Система добычи. Железо и золото

      Луна освободилась от тяжелой толщи кучерявых туч и явилась небу узкой серебряной серьгой. Из широких окон с полукруглыми навершиями виден был ее тусклый свет и мерцание, когда облака, уже куцые и продранные, посягали на ее исхудалое тело. Карл не имел и малейшего понятия, зачем Георг сделал то, что сделал. Ему казалось, у Георга было проблем размером по крайней мере с шестнадцать сталеплавильных цехов, и по всей Баварии, не исключая дом родной.       Карлу не хотелось думать, о чем он разговаривал с Элизабет, и он не думал. Защищать эту женщину — не великое дело, конечно, и неблагодарное; Карл знал, она Георгу небезразлична, и съедал себя изнутри за то, что сам не оберегает ее.       От Георга не хотелось оберегать. Тот был лучше многих, кого Элизабет называла друзьями, и единственным, у кого ей не страшно, не больно было бы искать утешения, покуда ей это требовалось. Эта игра не должна была возыметь для Эльзы последствий, так Карл решил. Он послушно притворялся — для себя и для них обоих.       Элизабет нервно ходила по гостиной и искала кого-то взглядом, пока наконец не остановилась на нем. Карл развел руками. Она оттащила его в двери.        — Ты то появляешься, то исчезаешь, — зашипела она, — когда тебе заблагорассудится, то ввязываешься в дебаты… Я даже не хочу это комментировать. Я тебя полчаса ждала, чтобы проводить гостей и не выглядеть глупо. Где ты был, черт возьми?       — Ушел отлить, — безразлично сообщил Карл.       — О, правда? У тебя там месячные начались или что?       — Не выводи меня.       Элизабет глянула на него с выражением дикой эринии. Она оскалилась.       — Твои выходки производят на барона плохое впечатление.       — А ты, я погляжу, решила подтереть за стариком задницу, — упрекнул Карл, не меняя холодного бесплотного тона. — Только от того, что он заказал тебе новые тряпки и эту сумку с синей пичужкой?.. Не считая еще банкета.       Красивое лицо Элизабет на секунду искривилось, как у затаившей обиду маленькой девочки, проглатывающей слезы. Мелочная супружеская перебранка, ничего более; Карл даже почувствовал себя чуточку более живым. Они находились среди своих — теперь можно было не притворяться, и не отказывать себе в выражениях. Элизабет поняла это столь же быстро. Он снова отстранился от нее и прошел к столу.       Марвин выглядел как лошадь, загнанная в мыло. Он сидел, перебирал последнюю колоду, которую Элизабет вместо него развернула, и глаза у него были пустые. Карл подвинулся к нему.       — Хочешь со мной играть?       — Я хочу пятнадцать процентов. Мне столько у тебя не выиграть, ты не поставишь, но я отработал свое.       Марвин единственный здесь был спокоен. У него попили крови, он держался, как истлевшая без малого спичка — одного движения было достаточно, чтобы надломился и рухнул тоненький черный уголек его хребта.       — Ты получишь десять.       Марвин ввалился на стол с локтями, собрал руки в замок и положил на них голову.       — Мы разве пришли сюда просто так? — послышался сзади озлобленный юношеский голос. — Просто посмотреть, а, отец?       Николас фон Олен не любил себя сдерживать. Хилый желтобрюхий уж, заползший к своим гремучим собратьям, он не заработал и пффенига за всю жизнь, зато яростно упрашивал отца дать ему поставить на карту.       — Молчи, — рявкнул Готтлоб. — Когда-нибудь, когда ты наконец устроишься на работу, можешь платить за свою долю в доме, а остальное хоть закапывать в дерьмо. А пока я распоряжаюсь средствами семьи, и я не дам тебе понтировать.       Элизабет из последних сил где-то отдаленно забегала, распуская некоторых из слуг.       — Дай мне эту колоду, — Карл протянул Марвину раскрытую ладонь. — Сколько ты уже ее спутываешь, час?       Марвин размяк, стек на зеленое сукно и распластался на нем, как мертвец на свежем еловом лапнике. Карл методично разложил колоду по масти, потом по достоинству, и собрал затем, как новую, от двоек и до тузов.       — Я отдам тебе пятнадцать процентов, — он как бы согласился, и вперил в Марвина неподвижные глаза, светлые, точно стекло. — Поставлю их на карту, а сам сяду метать. Но взамен, если не побьешь, ты уйдешь сегодня пустым.       — Дерьмовая у тебя арифметика, финансист, — буркнул тот. — Нет уж. Повышаешь на пять, так и отпусти меня с пятью, если мне не повезет.       — Так не интересно. Ты за пять процентов удавишься, потому что ты на них проживешь. Или пятнадцать, или ничего; ну — ставишь?       Теперь Марвин, должно быть, пожалел о том, что отказался отыгрываться деньгами. В ту минуту Эльза оказалась между ними.        — Что у вас происходит?       Карл поднялся и распрямил плечи. Ей не стоило спрашивать, она слышала весь разговор.       — Я всего лишь возвращаю нам долю выручки, которую должен будет забрать Марвин.       — Ты сошел с ума? Эти дела так не решаются.        Он обошел стол кругом, принявшись вместе с этим тасовать.       — Не встревай в мужской разговор. Если брат твой, аферист, у которого, видно, в пальцах разум, согласится понтировать, это одних нас дело.       Обычный вечер, каких было много, превратился в яростный клубок гадюк, источающий яды. Карл все-таки надломил Марвину хребет. Несчастный фаталист. Он поставил, он хотел продлить блаженство беззаботной жизни, и ничего не вышло. Он начал глотать ртом воздух, поначалу вскричал, но его ставка была на один раз. Он назвал Карла черным человеком; потом успокоился, выдохнул кое-как, и с мольбой вцепился в него.       — Возьми мое ружье. Оно дороже стоит, Карл! Карл, ради всего святого, дай мне сейчас немного наличности, или вексель. Я занесу тебе потом…       Эльза ждала окончания сцены.       — Ты дьявол, любимый. Так не поступают люди, — сказала она только.        Николас продолжал свой никчемный спор с отцом. Карл упивался приятно защекотавшим трепетом победы. Смысл был не в том, чтобы принять ружье, или ложу в опере на ближайший месяц, хотя последнее было бы весьма кстати, да и оружие то стоило неплохие деньги; нет, он лишь стянул с Марвина тонкую пленку спеси, что защищала его, как старая, готовая слезть, кожа. Карл позволил напомнить ему, что сестра его оставалась фрау Сакс, и его, Карла, иждивенкой, прежде прочего, прежде своего происхождения, не подкрепленного графским титулом.        Сон подступал к векам. Так всегда бывало ближе к третьему часу. Встречи затягивались, голоса теряли свои яркие черты, слова сбивались в кучи, где ничего нельзя было найти. Карл склонился над Готтлобом.       — Слушай меня, и больше никого, — он провалился, рухнул прямо к его уху, — я был чертовски пьян, и подарил тебе ту дорогущую штучку. Мы с супругой уже заплатили налог с нее, все чисто, но ты, мышь, наскреб ровно половину.       Готтлоб вздрогнул.       — Наша талья может все решить?       — Я сочту тебя очень умным человеком, если ты как-нибудь осторожно прикажешь своему сыну молчать, и в ближайшую неделю занесешь мне второй чек на двадцать одну тысячу шестьсот сорок пять марок. Ты помнишь… Но, если надеешься покрыться за просто так, я тебе мешать не стану.       — Условимся, Карл? — негромко спросил он. — У меня четырнадцать тысяч с собой. Это все, что я смог стянуть из-под носа у Магдалены… Ты не дашь мне кредитов. Я у тебя их попрошу, я буду очень сильно просить, но понимаешь, это буду уже не я.       У Готтлоба имелось мало отдушин в жизни, и та единственная, верная ему, заключающаяся в том, чтобы продуться, подтачивала его чувством вины. Дети?.. Оба сына, нахлебники, воспитанные матерью, пока он пахал; может, только дочь могла бы ему что-нибудь принести, но думать о ней в таком смысле — какая невыносимая мука для отца! Магде следовало бы сделать лицо проще, давно слюбиться и забыть, наверное, какое-нибудь из своих девических увлечений, на за кое ей не удалось выскочить замуж. Или что она тет-а-тет припоминала Готтлобу?.. Не имеет значения. Она совершенно точно попрекала его за какую-то то дрянь, может, даже за карты, и это обеспечивало ей право помыкать им. Конечно, Магда и не думала прекращать. После одной какой-нибудь ее выходки, никто не осудил бы — можно было пропить банк, до кирпичика, продать дом, и пусть бы она вертелась, как кобра, битая флейтой своего заклинателя; но Готтлоб терпел их сотнями.       Фройляйн фон Олен отчетливо наблюдала Элизабет, садящуюся за карточный стол, и очень может быть, что одно только это пробудило в ней порыв.       Она тронула отца за плечо. Беспокойство сквозило в каждом ее незначительном движении, точно она была уже с отцом в игорном доме, а может, наблюдала отчаянную склоку между родителями, когда Готтлоб возвращался с пустыми карманами после десятка партий в фаро.       — Позволь мне лучше сыграть, — взмолилась она. — Хотя бы один раз! Представь, что я за тебя, только пожалуйста, папа… Я остановлюсь. Как только ты скажешь, я прекращу это.       — Хельга, — строгим голосом произнес Готтлоб, но увы, это все, на что его хватило.       — Я поставила бы те небольшие деньги, которые заработала в театре, — продолжила настаивать она, — но мама давно стребовала их с меня.       — По-твоему, это прилично? В таком юном возрасте, девушке? Ты ведешь себя очень некрасиво.       — Но ведь фрау Сакс…       Карл усмехнулся про себя. Он многое жене позволял, и не все из этого Готтлоб желал для своей дочери. Фройляйн фон Олен была склонна смотреть Элизабет в рот, весьма завороженно, что и следовало ожидать от юной особы. Кому в ее возрасте не хочется представить себя светской львицей, якобы делающей все, что ей заблагорассудится, хозяйкой салона, наравне с мужчинами перебрасывающейся в штосс!       Карл решил подначить.        — Жалко тебе, Готтлоб? — он рассмеялся. — Это тебе не вист, здесь не нужно быть инженером мысли. Пусть попробует.       — Она заставляет меня краснеть за нее, прямо как мать.       Если Хельга любила отца, то это — самое стыдное, ужасное оскорбление, которое Готтлоб произносил за всю жизнь ей в лицо. Он сверкал глазами, пытаясь снискать понимания хоть у кого-нибудь. Пусть одного, но он жаждал возражений; возражений не последовало, и он бестрепетно опустился в свое кресло.       Карл равнодушно оглядел приятеля. Он всех собравшихся видел насквозь. Георг пришел с тем, чтобы проиграться в счет ласк его жены — цинично, но Карл осознавал это, как есть, — проигрался, а на остальное Георгу было плевать. Эльза склонялась вступиться за девчонку только от того, что она девчонка, что же до Марвина, у которого и самого росла дочь… Если он только не лишился рассудка, то постарается огородить ее, и никогда не дать Хильде фон Брабант знать, какими средствами ее любимый папочка кормится и обеспечивает ей уроки музыки три раза в неделю. На чужих девиц ему было ровно.       — Пусть, может, в фараон? — предложила Элизабет.        Фройляйн фон Олен осталась тверда в своих намерениях.       — Я сейчас вскрою свежую колоду, — объяснил Карл, смотря на нее не моргая; та отвернулась чуть в сторону, — перетасую, положу рубашкой вверх и буду…       — Раскладывать карты поочередно на две стороны, — Хельга кивнула. — Я знаю. Если карта ляжет на вашу, я проиграю.       Элизабет улыбнулась ей.       — Одна удача здесь решает, — весьма складно притворилась она. — Объясни ей, Карлхен, как загибать пароли…       Карлу не хотелось, чтобы Готтлоб садился понтировать. Так работала дружба, и он пробовал его отговорить. Их с Магдой женили родители, лет в восемнадцать, двадцать — самое большее, и теперь Готтлоб нес за нее ответственность. С какой бы стати? Проиграть его дочке и списать толику долга было бы даже забавно.       Фон Олен всучил ей деньги. Она их явно не первый раз держала, не смутилась сумме, и отложила в сторону меньшую часть. Может, ее только приводило в недоумение, что Карл мечет. Он делал это слишком адресно, оставаясь в тени, когда шли большие партии. О чем она думала? Может, что он склонил ее отца играть?       — Ты разрешишь сестре?.. — Николас побагровел. — Думаешь, я все спущу, а она — нет?       Хельга испуганно обернулась на брата. Карл ухмыльнулся; она была слишком нерешительна, слишком зависела от чужого мнения, чтобы назвать ему карту.       — Помолчишь ты когда-нибудь? Двадцать лет, сидишь на моей шее, ноги свесил…       Готтлоб сделал в сторону Николаса жест ладонью, чтобы дать ему по шее, хотя всерьез не совершил бы этого — единственную жесткость, на которую он, вероятно, даже был способен, судя по тому, что Николас притих. Было слышно, как Хельга набрала в легкие воздух.       — Пусть будет семерка, — произнесла она, недолго колеблясь.       С первой же тальей она принесла своей семье одиннадцать тысяч. Карлу это понравилось. От присутствующих не ускользнуло то, что он не выписал Хельге чек. Он знал, что этим поставит Готтлоба в печальное положение, и тому придется объяснить дочери про долг. Элизабет, сжав зубы, записала сумму.       Карл догадывался, как она злится. Готтлоб выгребал досуха свои карманы, выгреб бы и сегодня, и они поимели бы с него больше. Хельга была слишком разумна, чтобы не понимать это — она вообще не выглядела наивной, пустой девицей, особенно тогда, когда вызвалась вместо отца понтировать.       — Теперь на даму. Тринадцать.       Удачливость подчас приписывали нечистому. Сколько было рассказано историй, когда он якобы приходил, принимал душу человеческую в банк, или забирал ее в обмен на то, что всегда придет загаданная карта!       Хельге вновь повезло.       — Твоя девчонка выбила соника, ты посмотри.       Сам Дьявол, Карлу померещилось, не смог бы выиграть у этого невинного существа, которое даже не за себя просило. Фройляйн фон Олен отшатнулась.       — Я не стану ставить больше.       Ей был совершенно ясен этот мир. Болея за нее, физически, каждой своей частью, фон Олен как будто и сам играл. Цепь переживаний, отлитая и налаженная в его мозгу, перенесла себя на дочь, проникла и слилась с ней. Он мог праздновать.       — Радуйся, Готтлоб. Она понятливая. Более понятливая, чем другие, — Карл на секунду задумался. — Принеси мой кошелек, Эльза.        Николас не посмел уколоть сестру, и все-таки отец на него шикнул.        — У папы есть к вам долги? Запишите мой выигрыш на его счет.       — Уже. А остальное, две тысячи, вот, и триста пятьдесят пять. Они твои.       Хельга, ничтоже сумняшеся, быстро взяла деньги, достала откуда-то из подолов небольшой бархатный мешочек на шнурке, заполнила его и так же резво затянула обратно. Не его, Карла, заботой было то, как фройляйн фон Олен ими распорядится. Ей одной следовало отдать положенное хоть за то, что она прекратила ставки вовремя.        — Ты закончил? — шепнула Эльза.       — На сегодня, пожалуй.       Хельга проскользнула к Элизабет, и Карл слышал, как она говорила что-то про некого большого голландца. Потом он вспомнил, что Голландец — театр, пыльненький, в котором переделывают теперь интерьеры под бидермайер, и что Готтлоб вроде как упоминал уже про это, только Карл плохо слушал. Хельга уговаривала Элизабет прийти. Она пела в Доне Жуане — святая Мария, кто вообще вверяет молодым Моцарта? Они барочную ораторию способны превратить в дневное представление для детей, и из истории про могущество масонов, покрытой целой сетью смыслов, устроить рождественский спектакль. Но Элизабет ответила, что она постарается там быть, обязательно, не желая посеять в молодой девушке липкого разочарования, и Карл на долю секунды закатил глаза.       Сделалось совсем поздно. Ни один кучер не задерживался в такое время на улицах; даже на больших проспектах уже нельзя было застать группки возвращающихся домой подпитых молодых людей. Марвин откланялся, зная, где была его спальня, и ушел вверх по лестнице. Эльза собралась сменить платье на домашнее.       — Дайте мне несколько минут, и я провожу вас в комнаты. Только схожу за Софи, скажу, чтобы она постелила белье.       — Благодарю, Элизабет, — Готтлоб кивнул.       Более пылкий, напористый гость, Георг растворялся на пороге под утро, когда никакие мысли уже не беспокоили Карла. Успевал вернуться к себе как раз к тому времени, когда Керстин теперь ложилась.        — Ты не против, если мы еще задержимся?       — Сколько угодно в этом доме, Джорджи.       — Пока все рассуждают о феномене утренней сигареты, — он признался, — я предпочитаю вечернюю.        Хельга продолжала сидеть, сонно прикрыв глубокие серо-голубые глаза. Тусклый свет выделял тем сильнее крупные черты на небольшом ее лице, когда газовый светильник, припаянный к стене напротив, начинал трепыхаться и тухнуть, а потом внезапно разгорался еще светлее, чем раньше.       — Папа, можно, я пока еще останусь? — упросила она.       — Ну, — Готтлоб махнул рукой. — Несносный маленький чертенок… Карл, можешь ты приглядеть за ней?       Через четверть часа камеристка Элизабет спустилась сообщить, что все готово. Она покорно лебезила перед хозяйкой, и Карл недолюбливал ее за то, что она принимала указания Элизабет, точно последнюю волю, и нередко считала, что на этом ее рабочий день должен быть закончен.       — Софи! — гаркнул он дурным голосом. — Черный кофе покрепче и сливок в красную комнату. Постарайся поживее.       — Моя дочь совсем отбивается от рук, — невзначай тихо пожаловался фон Олен, и устало качнул головой.       Хельга сделала вид, что не расслышала. Она прошла со всеми через этаж, в курительную, со стенами как пыльный, зрелый персик, с терракотовыми занавесками и обивкой диванов, с рубиновой скатертью на небольшом круглом столике по центру. Красная комната была большая, и из нее вело два выхода — один, низкий и длинный, соединял ее с библиотекой, южной лестницей и комнатами для прислуги вверх по ней, другой, широкий коридор, по которому они пришли, сам выглядел как зала.       На середине каминной полки стояли чугунные часы в виде карикатурной мужской фигурки с подвижными глазами и подсвечники, тоже чугунные. Софи зажгла в них розовые огарки, потом настольную лампу, и тотчас удалилась.       — Керстин меня вечером даже спросила, ты представляешь, — Георг пару раз легонько стукнул тонким кончиком сигары об камин, утрясая табак в ней, — на кой ляд я собираюсь торчать у вас. Я должен с тобой поговорить. Не знаю, это… приличие? Как будто мне нужно получить от тебя очередной подряд, чтобы ей не соврать.       — У лжи короткие ноги, конечно.       Карл опустился в круглое красное пате. Он нюхом чуял, что смотрится чужеродно — на этой мебели, сплошь из вест-индийского дерева, выполненной под заказ и изрезанной монограммами Изольды фон Брабант во всех возможных вариантах.       — Вышло у тебя что-нибудь с Палатинской линией? — для начала спросил Георг.       С Палатинской линией ничего не вышло. Она добавляла Карлу изрядно дел; ее не получалось выкупить с концами, и обходилась она дорого. Его суммарные активы уменьшились, а купоны по облигациям тем временем выплачивали через раз.       — Устал я к ним бегать… Начальство пожинает мои лавры, чиновники Шлосса придумали называть меня шведом за глаза, исключительно. Как будто в этом есть что-то унизительное. А так, знаешь, тут бы дебет с кредитом свести.       Он зыркнул на супругу. Эльза, утомленная, растянулась на диване из плотного узорчатого шенилла. Она вроде как ждала кофе, заерзала, потом подвинула ближе тяжелую ониксовую пепельницу в прожилках цвета бистра и подоткнула под себя избавленную от туфли правую ногу.       — Могу я попросить у вас сигарету, фрау Сакс? — неловко обратилась Хельга. Элизабет слегка опешила, но с щелчком раскрыла перед ней портсигар.       — А это не повредит для твоего голоса?       — Думаю, ничего.       Хельга выудила одну, как бы виновато, стараясь не смотреть на мужчин. Карл покривился.       — Ну и барышни нынче пошли.       — Отстань, Карлхен, — легкомысленно, но без энтузиазма вступилась Эльза. — Ты ей не мамочка.       Все это время Георг с расстановкой потягивал свою сигару, утопая в клубах дыма, точно гладь воды, покрытая густым молоком и пухом прибрежной ивы.       — Табачный дым вообще, — произнес он, выдержав паузу, — противен, когда не исходит от тебя самого. Строго говоря, я понимаю желание фройляйн фон Олен, но не все, что позволено Юпитеру, позволено и быку. Женщине многое прощается, когда она входит в какое-нибудь солидное положение. Чаще всего я видел курящими вдовых графинь…       — Они все равно сморщенные, как изюм, — встряла Элизабет.       Хельга покраснела кончиками ушей, скомкано извинилась и спешно положила сигарету, откуда взяла. Карл проводил взглядом движения ее пальцев, не без довольства наблюдая ее сконфуженный вид.       — Вот, умница. Не расстраивай взрослых дядек, ладненько? И послушай этого человека. Он лично прикрыл не один завод, производящий эту дрянь. Оставшиеся скоро за его счет разжиреют, но это не важно…       Георг промолчал. Они еще минут десять ходили окольными тропами, не зная, как подступиться друг к другу, хотя и были довольно близки.       — Как старший-то твой? Даешь ему освоиться?       — Чем быстрее я дам, тем быстрее Константин отправит меня на пенсию, — Георг рассмеялся.       Карл не видел Константина с момента того досадного случая в «Сезар де Базан». Тот был дельный мальчишка. Наверное больше, чем уроков практической экономики, Георг хотел для своих сыновей детства. На нем сказалось отцовство, последнее, и самое тяжелое. Он постарел на лицо.       — Ты знаешь, я на север вожу легированную сталь. Где-то десять товарняков в месяц, за которые вам платят мои покупатели. Недавно ко мне сам заявился один твой коллега, из Ингольштадта, если вдруг знаешь.       — Частник? — Карл скрипнул зубами.       — Я знал, что в Баварии они еще остались, в отличие от Бадена.       Он сразу же понял, к чему Георг клонит.       Через Штутгарт проходила государственная линия железной дороги, и она огибала Ингольштадт крюком, увеличивая путь на север раза в полтора.        — Он пообещал мне оформить всю документацию. При его-то рвении, я думаю, он уже успел сказать моим подрядчикам, что перевозка встанет им в меньшую сумму.       — Как его там бишь?       Карл посмотрел на Георга нарочито вопросительно. Может, заглянув в память, он и смог бы вытащить оттуда имя пройдохи, положившего глаз на его прибыль, но необходимо было убедиться.       — Брокхофф. Манфред Брокхофф.       Вряд ли Георгу было не ясно, что такие новости не приводят в восторг. Он, конечно, захочет экономить по паре дней с каждого товарняка. Карл не собирался прожиматься, особенно сегодня. Нужно было обрисовать варианты, знать точное количество поездов; посчитать все на бумаге, выяснить, во сколько обойдется топливо, и сильная ли выгода Георгу будет по времени.        Вошла Софи с подносом. Она принесла большой кофейник и чашки на всех. Карл мысленно назвал ее умницей, и приговорил свою порцию наполовину. К кофе недоставало мараскиного ликера, плеснутого прямо внутрь, на глаз. Георг попросил у Софи чистую пепельницу, чтобы она скорее ушла.       — У твоих покупателей ведь с нами государственный контракт? — Карл сосредоточенно растер виски.       — Пока — да. Перепогрузка занимает не так много времени. Меньше, чем огибать Ингольштадт. Я знаю, ты потом все посчитаешь, я тоже посчитал.       Хельга подлила чуть-чуть сливок в кофе. Он был горький и крепкий, как Карл любил, этого могло оказаться недостаточно. Фройляйн фон Олен грела уши молчаливо, как вдруг уточнила:       — Вы о господине Брокхоффе, который друг фрау Кауфман, и который заложил на бирже с полмиллиона в прошлом году?       — Посмотрите на нее, — приторно-елейно улыбнулся Карл. — А барышня может рассказать о Брокхоффе чего-то, что мы сами не знаем?        Она не проявила и мнимой тактичности. Георг слегка побелел.       — Это у фрау Кауфман теперь то довольно миленькое колье, сторгованное во дворце Дюркхайма? — с невозмутимым видом намекнула Элизабет.       Хельга все так же внимательно наблюдала за фрау Сакс, как будто та являла для девочки пример для подражания. Встретив малейшее одобрение, она оживилась.       — Кауфман отзывалась о Манфреде Брокхоффе как об очень милом, интеллигентном молодом человеке. Они с моей мамой общались, кажется, дома у какого-то фабриканта. Мама сказала, герр Брокхофф вдруг завертелся в хорошем обществе, хотя отец ему ничего не оставил, и он беднее был, чем дедушка, когда почти разорился.       Бабьи разборки. Лучше Элизабет было и вовсе не начинать про колье. Она вечно соскакивала с предмета обсуждения, и любила муссировать слухи о том, кто и с кем обменивается гонореей. Георг решительно прервал их.       — Большое дело, — он снова скрылся в дыму, и Карл не увидел его насмешливого выражения. — Я все еще тащу товар через Штутгарт. Выгоды от предприятия — ноль без хвоста, разве только не хочется снова возиться с бумагами.       Карл обнажил зубы.       — Пусть фройляйн фон Олен продолжит. Она говорила про полмиллиона. Мне стало любопытно.       Он проиграл ей больше, чем рассчитывал, и это даже доставило ему некоторое удовольствие — на первые пару минут. Может, девчонка и была удачлива, но не могла знать фондового рынка так, как он. Хельге оставалось сморозить сейчас какую-нибудь чушь, чтобы он поставил ее на место. Никто в такой серьезной компании не стал бы ее слушать.       — Я не могу вам сказать, откуда у него деньги. Я про это ничего не знаю. Брокхофф дарит фрау Кауфман дорогие подарки, но она замужем и не молода. Это странно. Думаю, они нравятся друг другу. Это все, что я слышала.       Она была еще так наивна! Элизабет снова потянулась за портсигаром.       — Угомонись уже, Эльза… — Карл оборвал это ее движение. — Что мне прикажешь потом, стряхивать пепел с твоих сисек?       Она скинула его руку, и быстренько сунула в зубы вишневую сигарету.       — Сама стряхну, — скривилась она.       — То, что ты дымишь, как паровой двигатель от новенького локомотива, не делает тебя такой же привлекательной.        — Такой же привлекательной как что?       — Как локомотив, — Карл прикрыл глаза. — Идиотка.       — Я интересовала бы тебя больше, если бы была локомотивом, да?       — Не язви. Так почему мы заговорили о фрау Кауфман?..       — Ты сам попросил фройляйн фон Олен пояснить. Во всяком случае, она не расписалась в своей некомпетентности. Это уже много. Помнишь, что Кауфман родная сестра казначея Аугсбурга? Она очень обаятельная маленькая женщина.       Георг нахмурился.       — У нас тут математика неутешительная, Карл. Я все пойму. Ты, болтают, занят Берлином.       Он лукавил. Оставлять сырье частной компании, перекладывать его с поезда на поезд, когда у самого контракт с эрзацмагазинами, и все, что делает Райнтхаллер Шталленверк, исключая станки и отливку каких-то деталей для прессов, всякой мелочи, одним словом — государственные подряды? Карл думал, Георг закидывает ему удочку. Ему просто нужно было сообщить про этого Брокхоффа. Заставить заниматься какой-то фикцией. Наверное, он предполагал, что с этим пойдет лучше, чем с Палатинской железной дорогой.        — Когда тебе нужен ингольштадский перегон?       Георг узко улыбнулся и прищурился.       — Зимой. Может, к концу зимы. Я не слишком настроен идти к Брокхоффу. Я просто хочу сказать, пока не все здесь принадлежит Байрише Штаатзайсенбаннен… — он ему напомнил; возможно, он даже старался звучать не слишком издевательски. — Отчего вы так волнуетесь, Карл-все-железные-дороги-Баварии-будут-моими-Сакс?       — И всплыла эта крыса, думается, не слишком давно?       — Около полугода назад. Смотря что ты имеешь в виду.       Фройляйн фон Олен решила подлить себе еще сливок. Она выронила сливочник, так неловко, и разбила его.       — Простите! Простите пожалуйста, я нечаянно.       Все равно он был маленький. Жаль, что из сервиза. Карл все равно не пил со сливками. Хельга достала откуда-то платок. У нее сделалось ужасно виноватое лицо, хотя она, кажется, не заляпалась. Карл равнодушно обернулся на Элизабет.       — Позови свою камеристку, пусть уберет здесь. И где пепельница?       — Я убрала бы сама, если бы могла. Честное слово. Это так глупо вышло.       Хельга начала быстро говорить, сыпать очередными извинениями. Карл махнул ей, чтобы она прекратила. Софи прибежала на звук разбившегося фарфора, жутко встревоженная, и выдохнула на пороге комнаты. Все присутствующие, кроме юной особы, понимали, почему. Господи. Неужели у них дома так часто летала посуда, в самом деле?       — Через казначея Аугсбурга распределяются некоторые сомнительные денежные потоки. Я не думал, что до сих пор… — задумавшись, Карл начал рассуждать вслух.       Хельга затеребила подол своего простоватого платья.       — Герр Сакс, вы позволите?..       — Что-то еще?       В выражениях глаз и губ фройляйн фон Олен проскользнула печать мысли, слишком отчетливая для ее юного лица.       — Папа говорил, в Швабии был какой-то чиновничий скандал. Может, даже в Аугсбурге. Он упоминал облигации земельного займа. Раньше их держала при себе местная элита. Там закрутилась история, вроде как облигации ушли третьим лицам, а потом их в один день отправили под амортизацию.       Элизабет задрала брови.       — А она умный ребенок.       Хельга смущенно заулыбалась. Очевидно, при ней не закрывали рта. В скольких компаниях она вот так сидела? Дочка банкира… Надо воздать Магде должное, она наверняка учила ее, как важно поддерживать отношения с друзьями семьи. Вряд ли жизнь пересечет ее с Брокхоффом лично. Если предполагать, что капитал его — и впрямь пустышка, облигации альпари, за которые никто и не собирался возвращать наличные деньги, но не слишком ли это смело? Карл мог спросить у Готтлоба. Если Брокхофф питал к сестре аугсбургского казначея не одну только бесхитростную физиологическую симпатию, он наверняка был повязан. Хуже того, он мог купить железнодорожную компанию на отчисления казначея. За то, что покрыл казначея. На то, что лежало в казне.       — Я набью этому выскочке рот его же дерьмом, — Карл осклабился, догадавшись, что складывает дважды два. — Старый трюк с земельными бюджетами, он прошел у меня раз, но чтобы хоть одна каналья перед моим носом повторяла мои же фокусы…       Он вскочил, в два шага оказался подле супруги, обнял ее лицо широкими, узловатыми ладонями, и отрывисто поцеловал ее. Элизабет рассмеялась. Как будто она не привыкла еще, что он таким бывает, и не заметила, когда он сменил гнев на милость.       — О чем ты говоришь, Карл, ради бога?       Недавно выплывший делец, странные отношения с косвенно имущей власть женщиной, железное правило всех успешных афер, гласящее не трапезничать там, где гадишь — все сходилось.       Георг глубоко затянулся, легким жестом смахнул пепел и перевел на Карла заинтересованный взгляд.       — Думаешь закопать Брокхоффа поглубже?       — Пусть жрет землю.       Карл уже воображал, как Байрише штаатзайсенбаннен поглощает Ингольштадт. Отсудит, переработает, сделает частью своей системы. Еще один реверанс, в котором Сакс должен будет расшаркнуться перед Шлоссом. Пустяки! Они обязательно найдут предлог приватизировать конторку Брокхоффа через суд, и Карлу это зачтется.       — О чем вы? — произнесла Хельга с некоторым оживленным напором.       — Ты кое-что подсказала большому биржевому воротиле, который в девяносто пятом ухитрился выйти сухим из воды. Тогда даже контора Эйхорна чуть не развалилась. Он уже все придумал.       Георг мягко улыбнулся. Сквозь его тон, казавшийся несерьезным, Карл уловил теплоту.       — Я не один это предсказал, так что не выставляй меня каким-нибудь гением. Фройляйн может разочароваться.       — Расскажите.       Карл сел рядом с Элизабет. Его интересовала приватизация Берлинского транспортного узла, он шел к этому слишком давно, как и к посту главы имперского управления Байрише штаатзайсенбаннен. Но чиновники в Баварии знали его и брезговали, с его репутацией, допускать такое. Еще один кусок земли, поданный на красивом блюде, оказался бы очень кстати. Они прониклись бы уважением. Никто из них не делал ничего подобного. Никто из них не делал столько, сколько он, Карл, сделал.       — Если верно то, что я думаю, Брокхофф еще не вычистил грязь под своими ногтями. Он будет выгребать ее еще год. Я делал то же самое раньше, когда можно было замести следы быстрее — и вот, посмотри на меня, Джорджи! Я чист перед буквой закона, как Агнец Божий. Если отец тебе что-нибудь расскажет, Хельга, если ты умеешь держать язык за зубами, я даю ему волю все тебе рассказать.        Карл почувствовал себя пьяным, хотя до этого так не было. Элизабет оглаживала его.       — Вот увидишь, любимая, мы еще заживем…       Софи проводила фройляйн фон Олен до комнаты.       Хельга не привыкла к такой учтивости прислуги, к тому, что личная камеристка хозяйки может так задерживаться, исполняя свою работу. Мать не доплачивала своей служанке. Хельга знала, что та у нее подворовывает, но молчала. К ним в дом мало кто хотел устроиться из-за худого жалования, и прислуге поручалось только самое тяжелое, все то, что мать не могла сделать сама.       Когда Хельга вошла, ее отец еще не спал. Он часто расплетал ей прическу на ночь, хотя она могла с этим справиться. Так случилось и сегодня. Он сел на кровати, и она подошла к нему.       — У тебя чудесные волосы, — отец иногда повторял это, чтобы Хельга помнила, как будто ей от этого становилось легче; теперь он шептал, но вряд ли мог разбудить Николаса, развалившегося на соседней кровати.       Мать запрещала ей обрезать волосы. Она заплела ей две тугие косы, начала почти от самого лба, так, чтобы ничего не торчало, а потом подколола их сзади. Хельга представила, что на ее затылок забралась огромная, тяжелая гусеница. Это единственное, что ей удалось представить. Косы стягивали всю голову, и первую половину дня мучили ее, как какая-нибудь изощренная пытка.       — Ты ведь отдашь мне деньги, мышенька? Я мог бы тогда оплатить все наши счета в этом месяце.       Хельга мотнула в полумраке головой.        — Герр Сакс сказал, они мои.       — И что же ты хочешь себе купить?       — Это не касается тебя, папа.       Отец только вздохнул. Хельга думала о том, как здесь тепло, в отличие от ее комнаты, и что приятно ложиться в белье, которое только что стелили. Она провела по простыне ладонью. Саксы держали дома очень хорошие простыни, даже для гостей.        — Мы должны поговорить, — произнес отец строго. — О фрау Сакс.       Он как-то назвал ее женщиной из вертепа. Хельга забыла, почему она это услышала. Вообще-то она старалась все это не выслушивать. Отец был слишком груб в отношении фрау Сакс.       — Ты трепещешь перед ней; я понимаю. Она очень привлекательная женщина. Я не стану тебя разубеждать. Обещаю, я не буду говорить, что тебе это только кажется.       — Но ты так думаешь.       — Я знаю людей чуть больше и чуточку лучше чем ты, мышенька.       Наслушался Сакса? Хельга была уверена, все мужья обсуждают друг с другом своих жен.       — Если Карл не запрещает своей жене играть, или ходить вместе с мужчинами в курительную комнату, это станет проблемой Карла. Он считает, все это можно, но просто поверь мне сейчас, Хельхен…       — Это от бюргерства?..       Хельга предположила, такой ответ удовлетворит его. Она должна была истолковать отца правильно, чтобы он перестал наседать на нее.       — Можно сказать. Просто Карл такой человек, вот и все. Не поддавайся этим его, мол: «Пускай!» и всякому свободонравию… Тому, что фрау Сакс поддакивает, тоже. Я не стал ругаться на тебя сегодня, потому что мы были не среди чужих людей. Постарайся понять меня тоже.       — Хорошо, папа.       Хельге было противно, когда он начинал цветастые речи о том, что девушку украшает пристойность и благоразумие. Вернее будет, она, его дочь, должна была украшаться пристойностью, благоразумием, и еще изящным пением, потому что бог не оставлял ей другого. Хельга гляделась в зеркало, как же. Она не могла и помыслить, что вырастет когда-нибудь в обольстительную женщину; ее изначальная природа была не такова. От этого, и от дурацких напоминаний отца, пришедшихся совсем не кстати, ей сделалось тоскливо и неудобно быть. Совсем скоро она провалилась в глубокий сон.       Георг ушел в пять.       Карл захотел увидеть Элизабет перед сном. Она как раз должна была покончить с туалетом.       Элизабет запирала дверь в спальню, когда считала нужным, если не желала, чтобы Карл входил, по любому поводу. Тогда он знал, что она не отопрет. Ему было не важно, занята ли она именно сейчас; он нажимал на ручку и сразу поднимался к себе. Их частная жизнь обросла некоторыми правилами, и Карл любил их. Они делали многие вещи спокойнее.       Сегодня дверь была раскрыта. Он все равно постучал.       — Значит, Ингольштадский перегон? А ты проголодался. Мотаясь по командировкам, в которые Шлосс тебя втягивает…       Они начинали с обоюдных колкостей. Так всегда.        — Мне показалось, или ты все-таки забыла запереться?       — Прекрати свои игры на бирже.       — Я не могу.       Элизабет забралась в постель. Она лежала на одеяле, как будто у нее закончились силы, чтобы забраться под него.       — Ты начал думать о всяких финтифлюшках. Что, Карлхен, нравится, когда трепетная малолетка смотрит на тебя с горящими глазами?       — Даже не сомневайся, — процедил он. — Может, приоткроешь мне тайну, что ты там Георгу наплела?       Карл заметил, как Элизабет дернулась.       — Ты сказала ему, что я снова бил тебя. Недавно.       — Да, сказала, как было.       — Хватит. Ты можешь врать ему, но не мне.       — Нет, нет, ты бил меня, это правда!       Она отползала и оперлась на локти. Карл даже не кричал на нее. Она медленно взяла подушку и прикрылась ей. Эльза так не шутила, и не издевалась; она прекрасно знала, что такое шутки. Это не было уродливой, искаженной формой кокетства. Карл застыл.       — Расскажи, когда. Скажи, Элизабет, зачем я тебя ударил?       — Я не помню.       Она упала в подушку лицом и задрожала. Карл почувствовал, как туго начинают подбираться слова. Элизабет ведь знала, что это ложь, зачем же она вела себя так странно?       — Я ведь не бил тебя. Почему ты такое говоришь…       Карл приблизился медленно. По телу прошел озноб.       — Я не помню. Я не знаю, слышишь! Никто кроме тебя не мог этого сделать. Какая разница, как это было?       Он положил на плечо Элизабет руку, аккуратно, чтобы она успокоилась. Это ощущалось так дико, что она боится. Он не находил никакой причины. Только что все было почти нормально.       — Я помню, мы были у барона. Карл, я… — она вцепилась себе в волосы, и сложила предплечья над головой. — Неужели я пью так много?       Карл был с Элизабет в тот день, и он остановил бы ее от этого, но она оставалась почти трезвая. Весь вечер, сколько она выпила, бокала полтора?       — Наверное, я очень устала, — Эльза вытерла глаза. — Поэтому я ничего не помню. Побудь со мной. Впрочем, не стоит… Я хотела бы попросить тебя побыть со мной. Но я знаю, я всегда виновата, и тебе противно ложиться рядом.       — Не плачь, только не плачь. Я не хочу больше делать тебе никакого вреда.       Чем дальше, тем больше он чувствовал, что вопросами только мучает ее. Эльза рыдала, стоило ей сказать что-нибудь более определенное. Как будто она пережила нечто очень пугающее, и память отказалась открывать ей его. Карл слышал про такое. Ему стало казаться бессмысленным, что он ее так мучает.       Он отвел ее умыться. Теперь было не важно, что они могли разбудить Марвина, и он спросил бы в таком случае, что с ней происходит.       Эльза всхлипнула в последний раз и посуровела. Она обрела заново свой голос, не тот, изменившийся, срывающийся на истерические полутона, а вполне обыкновенный, к которому Карл привык.       — Знаешь, — сказала она, когда Карл поправлял подушки. — Ты единственный, с кем я могу поделиться. Мне невыносимо больше принимать гостей.       — Соловей мой, Эльза…       — Завтра же я не хочу никого видеть. Меня утомляет Казимир. Я ненавижу, что мне приходится принимать знать. Мои друзья-буржуа не разбираются в омарах,  и они редко упрекают меня в том, что я что-то делаю не солидно; тем они мне и нравятся. Я никогда не тешила себя иллюзией, что они хорошие люди, но аристократы только хуже.       Элизабет начала рассуждать как человек, находящийся в здравом уме. Карл уткнулся в ее соленую подмышку. Она снова пригрела его, послужила пристанищем, и он засыпал подле нее. Во всяком случае, она признала, что он не поднимал на нее руку.       В полудреме ему представлялось, что тело Элизабет было вавилонским акведуком. Образцом величия древних цивилизаций, плодом, расчетливо взрощенным стараниями гордых и красивых; подобное арочному мосту над речной гладью, по которому пролегали пути, сквозь него пролегали пути тоже. Они вели лучших женщин Римской Империи, чтобы соединить их с лучшими мужчинами севера, и ее кровь наполняла артерии, как римские термы. Ради ее рождения, может, Беовульф воздвигнув дом свой, славный Хеорот, и породнил датских конунгов с конунгами шведскими. Ради нее бургунды воевали с гуннами, и погибло славное племя нибелунгов, чтобы могла она на шее и мягких запястьях носить их золото.       Она была мила и обходительна с Карлом, как дочь может становиться мила с новообретенным отцом, или с каким-нибудь случайным бедолагой, которого ей вдруг стало очень жаль.