный придаток концерна. С него не убудет, — поспешил заверить Карл, но не успел продолжить мысль.       Георг вдруг вскочил и треснул ладонью по столу со всей силы.       — Ты, может, считаешь меня кем-то вроде местных третьеразрядных чиновников, — начал он, шипя сквозь зубы. — Только, в отличие от тебя, я не хлебаю с ними из одного корыта! Хочешь предложить сделку, валяй, но я не собираюсь спонсировать тот хлев, который вы устроили из Байрише Штатзайсенбаннен, чтобы ты сохранил свою ничтожную долю.       Сакс медленно поднялся из кресла, слегка попятившись и выставив вперед руки в примирительном жесте.       — Я ни пфеннига не получу за это, Джорджи… Дело не в этом. Я знаю, ты думаешь, все чиновники под моим управлением только и делают, что растаскивают казенные средства, но ты знаешь, все слегка сложнее.       Райнтхаллер напрягся весь, как натянутая жила. Он посмотрел Саксу в глаза свирепо, не мигая.       — Прекрати называть меня «Джорджи». Мне нет дела до денег, которые пошли по чужим рукам. Я знаю, как сыто и жирно можно работать, если правильно направлять запрос в королевское казначейство, не стану лицемерить.       — Я не понимаю тебя. Какие тогда проблемы? — Карл развел руками; вся его богатая мимика выражала искренний, полный недоумения вопрос.       — Осмелюсь предположить… Самое логичное, что пришло мне в голову, и не думаю, что у тебя найдется, чем возразить. Самое логичное — ты пытаешься оставить на прежнем прикорме тех, кто тебе выгоден. Шлосс ненавидит тебя, во всяком случае, пытается отстоять свою позицию, и потому в первую очередь лишит пассивного дохода преданных тебе людей. До тех пор, пока они не переметнутся на его сторону, или скажем… Возможно, у него есть еще какие-то методы воздействия, завязанные на этих средствах. Ты прав, все может быть чуточку сложнее, но суть я передал. Мне выгодно присутствие в этом уравнении Шлосса, и поэтому я не стану тебе способствовать.       — В таком случае, я оставляю за собой право не отстаивать твои интересы, — Карл произнес это угрожающе спокойно, процеживая сквозь зубы. — Тебе выгоден Шлосс, что ж! Можешь попробовать допроситься у него. Он хренов старый кретин, к тому же тяжело страдает подагрой и камнями в почках. Это сказывается не только на его работе, но и на отношении к людям, поверь на слово. Я капитулирую, но мне терять нечего. В отличие от тебя.       Георг сел в кресло, вновь закурил и задумчиво умолк.       — У тебя с собой документы? — после продолжительного молчания произнес он.       Сакс сверкнул бледными глазами. Мгновение спустя он выложил на стол черный потрепанный дипломат.       — Минуту.       — Я принесу из кабинета чистую бумагу, — пробормотал Райнтхаллер и удалился, выдыхая густой дым.       Когда он вернулся, Сакс уже успел любовно разложить на столе постановления и контракты.       — Что там такое? — спросил он, глядя на две увесистые папки, которые Георг держал под мышкой.       — Номенклатура цехов номер девять и номер семнадцать. Тебе на ознакомление, — он протянул папки Карлу. — Там производили похожие позиции, но для локомотивов предыдущего поколения.       Мужчины погрузились в чтение. Райнтхаллер периодически выписывал на чистый лист некоторые цифры и занимался подсчетами.       — Ты уверен, что Маффай закроет на это глаза? — вдруг спросил он.       — Вся эта самодеятельность на моей ответственности, — поспешил заверить Сакс. — Ты можешь не беспокоиться.       Пазл раскладывался в его пользу. Сакс был неглуп, мимо него не мог ускользнуть тот факт, что заводы Курта и Штойбена находились в состоянии частичного простоя последние несколько лет. Кроме очевидной потери крупного заказа, Райнтхаллера интересовало, чтобы эксплуатировать производства начали безотлагательно — в противном случае они неумолимо превратились бы в убыточный балласт. Промышленник отложил карандаш и документы. Требовалось не слишком много времени, чтобы все взвесить.       Георг не любил идти на уступки. На одной чаше весов лежали его принципы, и все было бы гораздо проще, если бы на противоположной не лежала прибыль.       Какую выгоду, в конечном счете, он получил бы, отсрочив приход Сакса в кресло Шлосса? Она эфемерна, точнее говоря, ее почти невозможно досконально просчитать. Райнтхаллер любил подсчеты, любил осязаемые цифры. Осязаемые цифры давали низкую погрешность и почти никогда его не разочаровывали. Карл сверлил его взглядом акулы, взглядом дельца, которому недостаточно было просто пригрозить. Георг чувствовал — он не первый, кто давил Сакса своим положением в обществе, иначе тот не смог бы давать такой стойкий отпор. Аргументация, которую он приводил, импульсивная, в целом, оказалась на сегодняшний день даже слишком верной.       — Я потребовал немедленного решения касательно своей просьбы, ты, конечно, тоже, — Георг вновь покрыл лицо маской спокойствия и облачил голос в привычный монотонно-безразличный тембр. — Хотя, должен сказать, мне необходимо время. Переговорить с юристом, уладить все на бумаге.       — Ты можешь сменить предварительный отказ на предварительное согласие, — узко улыбнулся Карл, очевидно, так же вымотанный переговорами. — Я полагаю, так должна работать дружба, верно, Георг?       — Партнерство, — в последний, возможно, раз за вечер осадил его Райнтхаллер.       — Как хочешь! — Карл рассмеялся.       — Сто восемьдесят одна тысяча за патенты авансом, и я, пожалуй, буду называть это дружбой, если тебе так нравится.       — Мой банковский представитель заедет с наличными в понедельник. Этого будет достаточно?       — Вполне.       — Выходит, мы можем выпить за удачное заключение сделки? — Сакс расплылся в победоносной улыбке.       — Бокалы позади тебя, — Георг небрежно махнул рукой в сторону серванта с узкими стеклянными дверцами. — Там, кажется, оставался коньяк и виски. Сам выберешь. И разлей, будь добр.       В третьем часу ночи Георг тихо вошел в спальню Керстин. Он приоткрыл тяжелую дверь без шума, и аккуратно ступил на скользкий паркет. Как назло, половицы поскрипывали, отзываясь на каждый его шаг, медленный и тяжелый. Прямо за окном слабо искрился высокий чугунный фонарь, и крупные снежинки неспешно кружились в его теплом свете.       Георг опустился на самый краешек кровати, укрытой пышным балдахином и склонился осторожно, чтобы поцеловать супругу. Керстин повернулась к нему тут же, ясно смотря ему в лицо.       — Ты не спала?       — В последние недели я страдаю от бессонницы, Джорджи.       — Только не говори, что ждала меня, — он сдавил внутри себя влажный, грудной кашель.       — Сколько раз я просила тебя вернуться пораньше?.. Боже, неужели это так сложно, так неважно… — простонала Керстин тихо и приподнялась на кровати.       — Душа моя, ты же знаешь. Скоро все закончится, я возьму отпускные на праздники. Сейчас такое время. Много работы.       — Я почти не вижу тебя, — эта фраза сорвалась с ее уст тщетным упреком, пусто и бестелесно.       Георг провел ладонью по ее щеке, нежно, но неуклюже, закладывая за ухо пушистые, растрепанные волосы.       — Пожалуйста, не сердись. Я знаю, я виноват, очень виноват. Скажи, что я могу сделать?..       — Я не сержусь, Георг. Я устала. Мне тошно от этого всего…       Он поцеловал ее лоб, шею, отрывисто, совсем некстати.       — Ты опять пьян?       Керстин сказала это все тем же упрекающим тоном, но теперь в ее голосе зазвучало отвращение.       — Раньше ты не говорила об этом так, — низким, тяжелым голосом возразил Георг, прижавшись к ней и гладя ее предплечья.       — Прекрати. Перестань, это гадко.       Он отстранился. К горлу подкатил ком, и едкое чувство неприязни к самому себе затеплилось где-то глубоко в его груди.       — Иди к себе, — устало попросила Керстин. — Мне хватит на сегодня.