Система добычи. Железо и золото

      Ойген Райнтхаллер вышел во двор их с семьей нового дома, лег на начавший уже таять снег и не двигался с места. Он смотрел, редко моргая, на небо, бледное, подернутое тонкой пеленой облаков, на куцые стаи птиц, и слушал ровный шум города. На порог вышел его отец.       — Ну и ну, — пробормотал Георг. — Тебе не стоит так сильно обижаться.       Ойген фыркнул.       — Ладно, я не могу тебя отговаривать. Но все-таки, может быть, ты поднимешься?       Парень промолчал. Георг подошел и демонстративно лег рядом, скрестив на груди руки.       — Я же сказал, я не зайду в этот дурацкий дом, пока здесь не будет моего фортепьяно, — в очередной раз выразил свое негодование мальчик.       — Ты же знаешь, оно будет стоять в твоей новой комнате через день к полудню, — ласково произнес Георг. — Инструмент нужно будет настроить после переезда, помнишь, ты сам говорил? Я вызвал мастера. И мы не смогли бы привезти все вещи сразу!       — Лучше бы тогда и меня оставили, — буркнул Ойген. — Вообще-то никто не спрашивал, хочу ли я уезжать. И мне здесь не нравится.       — Только из-за фортепьяно?       — Не-а. Мне вообще ничего здесь не нравится, — парень насупился и впервые за все время разговора посмотрел на отца. — Франци и Арно раньше жили от нас через квартал, а теперь что? И мне придется ездить в музыкальную школу на полчаса дольше.       — Ты ведь даже не поднялся дальше первого этажа!       Ойген закинул ногу на ногу и принялся стряхивать снег с ботинка.       — Да какая разница, — произнеся это, он замолк.       Максфорштадт звучал иначе, чем район, где они жили раньше. Конка стучала ближе, и воздух отчего-то казался теплее. Проезжая часть, где-то там, за фасадом особняка, гудела приятно и суетно, и полуденное солнце, зимнее, низкое, заливало светом крыши домов.       — Снова слушаешь? — немного помолчав, тихо спросил Георг.       Он сам вдруг затаил дыхание, и выражение его лица стало задумчивым.       — Эта улица шумит иначе, — щурясь от яркого света, ответил Ойген и прикрыл глаза. — Из-за булыжной мостовой. Лошадей больше. И сойки кричат, слышишь?       Георг не различал голосов птиц. Он даже не знал, по совести, как кричат сойки, но кивнул, молча, стараясь уловить их пение.       — Пап, а ты когда-нибудь видел у нас соек? — шепотом спросил мальчик.       — Здесь парк рядом. Поэтому, наверное. У нас — никогда. Давно не замечал их в городе.       Становилось сыро и зябко, но отец так и не сказал ничего назидательного. Еще несколько минут назад Ойген решил, что будет валяться в снегу назло, пока его не вытащат силком: после этого, кажется, будет повод уйти наверх, закрыться в какой-нибудь из комнат и не выходить даже к ужину.       — Я все хотел спросить, — Георг первым прервал молчание. — Почему бы тебе не пойти и дальше в класс фортепьяно, в консерватории? Ты же очень хорошо играешь. Почему дирижерский факультет?       — Не знаю, как это объяснить. Как-нибудь, чтобы было понятно. Мне кажется, я не помещаюсь на фортепьяно.       — В каком смысле?       — Ну, представь его… Ширину? Не физическую, а ширину звука, вот. Даже не так, звучания. А потом ширину симфонического оркестра.       Кажется, Георг понимал даже лучше, чем его сын мог предположить. Он хранил глубоко в памяти фортепианные концерты, на которые ходил с матерью в детстве: небольшой зал, два рояля друг напротив друга. Пианисты с тонкими пальцами, в наглаженных фраках. Какова была ширина их музыки? Или вот, вспомнить хотя бы тот вечер, когда он впервые увидел фройляйн Кейн из оперы, она вышла тогда в партии Жизели. А в Байройте, в вагнеровском театре, где и рев одновременно нескольких валторн, и арфа, и скрипки?..       — Слышишь музыку только от оркестра, значит?       — Точно! Только от оркестра ее и можно услышать по-настоящему.       Ойген улыбнулся, но тут же притворился совершенно безразличным. В конце концов, он все еще хотел делать вид, что очень злится.       — Слушай, — вкрадчивым голосом начал Георг. — У меня уже вся спина мокрая, и уши замерзли. На самом деле, я готов поспорить, если ты пролежишь на земле еще минут десять, встанешь уже с простудой. И никакое фортепьяно послезавтра тебе уже не поможет.       Ойген приподнялся на локтях.       — Ну и что? — нагло парировал он.       — А то. Ты ведь не хочешь заболеть и пропускать музыкальную школу, скажем… Пару недель?       Парень вскочил, сунул руки в карманы и скорчил недовольное лицо. Георг продолжал лежать, спокойно, глядя на сына внимательными серыми глазами.       — А ведь маме тебя еще лечить.       — Ну и ладно.       — Ты обещал ей помогать. Сам знаешь, сейчас не лучшее время на нас дуться.       Георг поднялся, отряхиваясь и пытаясь сообразить, что сказать дальше.       — Ну хорошо. И что прикажешь мне делать? — Ойген стоял теперь с деланно скучающим видом, глядел на землю под ногами и ковырял снег носками ботинок.       — Например, ты поможешь мне и брату разобрать оставшиеся чемоданы. А потом, если хочешь, конечно, мы вместе испечем яблочный пирог, идет?       — Как бабушка готовила? — мальчик посмотрел на отца недоверчиво, смешно прищурившись.       — Пожалуй, можно и как бабушка. Я ведь хорошо помню рецепт, — улыбнулся Георг, отогревая дыханием замерзшие покрасневшие руки.       — Ла-адно, — упираясь ладонями в бока и широко растопырив локти, протянул Ойген.       — Значит, мир?       — Мир!       Мальчишка шмыгнул и резво побежал на крыльцо. Его горячее дыхание повисало паром в колком морозном воздухе.       — Это шестнадцатый? Что у вас с аварией? — истеричным, запинающимся голосом прокричал в трубку Эрнст Брандт, начальник одного из сталеплавильных цехов Райнтхаллера.       — Взорвалась подина печи, пролом в корпусе, у крайней к шихтовому двору… — связь прервалась.       — Вызывайте бригаду из медсанчасти, — гаркнул он на оператора.       Спустя несколько минут восстановить связь удалось.       — Там остались люди? Я спрашиваю, там остались люди?       — Да, будем выводить.       Время пролетало с огромной скоростью. Из пробоины в днище печи вытекал раскаленный металл. Огонь взвился наверх и перекинулся на крышу.       — Это шестнадцатый плавильный цех, Гархинг, Хохбрюкк. У нас взрыв, авария, — поступил звонок на телефонно-телеграфную станцию.       — Там уже подтвердили?       — Да, подтвердили, взрыв в подине печи там произошел. Так в управлении сказали.       Под сводами цеха разламывались напополам и с грохотом падали на пол деревянные перекрытия.       — Алло, это пожарная охрана? Меня хорошо слышно?       — Говорите.       — Выезжайте к плавильному цеху в Хохбрюкке, горит мартеновская печь, крыша и шихтовый двор.       Возня с диском номеронабирателя давалась Брандту тяжело: его пальцы дрожали и совсем не слушались. В попытках загасить огонь с наименьшими потерями прошел час. Точка невозврата была пройдена.       — Свяжите с головным управлением «Райнтхаллер Шталленверк». Нимпенбургерштрассе, четыре, — наконец отчеканил он молодой телефонистке.       Еще спустя пятнадцать минут телеграфировали на дом Райнтхаллеру.       «Пожар в шестнадцатом цеху точка ущерб критический десять человек тяжелом состоянии точка немедленно свяжитесь Брандт».       Георг ненавидел бланки срочных телеграмм. Эти тонкие полоски с машинным текстом, они выглядели тревожно, но в то же время обезличенно. Слова на них он всегда прокручивал в голове таким странным голосом, как из громкоговорителя, с помехами; но по ту сторону телеграфа все еще стоял несчастный, возможно волнующийся, возможно бьющийся в агонии живой человек.       Райнтхаллер перезвонил, незамедлительно и судорожно. К тому моменту шестнадцатый мартеновский цех походил на изрыгающееся и плюющееся жерло.       — У нас шесть человек угорело, — в который раз описав случившееся, тихо констатировал Эрнст Брандт. — Еще двенадцать-пятнадцать с серьезными ожогами.       — Как долго будут тушить? — сглотнув, выдавил Георг.       — Два, может три часа, не меньше. Туда не зайти. Температура внутри, как в преисподней.       Брандт не лукавил. Жар полыхающего здания чувствовался за треть километра.       — Я смогу быть на месте только завтра, Эрнст, — промолчав несколько секунд и нервно растирая виски, пробормотал Райнтхаллер. — Что там по нормам безопасности после пожара?       — Да, я думаю, можно приехать на следующий день, лучше к вечеру. Газы, пыль… Оно должно простоять хотя бы сутки.       — Я попрошу тебя дать официальный комментарий для прессы.       — Разумеется.       — Буду завтра с Бертольдом фон Ратом, — уведомил Георг, и голос его показался Брандту даже слишком спокойным. — С точки зрения инженера… Он оценит ущерб.       Следующего дня, в семь пополудни они прибыли в Гархинг.       Пожарная бригада оставалась на месте. С шихтового двора все еще валил едкий, зловонный дым; его густые клубы расползались вширь и ползли по земле. Цех, некогда краснокирпичный, весь почернел. Он стоял, надорванный, обожженный, словно циклопических размеров туша, которой надломили хребет и вспороли нутро. Райнтхаллер и фон Рат вошли под своды этой туши.       После пожара в воздух поднялась густая темная взвесь от окалины. Окалина хрустела под ногами; ею был усыпан пол, она лежала на тяжелых железных балках, провалившихся и изогнувшихся, на искореженных желобах, по которым еще пару дней назад тек раскаленный сплав.       Георг надсадисто закашлялся. Он дышал сквозь влажную марлю, но все равно чувствовал во рту тошнотворный привкус цинковой пыли и марганцевого раствора.       — Осмелюсь допустить, что технологию наварки подины нарушили, — осматривая место взрыва, предположил фон Рат.       — Сейчас это имеет мало значения. Меня интересует, возможно ли ее восстановить.       Металлические конструкции до сих пор источали жар. Сплав, находившийся в печи, растекся подле нее и застыл. Его казалось так много; он был хрупким, он был неправильной, уродливой формы. Совсем не то, чем он мог бы стать, если бы не этот взрыв.       — Я думаю, нужно разобрать все уцелевшие части, а печь придется устанавливать заново, с основания. Хотя мне слабо верится, что что-нибудь уцелело.       — Когда я узнал, что загорелась шихта, я понял, что у этого цеха не осталось шансов.       Поверженный Левиафан, незадачливое чудище! Или, может быть, Уроборос, которому наконец удалось пожрать самого себя? Порожденный огнем и человеческим тщеславием, погибший от огня… Неплохая идея для газетных заголовков! Общественность величала Георга «Гефестом нашего времени», но это, пожалуй, на взлетах. Она исполнит патетическую оду и про его кратковременное падение, можно не сомневаться.       — У нас по итогу восемь покойников, Георг, — задумчиво произнес фон Рат. — С живехонькими вдовами и ребятишками. И еще пятнадцать калеченных, ждущие своих страховых выплат.       — Я напомню своему финансовому директору внести это в издержки. Надеюсь, Брандт будет счастлив узнать о своей отставке.       Райнтхаллер сдавленно усмехнулся. Его пустили посмотреть на останки в качестве исключения: прокурору и комиссии по делам охраны труда дозволят сунуть сюда нос только завтра. Впрочем, отставка грозит Брандту при любом из возможных исходов; вопрос только в том, как Райнтхаллер будет выгораживать его на предстоящем суде, и грозит ли ему тюремный срок.       От каждого шага с едва различимым человеческому уху шорохом поднималась серовато-черная порошина. Георг соскреб ногтями тонкий слой золы: она поразительно быстро въедалась в кожу лица.       — Думаю, через полчаса нужно заканчивать осмотр, — засуетился фон Рат, что-то записывая в блокнот. — Здесь не слишком много вещей, которые осталось освидетельствовать.       Георг подсчитывал в уме убытки. Между делом он подумал, что ему, наверное, еще долго не захочется курить.       — Нам и нельзя быть здесь дольше. Иначе можно попрощаться со своими легкими, а у меня они и так ни к черту. Воздух загазован.       Эрнст Брандт — славный старик. Хорошо говорил вчера, очень взвешенно. Он не заслужил такого дерьма под конец карьеры, но тут уж ничего не сделаешь. Разве только… Возможно, прокурор мог бы помочь. Райнтхаллер виделся с ним, но, к сожалению для Эрнста, не пил с ним на брудершафт и не крестил его детей.       Фон Рат покинул Райнтхаллера, лишь только они оказались в центральном районе города. Он ехал дальше в западную его часть. Георгу хотелось умыться, сменить хотя бы пиджак; вместо этого он трясся в стареньком скрипящем дормезе, и пытался обтереть лицо носовым платком. Гарь оказалась приставучей.       Керстин выглядела равнодушной, когда узнала о пожаре. Может быть, Георг даже на нее сердился, хотя, разумеется, не имел права. Ее следовало отвезти в больницу и показать этих обожженных бедолаг, в волдырях, с лопнувшей кожей, которые не могут сейчас даже самостоятельно повернуться на кровати. Наверное тогда Керстин отнеслась бы к этому более серьезно, хотя хотел бы он на самом деле, чтобы она ахала и хваталась за сердце?       Георг не стал бы возвращаться домой сразу. Он решил это еще на полпути; ему нужны были деньги. Керстин, конечно, не отпустит его к барону. С недавних пор она на дух не переносит и самого Казимира фон Эстерхази, и всю родственную ему шайку-лейку, это можно понять… Да что там, Георг прекрасно понимал ее, но когда дело касается бизнеса, личная неприязнь не должна иметь никакого значения. У барона есть то, что ему нужно, он готов притвориться, что располагает чем-то, что нужно барону.       Именно с этой целью Георг поехал за Элизабет.       Все еще фройляйн и по-прежнему фон Брабант, Элизабет приняла его в небольшой гостиной, которая примыкала к кухне. Таким пустым ее особняк Райнтхаллер видел впервые.       Она не оторвалась от своих занятий, как происходило обычно. Надела передник поверх платья, устроилась в кресле напротив миниатюрного столика, закинула ногу на ногу и продолжила с усердием чистить столовое серебро.       — Располагайся. Я налью тебе выпить, если хочешь, только закончу с этой вилкой.       — Будь добра мне чертовой апельсиновой водки, если в той бутылке еще что-то осталось, — он указал на куантро, стоящий в серванте. — Только не слишком много.       Георг с улыбкой наблюдал, как Элизабет обслуживает кого-то сама. Это выглядело потрясающе интимно, почти непозволительно. Застать ее, не готовую к появлению гостей, но все равно по-хозяйски снисходительную, было, кажется, истинным проявлением дружеских чувств.       — Пока я еще не получил от тебя приглашение на свадьбу, позволь попросить о небольшом одолжении, — начал он аккуратно и безлично, как делал это всегда.       Элизабет сверкнула глазами и с раздражением швырнула вилку к остальной чистой посуде.       — Господи, Георг… Еще одно напоминание, и приглашения можешь не ждать. Хотя, кто знает! Можешь вообще его не ждать, глядишь, и спать спокойнее будешь, — процедила она больше устало, нежели со злостью.       — Ну-ну.       Райнтхаллер прищурился. Он совершенно не ощущал в себе сил начинать расспросы, да и надеялся, что дома у Элизабет не задержится. Вряд ли это было прилично.       — Что с твоим лицом? — ни с того ни с сего обратила внимание она.       — А с ним что-то не так?       Тон Георга был насмешливым. Элизабет молча наслюнила край полотенца и стерла с его щеки остатки сажи.       — Спасибо, мамочка, — он издевательски ухмыльнулся.       — Я уже ни в чем не уверена, — вздохнула фон Брабант. — Он не любит меня, Джорджи. Чем дальше, тем это становится все более очевидно.       — Разве это не было очевидно с самого начала? — новость явно не оказалась для Георга откровением.       — Это какой-то бред. Я словно нахожусь в бреду. Тебе кажется это нормальным?       — Хрестоматийный пример брака по расчету. Разве не за это ты и боролась?       Ну конечно. Неужели он выглядит как человек, который умеет утешать скучающих аристократок? Не любил, не любит, теперь это, оказывается, проблема. Элизабет все еще так молода! Не следовало и начинать думать иначе.       — Они влюблялись, все! — она посмотрела Георгу в глаза измученно. — Не проходило и пары месяцев… Меня готовы были носить на руках. Пресвятая Мария, я не чувствовала ничего, но ради меня готовы были броситься даже в огонь!       Он прокрутил в голове события последнего дня. О, прямо-таки в огонь? Ты так в этом уверена?..       — Как бы я хотела и теперь ничего не чувствовать, — закончила Элизабет и вновь принялась тереть посуду.       Иногда это бывает забавно, подумал Георг, даже приятно послушать от женщин о их заморочках. Они переживают за всякие пустяки, сами себе противоречат, не справляются с сущей ерундой! Вчера где-то в пригороде, в полыхающей кирпичной коробке умерло шесть человек, и еще двое — по дороге в больницу, вот, что целиком занимает сейчас его мысли. А у них на уме лишь любит или не любит, плюнет-поцелует.       — У тебя что-то случилось? От тебя разит не табаком, верно? — спросила Элизабет серьезно.       — Я с пепелища.       Словно в подтверждение своих слов, Георг закашлялся. Хорошо хоть не так сильно, как по дороге в город.       — Сгорел один из моих плавильных цехов, — уловив ужас, начинающий проступать на лице фон Брабант, закончил он.       — Черт возьми… — сконфуженно пробормотала она. — Ты не мог сказать раньше? Я надеюсь, никто не пострадал?       — Восемь человек погибло. Это меньше, чем в восемьдесят девятом, когда полыхали заводы Гольдшмидта, и чуть больше, чем пару лет назад у Хазенкампа, когда сталевары вывернули на себя котел с раскаленным железом.       — Джорджи, — Элизабет придвинулась к нему и нежно погладила по голове. — Ты справишься. Нет такой неприятности, с которой бы ты не справился, слышишь?       «Так точно, мамочка», — подумал Георг и сделал над собой усилие, чтобы отстраниться. Но ее слова грели; он ощущал потребность прижаться к ее груди, почти на физическом уровне.       — Вчера из меня вынули душу в собственном офисе, а уже сегодня, перед выездом на место, облепили газетчики, — монотонно перечислял он. — Даже не хочу знать, что об этом напишут. Всю дорогу я думал, как буду покрываться, а еще о том, что меня спасет только божье чудо. Но тут…       Георг встал из своего кресла и по-отцовски положил руки на плечи Элизабет.       — Но тут меня озарило, Эльза! Я поеду к фон Эстерхази, прямо сегодня. Это единственный выход. Придется ворваться без приглашения и немного смутить его бесконечный праздник жизни. Пройдусь по его паркетам в тех же ботинках, в которых топтался по пожарищу. Сделаю трагический вид, чтобы все поняли, как я очень, очень сочувствую тем беднягам, которые нашли там свою могилу…       — Я должна вызвать тебе экипаж? — перебила она, и в ее голосе проскользнуло недоверие.       — О нет. Видишь ли, в одиночку я могу разжалобить тамошнюю публику, но мне нужно взять в долг у барона солидную сумму. А барон хочет видеть тебя и увериться, что я веду с тобой назидательные беседы.       Элизабет явно опешила. Но она ведь понимала отчаянность его положения?.. Если нужно, он, разумеется, растолкует еще раз, но она ведь не собиралась ему отказывать, правда же?       — Можно, я еще раз все проясню. Ты предлагаешь, чтобы я елейно улыбалась и болтала с сынком барона, пока ты решаешь свои финансовые вопросы? Это, по-твоему, небольшое одолжение? — она разом переменила ласковое сочувствие на протест. — Черта с два.       Она встала из-за стола, попятилась, словно желая сбежать от этого разговора как можно дальше. На серванте лежал ее серебряный портсигар. Она вдруг посмотрела на него, быстрым движением распахнула крышку и закурила так, будто одна мысль о Каспаре могла лишить ее непоколебимой уверенности.       — Я понимаю, тебе сейчас очень непросто, — кивнула в сторону Георга Элизабет, переминаясь с ноги на ногу.       Вот так единодушие, провалиться ему на месте. Преогромное спасибо за одолжение, фройляйн фон Брабант!       — Я честно… Я очень ценю нашу дружбу, Георг. Но я не позволю использовать себя как инструмент. Кроме того, ты не думал, что случится, если Карл узнает?       Георг посмотрел на Элизабет сухо, исподлобья, и не раздумывая сказал:       — Ты ошибаешься, пытаясь преувеличить его ревность.       — Когда дело доходит до ревности, Джорджи, — она произнесла его имя с нажимом в голосе, — вы, мужчины, ревнуете из-за статуса, но не из-за любви. А мой статус не позволяет мне заискивать с Каспаром фон Эстерхази. И я не хочу больше говорить об этом.       Георг молчал какое-то время. Фон Брабант стояла, глядя на него разочарованно.       — Мне встать перед тобой на колени, или мы обойдемся без этой театральщины? О Эльза, прекрасный рыжеволосый ангел, ты была призвана спасти мою грешную душу в час судного дня, — прохрипел он издевательски.       — Можешь не пытаться, — отрезала фон Брабант.       — А знаешь что? Тебе может быть плевать, но ты вроде как должна обрадоваться, если твой хренов будущий муж возьмет на себя начальство над баварской железной дорогой…       Она удивленно вскинула брови.       — Но этого не случится, во всяком случае пока я должен ему здоровенный такой заказ, — Георг повысил тон, хотя знал, что несколько преувеличивает значимость своей работы. — Или сто восемьдесят тысяч, как вариант. Элизабет, милая, не найдется ли у тебя случайно эдак сто восемьдесят тысяч? Может, хотя бы сто пятьдесят?       — Он заплатил их тебе?       — Отдал почти на честном слове. Хотя мы и подписали контракт, но про патенты…       — Откуда? — изумилась фон Брабант.       — Из кожаного, мать твою, портмоне. Могу посоветовать тебе покопаться в его карманах на досуге, они у него очень глубокие, я уверяю.       Георгу казалось, что Элизабет готова сейчас зашипеть, как змея. Но вместо этого она лишь поправила прическу, села глубоко в кресло и изможденно откинулась на спинку. Райнтхаллер устроился напротив и постукивал длинными ногтями по деревянному подлокотнику, ожидая ответа.       — Знаешь, я думала, что перед собственной свадьбой буду развлекаться, — необычайно спокойно заявила она. — Но вы оба постоянно создаете какие-то проблемы.       Георг вздохнул. В сущности, он не мог ей ничего возразить.       — Я устрою тебе развлечения на любой вкус, Эльза. Но сегодня, пожалуйста, будь любезна, только лишь на пару часов… Надень свое лучшее платье и просто сделай то, что делаешь всегда. Ты ведь расшаркиваешься перед всеми этими отпрысками уважаемых людей буквально каждый вечер, разве я не прав? Я тебе клянусь, всем будет легче. Я решу сразу две задачки, отвезу тебя домой, и мы будем вспоминать этот день, как кошмарный сон.       — Когда настанет мой черед просить, я напомню тебе об этом кошмарном сне, ты уж не сомневайся, — съязвила Элизабет, но затем улыбнулась. — Можешь помочь мне дочистить эти вилки, пока я буду собираться.       Она вновь появилась в дверях гостиной через какие-то четверть часа, нарядная и приятно надушенная цитрусово-миндальным одеколоном. Наблюдая за Георгом, она не смогла скрыть ехидный смешок.       — Ты вообще когда-нибудь чистил серебро?       — А ты сильно удивишься, если я отвечу, что нет?       Георг наконец поднял на нее взгляд. Краем глаза он видел ее фигуру в переливчатом изумрудном платье и почувствовал знакомый запах, но пайетки! Весь наряд Элизабет был расшит темно-зелеными шелковыми нитками, усыпан перламутровыми пайетками и ниспадал под собственной тяжестью множеством тонких складок.       — Что ж, я почти готова, — с этими словами она собрала вьющиеся волосы под изящный гребень, уже из настоящего перламутра, и посмотрела на своего спутника с легкой укоризной.       Не сказать, чтобы Георг почувствовал себя неловко: копоть и грязь, осевшие на его одежде, были частью сегодняшнего имиджа, а еще способом надавить на жалость. Его забавляло скорее, насколько молниеносно эта женщина умела перевоплощаться. Пусть обманывает, пусть говорит, что все эти званые вечера давно утомляют ее… Но, кажется, Элизабет фон Брабант не была бы собой, если бы отказалась от них или от своего салона.       Уже в прихожей он спросил:       — Что ты имела в виду, когда сказала, что хочешь развлекаться перед собственной свадьбой?       Райнтхаллер не горел желанием объяснять ей ход своих мыслей, а потому заранее приготовился быть неверно истолкованным. Элизабет молча присела на край кушетки и как ни в чем не бывало поддергивала чулки.       — Видишь ли, Георг, есть вещи, которые я раньше никому не рассказывала.       Он выставил руки в примирительном жесте.       — Если не хочешь, можешь не… — он не собирался заканчивать фразу.       — Моя мать была просто безнадежно зависима от моего отца, — не выражая никаких эмоций, поправляя длинные серебристые перчатки, начала рассказывать фон Брабант. — Когда он ушел, она готова была убиться. Я хочу сказать, по-настоящему убиться. Могу поспорить, она заработала себе уйму болячек именно на нервной почве. Барон, к слову сказать, не преминул воспользоваться ее состоянием, и выглядело это, конечно, не очень красиво… Хотя не думаю, что она говорила с ним искренне хоть когда-то. Разве только об отце. Она патологически не могла лгать об отце.       Она промолчала где-то с минуту, проверяя в который раз содержание своего ридикюля.       — Пойдем, — наконец Элизабет двинулась в сторону входной двери, — нам еще предстоит найти экипаж в это время суток.       — Ты думаешь, твоя мама из-за этого ушла так преждевременно? — деликатно поинтересовался Георг.       Элизабет заперла дом длинным широким ключом.       — Мне не очень-то интересно об этом думать. Одно мне известно наверняка: я не хочу оказаться в ее положении. Любовь погубила больше женщин, чем чахотка и подпольные аборты. Ты смотрел «Травиату»? Ее давали на днях, сначала в Вене, потом у нас.       — Не имел возможности, — припоминая в сюжете что-то про куртизанку, любовь и чахотку, Георг сопоставил оперную аллюзию с действительностью, в которой жила фрау фон Брабант.       Сгущавшийся ночной воздух был недвижим и холоден. После поездки в Гархинг даже городская пыль казалась Георгу необыкновенно свежей, и он наконец закурил.       — Знаешь к какому выводу я пришла, Джорджи? Все в этом мире существует либо для того, чтобы погубить нас, либо для того, чтобы развлечь нас.       Он ухмыльнулся, но уже по-доброму.       — Мужчины, выходит, тоже?       — В самую первую очередь, — уверенно подтвердила Элизабет. — И брак. И страсть. Я ответила на твой вопрос?       В конце улицы сонный кучер взял с Райнтхаллера одну марку пятьдесят пфеннигов и тронул поводья.       — Ты не знаешь, в каком часу барон заканчивает свои пятничные оргии? — на всякий случай решил уточнить Георг.       — Поверь мне, не раньше трех. У нас еще полно времени.       К разговорам о матери Элизабет они более не возвращались.       Георг поднялся на порог собственного дома в половине четвертого. Он зажег газовый свет в прихожей, в новехоньких позолоченных бра: они, не успевшие еще закоптиться, оказались очень яркими. Стараясь не шуметь, он прошел по коридорам второго этажа. Из одной комнаты донесся резкий смоляной запах пинена, а в соседней горел свет. Керстин пила чай из одиночного сервиза. Георг замялся перед ее холодным, безразличным взглядом, и остановился в дверном проеме.       — Я думал, ты уже спишь, — удивился он.       — Я плохо сплю, когда ты долго не появляешься дома.       — Чем ты тут занималась?       — Решила снять с одной картины слой лака. Он сильно потемнел и пожелтел, уже никуда не годится, — Керстин подлила себе еще из заварочного чайника. — Ты решил свои проблемы?       Больше всего Георга пугало то, что она не начинала сцены. Он был вымотан и ждал теперь, чтобы Керстин прокричалась. Это заняло бы не больше десяти минут и стоило бы ему пары судорожных, умоляющих извинений, после которых можно было с чистой совестью разойтись по своим спальням, принести ей наутро кофе в постель и сделать вид, что ничего страшного не произошло.       — На самом деле… Да. Фон Эстерхази выписал мне чек. Он обещался поговорить с прокурором насчет инспекции, и если так, я думаю, Брандт отделается легкой проволочкой. Страховые взносы вычтут из наших налогов.       — Барон заезжал в твой офис?       — Нет, нет… Мне пришлось побывать у него лично, — Георг вошел в комнату и устроился за столом. — Он не стал бы со мной возиться.       — Зато ты с ним провозился до утра, как я вижу, — прошептала Керстин сквозь зубы.       — Милая, давай не будем начинать этого сейчас, — он сложил руки в замок и виновато потупил взгляд. — Я понимаю, тебе очень интересно, какого черта я…       — Мне уже не слишком это интересно, Джорджи, — строго произнесла она и встала из-за стола. — Я и не подумала, оказывается, мне придется начинать все сначала. Мне порядком надоело…       С каким извращенным мазохизмом Керстин повторяла эти заезженные донельзя фразы!       — Чем от тебя пахнет? — вдруг резко спросила она.       — Я был на пожарище в шестнадцатом цеху сегодня вечером, вместе со своим инженером. Я уже говорил тебе, — бровью не поведя, объяснялся Георг. — Мы оценивали ущерб, я разговаривал с руководством цеха, с рабочими. Не так уж быстро оттуда вышел.       — У меня все в порядке с памятью, — остановила его Керстин. — Я спросила, чем от тебя пахнет.       — Гарью и, как обычно, моими чертовыми сигарами, Кики!       Все это начинало его раздражать. Георг злился про себя: это не добавляло ему здоровья и, кажется, только расшатывало нервы. Когда-нибудь, он знал, он поперхнется своей дипломатией, как костью в наваристом бульоне, и издохнет, пытаясь сохранить с женой подобие семейного спокойствия. Он, однако, очень надеялся, что это случится по крайней мере не сегодня.       — Георг, от тебя пахнет женскими духами, — запинаясь, выпалила Керстин.       — Ты понимаешь, что это бред? — равнодушно произнес он.       — С кем ты был у Эстерхази?       — Это допрос? Я ездил один.       — Ты забыл, что совершенно не умеешь мне врать, да, Георг? — ее голос дрожал.       — Не выдумывай ерунды.       Он шумно выдохнул, почти рефлекторно. Весь этот разговор не нравился ему с первой минуты; возвращаясь домой в четвертом часу, он и не предполагал, что до утра его ожидают какие-либо разговоры. Георг даже обрадовался возможности избежать их, и если бы не этот свет в гостиной…       — Ты возвращаешься домой под утро, пахнешь чужими духами, а я не должна выдумывать ерунды! Что ж, звучит просто потрясающе.       Керстин не повышала голоса. Уже не повышала. Но выглядела так, будто возьмет сейчас чашку и размозжит ее об пол. Это было бы хорошо. Громкие ссоры всегда заканчиваются лучше тихих ссор.       — Керстин, Керстин, хватит! Я не знаю, что там тебе померещилось… — Георг подошел к ней, перебирая в уме, чем может ее успокоить.       — Апельсиновые, сладкие женские духи! Вот что мне, если хочешь, померещилось, — Керстин утерла запястьем наслезившиеся глаза.       — Я пил куантро у барона, хотя тебя это не успокоит, — Георг стараясь сделать голос как можно мягче. — Кики, от меня не может пахнуть духами, я был один, я говорю тебе, я был один!       Он давно заметил, как повторение одного и того же успокаивает людей. Это выглядело иррационально, но почему-то убеждало многих, и Керстин не была исключением. В ту же секунду она расплакалась. Она плакала редко, но в ее положении вряд ли могла сдержать себя сейчас.       — Я не знаю, что еще могу сказать, я не буду обвинять тебя в том, что тебе что-то кажется, но пожалуйста, ты не должна ревновать, это не так, это неправда, слышишь? — все тем же мягким голосом продолжил Георг, прижимая Керстин к себе.       — Ты будешь дома завтра? — сквозь слезы, но пытаясь держать лицо, спросила она.       — Конечно, милая, я буду завтра. Я никуда не поеду. Все будет хорошо.       Ничего так не укрепляло для Георга потребность в дипломатии, как осознание собственной лжи. Он готов был распластаться сейчас перед Керстин, только бы не говорить ничего про Элизабет. Стоило ему признаться, она ведь будет спрашивать, она ведь не слезет с него с бесконечными, неуместными сейчас вопросами!..       — Я не ожидал, что так выйдет, с этим пожаром. Никто не ожидал. Не сердись на меня. Ты обещаешь не сердиться на меня?       Керстин пыталась успокоить дыхание. Она ничего не ответила, и только спустя время сдержанно кивнула.       — Все будет хорошо, я обещаю тебе, все встанет на свои места, — уверял Георг, слегка проводя ладонью по ее пушистым пшеничным волосам.