Глава пятая. Барон фон Эстерхази
31 декабря 2021 г., 02:10
Эйктюрнир олень, на Вальгалле стоя, ест Лерад листву; в Хвергельмир падает влага с рогов — всех рек то истоки. — Старшая Эдда, Речи Гримнира
Казимир Леонхард, барон фон Эстерхази, владел в общей сложности восемьюдесятью четырьмя домами в Мюнхене и окрестностях. Был конец февраля, самое время для того, чтобы развеять скуку: так думали, во всяком случае, завсегдатаи полуночных салонов и уставшие от деловой рутины буржуа. Биржа дышала на ладан, и многие с опаской ожидали перемен; Георгу приходилось только догадываться, зачем барон устраивает у себя банкет и почему так настаивает на его присутствии. Их отношения, держащиеся большей частью на взаимовыгодном обороте ценных бумаг, очевидно, были не единственной причиной, но лишний раз освежить в памяти котировки не мешало. Гости дожидались фон Эстерхази в большой квадратичной зале, нарочито церемониальной, увешанной голландскими сценами охоты. Георг явился без Керстин. Не от того, что сам того хотел; он, скорее, страстно желал обратного. Публика здесь обитала специфическая: если салон фон Брабант составляли в основном дельцы и чиновники, то здесь правила бал аристократия. Райнтхаллер блестяще ориентировался в большом бизнесе, но мог лишь догадываться о подноготной знатных семейств; он смотрелся здесь чужеродно и испытывал даже некоторую тоску из-за полнейшего отсутствия кадров наподобие Карла Сакса. В отличие от Элизабет, барон фон Эстерхази имел привычку подолгу не появляться на глазах у гостей. Интерьеры его особняка, почти единогласно считавшиеся занимательными, не вызывали у Георга восторженного придыхания, скорее усмешку. Кто же выставляет напоказ такую грубую живопись, всех эти перемешивающиеся между собой своры, сплошь серо-коричневые? Неужели барону нравятся тетерева и утки, давно утратившие блеск перьев без должной реставрации? Потускневшие от времени и темного лака вепри и косули промеж бесконечного множества собачьих лап и хвостов? Немногие выходили танцевать в центр залы. Кто-то задерживался у столиков; элита неизменно искала собеседников подле огромной мраморной лестницы на два всхода, с низкой балюстрадой и бочкообразными широкими балясинами. Плотный бордовый ковер вел на верхнюю площадку, где за темной тяжелой дверью находилась приемная барона. Зала была выстлана эффектным художественным паркетом; гости расхаживали так, будто не очнулись еще от зимней полудремы, без всякой задней мысли топчась и шаркая подошвами. Георг чувствовал, как обстановка травит его, подобно псам Пауля де Воса, загоняющим очередного оленя. Не смотря на это, он здоровался достаточно бодро и казался весел, по крайней мере тем, кто наблюдал его обычную отстраненность и недобрый металлический взгляд. Ему удалось переброситься парой слов с фон Фейербахом, и на сей раз Георг приметил, как похудело и обескровилось его лицо. Сакс был прав тогда, рассказав про суд и взятку прокурору, похоже. Из всей толпы, бегло обменивавшейся с ним любезностями, Райнтхаллер, как заправский рыбак, поймал на крючок Иво Геске, прощелыгу-брокера, и вкрадчиво поинтересовался, как идут дела на фондовом рынке. Геске был скользким и трепыхался под его давлением, как свежепойманная сельдь, нервный, пучеглазый, с блестящей, чересчур прилизанной стрижкой и тонкими, вытянувшимися в ниточку губами. Он, не гнушаясь вранья, мог часами живописать блестящие прогнозы, но лукавить перед Райнтхаллером побоялся. — Как вам помягче сказать… — начал он. — Некоторые идиоты полагают, что мы сейчас лопнем, как мыльный пузырь, но на деле все летит в пропасть достаточно постепенно. И будет продолжать. Прежняя картина, она, ну как бы, восстановится к осени, с учетом инфляции… — Что ж, звучит разумно. Вы курите? — между делом поинтересовался Георг. — Не откажусь, если угостите, — Иво явно нервничал. — Если хотите знать мое мнение, все началось, когда Маффай отправил паушальные расценки болтаться куда-то в поднебесную. Клиенты его, государственники в основном, побежали искать варианты, несколько перегонов встало, по большому счету. Где-то там же и рынок поломался. Сам Маффай этого вряд ли хотел, но… — Ну, еще бы, — согласился промышленник, дождавшись того, что Иво умолк напряженно. — Государственники сами отобрали у старины Йозефа тридцать гектаров чертового завода, предложив ему съехать в Дахау или куда там… Звучала музыка. Райнтхаллер поневоле собрал компанию вокруг себя, и каждый счел своим долгом спросить, что стряслось с Керстин. — Боюсь, из-за неважного самочувствия она не получила бы удовольствия от сегодняшнего вечера, — сдержанно отвечал Георг. Фройляйн фон Брабант не была в этот раз в центре внимания. Георг подумал, как могло случится, что он совсем ее не заметил. Когда она подошла, почти невзначай, он уловил в ее обыкновенно лукавом и заискивающем взгляде непривычную пустоту. — Не ожидал застать тебя здесь, Эльза, — слегка улыбнулся он, больше из вежливости. — Мне тоже нужно немного отдыхать! — рассмеялась она. — Я тут подслушала, прошу меня простить… Кики заболела? — Всего лишь легкое недомогание. Мне кажется, она просто устала от этих вечеринок. Георг врал совершенно невозмутимо. Это умение прочно закрепилось на его подкорке и сделалось незаменимым навыком. Настоящей причиной было то, что Керстин тяжело переносила начало четвертой беременности. Сердцем Георг понимал, что должен оставаться с ней, но ум, неустанно напоминавший, как следует вести дела, трубил лишь, что сегодня он должен мило беседовать с бароном, если, конечно, печется о своем реноме. Холодный расчет, чтоб его! В последнее время он приносил только разочарование и ощущение отложенной жизни. — Что ж, я в силах ее понять! — пожала плечами Элизабет и мило улыбнулась. — Позволь встречно спросить тебя… — аккуратно произнес Георг. Он не был уверен, объявляла ли Эльза еще кому-нибудь о новом статусе их с Карлом отношений, а потому сомневался, уместен ли его вопрос. — Почему ты одна? — Видишь ли, Джорджи, я не замужем, — ухмыльнулась она и опустила глаза. Один из официантов, разносивших вино в блестящих ведерках со льдом, засуетился вокруг их столика. — Шампанское? — учтиво поинтересовался он. — Наливай до краев! — захохотала фон Брабант. — Охотно… Ваш бокал, прошу. Герр Райнтхаллер?.. — Благодарю, но, думаю, это не входит в мои планы на сегодня, — вежливо уклонился Георг. — Не смею настаивать, но, позвольте предупредить, вы отказываетесь от замечательного розового брюта! Le sucré poison, четырехлетний… — Ну бог с вами, давайте ваш пуасон, — усмехнулся Георг. — Надеюсь, все же не отравлюсь! Общество, в котором находился Райнтхаллер, хорошо владело французским, но хихикнуть в ответ на шутку позволила себе только Элизабет. Райнтхаллер сразу понял, когда собравшиеся вдруг притихли, один за другим, начиная с тех, кто стоял ближе к лестнице. Швейцар на втором этаже, по ту сторону двери, медленно распахнул ее. Из глубины комнаты вышел барон, отсалютовал с верхней площадки, подобно монарху, приготовившемуся декламировать торжественную речь. Вальяжно, отчеканивая шаг, он спустился к публике. Казимиру фон Эстерхази скоро исполнялось семьдесят, но, прошедший службу в имперской армии, он сохранял крепость тела и кое-какую выправку. Крючковатый узкий нос, несимметрично сощуренный правый глаз, нахмуренная бровь и мускулы щеки, нервно сжимающие монокль — еще при первой встрече, так давно, что едва ли можно припомнить обстоятельства, он не внушил Георгу приязни. Барон здоровался горячо, с глубоким удовлетворением, и не имело значения, взаимная ненависть была между ним и его гостем или глубокая дружба. Он провозгласил себя сегодня Тиберием, закатившим на Капри славную оргию. И если он этим вечером — император-самодур, то собравшийся бомонд — его процессия с факелами, идущая сквозь густую ночь. Свита тирана, что отбрасывает свои тени и свет огня на убийц и невинно убиенных, но не глядит позади себя, покуда слышны им крики и гул бросающегося на скалы свинцово-черного моря. Верноподданные стремились завладеть вниманием своего императора. Георг наблюдал, посмеиваясь, его чванную избирательность. Фон Эстерхази был заинтересован лишь узким кругом лиц, и как же бесстыдно он выдавал это через жесты и реплики, живо прекращая неинтересные ему разговоры! — Выпьем, Джорджи? — предложила Элизабет, заметив, как безразлично Георг отставил свой бокал, ни разу не пригубив. На вечерах фон Эстерхази, среди прочих вакханок, она казалась даже слишком прелестной. — Пока очередь лобызаться с бароном дойдет до нас… Что ж, я не против. — На брудершафт? — просияла Элизабет, и, не дожидаясь от Георга тихого «да», обернула тонкое запястье вокруг его руки, не выпуская бокала. — Твое здоровье, — беззвучно рассмеялся он и поднес бокал к губам. Завидев барона, явно направляющегося к их компании, Георг послушно поднялся с места. Фон Эстерхази начал приветствовать их с некоторого расстояния. Он вдруг всплеснул руками, оборвав на полуслове суетливого Геске, очевидно, очень заинтересованного в его протекции. — Георг, вот так встреча! После нашего последнего разговора я был почти уверен, что не застану тебя сегодня. Что ж, он тоже оказался обаятельным лгуном. — Отчего я не вижу Керстин? — Она чувствует себя неважно, — сделать вид, что он отвечает на этот вопрос впервые за вечер, Георгу стоило не слишком больших усилий. Дальнейшее произошло почти мгновенно. Барон протянул Райнтхаллеру ладонь и, не убирая с лица форменной широкой улыбки, произнес: — О боги! Надеюсь, она и впрямь при смерти. Иначе было бы просто непозволительно пропускать такой праздник!.. Георг молча взял бокал в правую руку. Повисла тишина. Прошло несколько секунд, казавшихся очень долгими. Фон Эстерхази вскинул брови, продолжая стоять с вытянутой ладонью. Георг смотрел ему в глаза. — Брось, Джорджи, это всего лишь шутка, — тихо вмешалась Элизабет. Георг готов был поспорить, что сейчас барон чувствовал себя идиотом впервые за долгое время. — Девчонка права, — пытаясь сохранить лицо, он похлопал Райнтхаллера по плечу. — Перестань, тебе не стоит относиться к этому так серьезно! Среди стоявших за спиной Казимира фон Эстерхази прошел робкий шепот. — Мне не слишком нравятся подобные шутки, — ответил Георг. Голос его был ровным, не выражающим никакой эмоции. — Ну извини, честное слово… Не думал, что тебя так заденет! — воскликнул Казимир добродушно. — Что ж… Забудем. Георг улыбнулся на мгновение, но только для того, чтобы разрядить обстановку. Несколько человек, прежде оживленно беседующих, отошли в сторону, заметно притихнув. — Верно… — пробормотал барон. — Я должен переговорить еще с парочкой гостей, ты не возражаешь? Вернусь к вам через несколько минут, будьте покойны. Элизабет приблизилась к Георгу и сочувственно положила руку на его оплечье. — Ты ведь понимаешь, что только что лично забил один из гвоздей в крышку собственного гроба? — прошептала она ему на ухо. Райнтхаллер в первый раз удостоился чести зайти в приемную фон Эстерхази. Эта комната оказалась громадной, громадной настолько, что даже темные интерьеры не мешали оценить пугающую величину пространства, занятого лишь столом и несколькими сервантами. — Теперь только и будет разговоров, что про наше отсутствие, — беззлобно усмехнулся Георг. — Знаешь, а мне нравится твое прямодушие, — признался Казимир, откупоривая бутылку виски и выставляя на стол бокалы. — Пожалуй, ни один здесь не решился бы на такое. Хотя, не будь ты сыном Дитриха, я не простил бы тебе эту выходку так скоро! Позади стола красовался огромный натюрморт. По центру картины распростерлась, распятая, свежая туша благородного оленя; раны его кровоточили, а мертвые глаза были налиты кровью. — Не сочтите за неуважение… — поспешно остановил барона Георг. — Видите ли, я не хотел бы выпивать сегодня. — Я все равно предложил бы, хотя бы из вежливости. Надеюсь, в таком случае, ты не возражаешь, если я выпью без тебя? — Разумеется. Райнтхаллер находился не на своей территории. Барон, очевидно, мнил себя большим любителем охоты; не хотелось бы пасть его добычей, добычей его чуткого слуха, болтая спьяну лишнего. Георг отдавал себе полный отчет и в том, что не должен задерживаться ни секунды. Керстин ждала его появления теперь особенно; кроме того, если ее начнет тошнить еще и от его присутствия, как это было под Рождество… — Как идут твои дела? Как семья? — поинтересовался фон Эстерхази, приглашая Райнтхаллера сесть. — Недурно, в общем. Оскар приезжал, в начале декабря. Теперь должен перевестись в Мюнхен, ближе к марту, — он старался не слишком разбрасываться подробностями, но знал, что текущий статус фон Эшенбаха волнует барона. — Акции падают в цене, конечно, не в мою пользу. Концерна эта ситуация тоже коснулась. В остальном, если говорить о производстве, наращиваю обороты. Казимир любил церемонии. Было видно, что его смутило, как быстро Георг перешел от подробностей частной жизни к бизнесу. Он ожидал, очевидно, по крайней мере о межличностном, продолжительного диалога; это всегда позволяло вывести человека на откровенный разговор. Георг редко поддавался на подобное. — Что у вас, однако? Что-нибудь новое у сына? Георг задавал вопросы конкретные, настолько, насколько этого позволяло его положение по отношению к собеседнику. Кроме того, он спрашивал не из формальности — лишь то, что его действительно интересовало. Каспар Левин, фон Эстерхази-младший, был насущной проблемой своего отца, как бы тот не старался показать обратное. — Знаешь, Каспар, по большому счету, светлая голова, — и бровью не поведя, стал расписывать барон. — Он блестяще расширяет мою географию. У мальчика хватка дельца. Я переживал, что мне придется беспокоиться за него и за то, что станет с семейным делом… «Мальчиком» Казимир называл ровесника Георга. Каспар был единоличным наследником внушительного капитала семейства фон Эстерхази; когда барон говорил, что совершенно за него не беспокоится, он, очевидно, лукавил. Георг считывал его моментально. Он так же не раз наблюдал в своем окружении привычку судорожно строгать детей пачками: она была присуща по большей части аристократам, приближающимся к пятому десятку. По какой причине фон Эстерхази не впитал эту привычку где-то между изучением рыночной экономики и уроками этикета, Георга теперь не касалось. То, что Каспар Левин останется единственным в своем роде, являлось аксиомой. Сверху, по небольшой винтовой лестнице, спустилась молоденькая служанка. Барон жестом подозвал ее. — Фрайгерр фон Эстерхази, прошу простить за вторжение. Герр Райнтхаллер… — Нет, что ты, Карина! Ты оказать очень кстати. Не могла бы ты принести с кухни холодных закусок, ну и…– барон обратился к Георгу. — Ты ведь куришь, верно? Пепельницу, Карина. Захвати парочку сигар из верхнего ящика стола, в кабинете. — Если вы угощаете в этот вечер… У вас не найдется чего-нибудь из продукции моего отца? — улыбнулся Георг любезно. Казимир состроил удивленную гримасу. — Подождите минутку, — Карина удалилась, откланявшись. — Но ведь ты сам закрыл отцовские предприятия! — фон Эстерхази всплеснул руками и расхохотался. — Нашел эту маленькую несчастную девочку, притащил ее в суд, перетряс папашино грязное белье и вывесил его на всеобщее обозрение, разведя весь этот скандал. А теперь нате, как оказывается!.. — Я не хочу говорить о Ханнелоре, — с притворной грустью в голосе, но и с некоторой жесткостью заявил Райнтхаллер. — Я глубоко убежден, что отец производил единственно сносное курево во всей чертовой Германии, но это не обеспечивает ему индульгенций. — Что ж, насчет единственно сносного ты прав! К великому сожалению, — Казимир обратил в шутку намечающийся неприятный диалог. — Помянем. Может, хочешь воды или?.. Я как-то совсем не подумал. — Не откажусь, пожалуй. Барон дружил с его отцом. Все те полтора года, а именно столько времени затягивался судебный процесс над Дитрихом Райнтхаллером, Георг наблюдал красноречивую бледность на лице фон Эстерхази. Вряд ли он так нервничал от того, что его близкий друг оказался чудовищем; Георг предполагал даже, что он был одним из тех, кто охотно разделял с отцом его мерзкие увлечения. Фон Эстерхази и Райнтхаллера-старшего объединяли предприятия семей, их связывала политика; их сплотила националистическая идея. Они, конечно, подхватывали и пороки друг друга: так уж было заведено. — Выходит, значит, вам удалось воспитать идеального преемника, — продолжил Георг прерванный служанкой разговор. — Что ж, я могу только позавидовать! В самом наилучшем смысле. — Что ты думаешь о Боге? — внезапно спросил Казимир. — Если Бог и есть, то как по мне, он должен напоминать золотого тельца, — обескураженный вопросом, заявил Райнтхаллер. — Вы прекрасно знаете, что меня гораздо больше занимают собственные цеха, нежели проблематика существования некого высшего разума. Если говорить о христианском боге, то, право слово, это даже смешно… Детей, конечно, по традиции крестим, пусть будет лишний повод для праздника. Но к чему это вы, в самом деле? — Знаешь, мне иногда не по себе от той мысли, что Бог может существовать, в том, правда, виде, который предполагает выражение deus ex machina. — Значит, случайное вмешательство… — Именно, — фон Эстерхази улыбнулся, однако, удрученно. — Человек, разумеется, ищет всему логические объяснения, научные, и прекрасно их находит. Физика, политика, коэффициенты… Но готов поспорить, как человек, близкий, скажем, и к фондовому рынку, и к правящей верхушке — аналитики зазря едят свой хлеб. Замечательно, конечно, знать, почему один поднялся, а второй провалился, но все эти объяснения рождаются уже постфактум. Взять, хотя бы, Дитриха… Георг слегка поморщился, напоминая барону о нежелании более перемывать кости отца. — О, Георг, я прошу меня извинить, — тот бросился заглаживать углы, но сфальшивил. — Я хотел сказать лишь, что количество раз, которое человек может испытать удачу, определяется случайным вмешательством. — Божественным? Сомневаюсь, что это имеет хоть какое-нибудь отношение к моей семье, или вот, к Вашей. Чем выше сук, на который человек забирается, тем больше желающих этот сук подпилить, только и всего. — И падать больнее, не правда ли? — осклабился барон. — Но видишь ли, что касается Каспара… Я делаю все, что в моих силах, чтобы его судьба складывалась удачно. Если руководствоваться простой, как палка, логикой, что, впрочем, удел атеистов и эмпириков, ставки давно должны были оправдаться. — Смею спросить, на что конкретно вы поставили? — разговор наконец начал Георга интересовать. — Если, конечно, вы хотите это обсудить со мной. — Каспар уже уполномочен действовать от моего имени в некоторых ситуациях. Как только у него появятся дети, чего, конечно, я желаю всем сердцем… Он получит полное право наследства. Видишь ли, довольно тяжело наблюдать, как собственный сын тратит годы и не обзаводится семьей. Надеюсь, тебе никогда не придется на собственной шкуре испытывать это же чувство. Георг задумчиво перевел взгляд на оленя, распятого посреди полотна. — Думаете, я могу посодействовать? — Знаете, мне придется несколько углубиться, чтобы раскрыть тебе действительную картину, — фон Эстерхази на секунду обернулся, кажется, силясь понять, что же такого сакрального Райнтхаллер углядел в натюрморте. — Я водил большую дружбу с фрау фон Брабант, царство ей небесное. Можно сказать, это было естественное влечение, между нами, очень хорошо понимающих друг друга людей… «Увлечение», — усмехнулся Георг про себя. — К чему вы клоните? — как ни в чем не бывало, произнес он вслух. — К сожалению, она не смогла… Она немного не дотянула до того момента, я имел в виду. Понимаешь, когда дети остаются предоставленными самим себе, подчас выходит скверная ситуация. Вернулась Карина с длинным серебряным подносом. Мужчины замолкли. Служанка знала, что, даже выполняя свою работу, она вызывала у фон Эстерхази раздражение, а потому старалась закончить поскорее. Она была хорошо подкована, ее быстрые, почти молниеносные движения не казались суетно-мельтешащими; именно за это барон платил своей прислуге так много. — Вот, прошу, — Казимир обходительно указал на сигары. — Лучшие образцы, конечно, остались у тебя, но уж что могу!.. Крабы, сыр, устрицы. Не стесняйся. — Благодарю, — слегка кивнул Георг и улыбнулся. — Так вот, что касается Элизабет… — продолжил Казимир, убедившись, что служанка покинула переговорную. — Вы говорите об этом со мной, предполагая, смею думать, что я могу на нее повлиять? — осторожно осведомился Райнтхаллер. — Сначала, признаюсь, я думал, как можно тихо убрать сучку, — было заметно, как фон Эстерхази слегка сжал зубы. Виски, очевидно, оказал должный эффект. Георг придвинулся ближе. Он опять крутил между пальцами сигару, не спеша прикуривать. — Я думаю, при ваших связях и авторитете, вы с легкостью можете это провернуть, — заверил он барона. Лесть хорошо действовала на таких людей, как Казимир фон Эстерхази. Главное, о чем следовало знать, распевая дифирамбы: барон, как и большинство носителей знатных фамилий, очень любил, когда свита нарочно преувеличивала силу его влияния на других людей. — Гм! Это, конечно, верно до какой-то степени… Судя по довольному выражению лица, наживку барон заглотил. — Однако, я обещал матери Элизабет приглядеть за ней, — помолчав недолго, признался он. — Было бы невежливо отказать покойной в исполнении ее последней воли. — Я вас услышал, — Георг разглядел, как на ладони, к чему все идет. — И все же, ведь есть еще какая-нибудь причина, по которой фройляйн фон Брабант вам интересна? Барон был не из тех людей, которые держат слово, данное покойникам. Райнтхаллер мысленно делал ставки: дело в фамилии Элизабет или в недвижимости? Недолго думая, он поставил на недвижимость. — Видишь ли, — бодро начал фон Эстерхази, готовый выкладывать на стол свои карты; алкоголь превосходно выполнил свою задачу, — Девочка не справляется. Она не знала отца, слишком рано лишилась матери… Понимаешь, ей необходима более надежная опора, чем ее, скажем так, покровители. Я прекрасно понимаю, без них ни одна незамужняя девушка вряд ли смогла бы вообще остаться на плаву. Но, Георг, как мужчина, думаю, ты поддержишь мою точку зрения? Меня пугают, точнее, не то чтобы действительно пугают, не в том плане, что они могли бы как-то вмешаться в ход дел… — Ее любовники? — Георг добродушно рассмеялся и наконец закурил. Фройляйн фон Брабант едва ли можно было назвать «девочкой, которая не справляется». С чем не справляется? С огромным особняком посреди Богенхаузена? Что ж, все-таки недвижимость. Задумывался ли фон Эстерхази, насколько его чаяния прозрачны? — Элизабет может нажить себе больших проблем своими развлечениями, — декларировал барон наставническим тоном. — Прямо как мой отец, — безразлично отметил Георг. Отчего-то, о, святая неожиданность! На сей раз господин барон нахмурил брови. И почему он перестал с прежним ажиотажем подхватывать разговоры об отце сейчас? Вот так новости! — Ты же неглуп и отлично все осознаешь. Она может связаться с аферистом, или с обыкновенным болваном… У нее прекрасная фамилия, с богатой историей. Без материнской поддержки, хотя бы чьего-нибудь чуткого контроля… Что если ей вздумается снюхаться с каким-нибудь предприимчивым жидом или, того хуже, нарожать ему выводок пархатых ублюдков? Георг обычно не терпел подобных выражений. Он хотел бы, может, пресечь фон Эстерхази; то, что изрыгал сейчас рот барона, звучало отвратительно. Но молчание оставалось пока что наилучшей стратегией в спорах с влиятельными пангерманистами. Так, выходит, и недвижимость, и фамилия? — Если я правильно вас понял… О, разумеется, Георг понимал мотивы фон Эстерхази очень хорошо. — Если я правильно вас понял, вы хотите сделать из Элизабет партию для своего сына? — Ну разумеется, Георг, — барон расплылся в едкой улыбке. — И что вы собираетесь предпринять, если она откажется? — С какой бы стати? Райнтхаллер промолчал. Фон Эстерхази, очевидно, понятия не имел о том, что место жениха Элизабет было занято. Да и кто мог иметь понятие? Один бог знал, что творилось между ней и Карлом Саксом в альковах ее особняка, скрытых от посторонних глаз. — Я могу только строить догадки, что на уме у этой рыжей ведьмы, — Георг решил подыграть; перед ним пока не открылось очевидной выгоды выдавать фон Брабант, к тому же, личность барона была ему противна. — Я могу попробовать осторожно подтолкнуть ее к такому решению, но не более. Вам не стоит слишком сильно на меня полагаться. — Я уверен, ты сделаешь достаточно, — фон Эстерхази панибратски толкнул Райнтхаллера в плечо. — Но помни: никаких резких движений. Она должна думать, что захотела этого сама, иначе план не сработает. — Это все очень славно, — Георг выдержал некоторую паузу. — Кстати, каким количеством акций железных дорог вы сейчас располагаете? Видите ли, я немного упустил свою возможность нажиться на провале Феликса Эйхорна и часто думаю, что мог бы с этим сделать. Выйдя из приемной барона, Георг ощутил вдруг, как нечто незримое и труднообъяснимое связало его с Элизабет. Нечто, что породнило их незаметными узами, оказавшимися сильнее дружеских или кровных. Он хранил свой секрет, он и Керстин скрывали то, что должно было стать очевидным спустя совсем недолгое время; точно так же, как фройляйн фон Брабант держала в тайне предстоящий ей брак. Элизабет как раз подошла; она, кажется, наблюдала, когда Георг спустится и была рада вновь его видеть. — Подаришь мне следующий танец, Джорджи? — похоже, она свыклась с обстановкой, во всяком случае, ее глаза вновь заговорщически поблескивали. — Хоть пригляжу за тобой, пока Кики не с нами! — Хочу предупредить, я неважно танцую, — ухмыльнулся Георг. — По крайней мере, от тебя не воняет потом и старостью! Только табаком. Здешние великовозрастные кавалеры оставляют желать лучшего. Райнтхаллер вновь оказался с ней слишком близко. Он держал ее за талию и вдыхал запах ее духов, кисло-сладкий; слишком неподходящий момент, чтобы пытаться взвесить, о чем говорить, а о чем нет. Танцуя, парочки всегда тихо переговаривались. Танец давал ощущение уединения, предоставлял момент для откровения, пусть даже на глазах у множества людей. Никто не мог подслушать сейчас, о чем они смеют шептаться — было бы опрометчиво этим не воспользоваться. — О чем вы так долго болтали с бароном? — Элизабет первая задала решающий вопрос. — Для начала я поинтересуюсь, как ты относишься к его сыну, — сомнения Георга в том, на чьей стороне играть, рассеивались все сильнее, но он не имел права на неосторожность. Фон Брабант вздрогнула. Она едва ли могла это скрыть, будучи заключенной в его объятия. — Каспар пугает меня, — прошептала она. Элизабет положила голову Георгу на грудь, будто жалела о начатом разговоре. Или… хотела почувствовать себя защищенной? — Фон Эстерхази хочет подложить тебя под свое ненаглядное чадо, — предостерег он. — Так и сказал? — Ну нет, более кучеряво. Обернул все в расовую теорию. Распалялся про сохранение фамилий. Райнтхаллер видел Каспара несколько раз. Он производил впечатление копии своего отца, худшей его версии, возведенной в абсолют. На месте Элизабет он не смог бы оставаться таким невозмутимым. — Я выхожу замуж, ты помнишь?.. Но, надеюсь, ты не говорил ему, — ее голос слегка подрагивал. По толпе прошлось легкое возбуждение. Несколько минут назад в дверях отцовского дома появился Каспар Левин, барон фон Эстерхази-младший. Теперь он вошел в залу, завладев живым интересом свиты, холеный, в новеньком костюме с дорогущими запонками. Георг подметил, что он сильно расползся с их последней встречи. — Будь осторожна, хорошо? — единственное, что мог сделать Райнтхаллер для Элизабет, так это посоветовать не принимать опрометчивых решений. — Не бросай меня с ним наедине, ладно? Ее голос звучал умоляюще.
