Система добычи. Железо и золото

      Над пятиэтажным особняком фрау Сакс низко свесилось, готовое грохнуться, округлое и плотное небо цвета ляпис-лазури.       Собрались играть в карты с пяти вечера и до утра — тоже, вероятно, часов до пяти, не меньше. Но в пять только пили, не развертывали колоды; Георг даже пожалел, что пришел к назначенному времени.       Он прежде видел здесь этот ревуще-махагониевый стол, обтянутый зеленым сукном — тот стоял в одной из квадратненьких низких комнат на третьем этаже. Сегодня по особому случаю его вытащили в центр большой, но с приглушенным светом залы, где обычно набивались, чтобы резонерствовать, смеяться либо стенать. Поодаль стоял другой, с сырами, устрицами, ветчиной и немногим иным, что можно было положить — и предусмотрительно было положено — на ржаной хлеб.       Прислуга в доме фрау Сакс сделалась совсем выхолощенной. Теперь это были люди-невидимки: они появлялись около стола, едва Георг успевал об этом подумать, но еще не подозвать. Пустые бокалы же исчезали — профессионально — в ту же секунду, как и опустошались, и Райнтхаллер не замечал рук официантов в сантиметре от собственных локтей. Руки лакеев подхватывали господские пальто, отделанные песцовыми воротниками, и викуньевые шубы знатных фрау, да так, что не задевали плеч. Из прежней прислуги на виду осталися лишь камеристка, лицо которой Георг до сих пор смутно различал, и Петер. Последний помнил еще Изольду фон Брабант; прогнать его было бы святотатством.       В этот раз Элизабет пригласила хороший оркестр. Играли, конечно, барочную дребедень, но способно. Музыка эта не услаждала Георгу слух, он не знал толком ни Перселла, ни Рамо — разве что видел у Ойгена потрепанную партитуру «Платеи» за авторством последнего. Музыка закончилась бы, верно, часам к одиннадцати, не считая перерывов, тогда, когда никто этого уже не заметил бы.       Гостей собралось порядочно. Мужчины приходили чаще без жен, чтобы те не мешали им проигрываться, и несли туго набитые кошельки. Подле Элизабет вертелись вельможи, которых раньше здесь не было. Так Дитмар Хартлебен, арендодатель федерального земельного банка, пришел за вечер спустить свою двухнедельную, может, прибыль. Шептались, якобы ждут барона и генерала фон Фейербаха. Последний явился. Его давно не видели, после той проволочки с целлюлозно-бумажными предприятиями; фон Фейербах держался высокомерно, как будто у него не отнимали земли́, и как будто он мог еще просаживать деньги. Военные в таких делах оказывались почтенной публикой, и азартной.       Элизабет, сегодня больше внебрачная дочь скряги-графа, нежели пылкая авантюристка, бегло перезнакомила гостей, но не всех. Георг чуял, он не будет сегодня на особом положении у нее. Мельком перебросился с Карлом парой фраз — того облепили какие-то старые приятели, может, со времен его биржевых махинаций, — и сел наблюдать, пока не встретился взглядом с Эгоном Йолленбеком.       Йолленбек, невзирая на фамилию, был истинным баварцем. Он имел обыкновенную наружность обыкновенного баварца: небрежно усатый, сорока с небольшим лет, длинноногий и долговязый, с телом, как туго набитая капустой бочка, и рыхлым круглым лицом; он носил длинный лоденовый сюртук и шляпу, когда из зеленого, а сейчас из малинового войлока — зато с одним шнуром, без перьев. Йолленбек добывал каменный уголь по всей Германии, и всеразличные сланцы, сделавшись несколько лет назад очень богатым человеком.       — Старина Эгон! — Райнтхаллер узко и безмятежно улыбнулся. — Рад нашей встрече.       — Взаимно, Георг, — Эгон накрыл его ладонь своей, чудовищно большой, и пожал накрепко. — Сколько времени прошло!.. Я беспокоился за тебя, как ты выплывешь. Идут у вас дела на новом месте?       — Мы запустили новый цех. Я еще раньше крупно одолжился, но теперь это не имеет значения.       Георг рассказывал вполне тихо, как всегда, и ровным тоном, сквозь который лишь изредка просачивалось победоносное ликование.       Товарищество, как его принято показывать — едва ли та вещь, которая связывала их с Йолленбеком. Йолленбек производил на высший свет впечатление ворчливого дядюшки: он говорил, как думал, с едким привкусом кляузы, не имел конкурентов в своей отрасли, но и не держал подолгу обид, считая это бессмысленным.       С недавних пор он держал акции «Райнтхаллер Шталленверк», и Георгу это очень нравилось.       — Как вы сами?       — Дождался скуденького признания от наших властей, — хмыкнул Эгон. — Наверху давно трясутся, как бы не дать одному человеку платить налоги за весь их уголь, потому что с десятерых посредников выходит на порядок больше. Но меня уважили… Я боюсь лишь того времени, когда все мои кормушки окажутся пустыми. Придется в очередной раз договариваться с Берлином, а ты уж знаешь, как это.       Йолленбек рос хорошим мальчиком и продолжал отцовское дело. Георг знал его десяток лет, с тех пор, как открыл первый свой сталеплавильный цех. Они пересекались нечасто, но причисляли друг друга к друзьям семьи, и ведали о делах друг друга.       — Мне казалось, пока несложно открывать новые месторождения, — Георг достал парочку сигар, одной из которых поделился с Эгоном.       — Я не подаю вида. Но люди едут в города, устраиваются там, богатеют. Им теперь надобны каждый вечер горячая ванна и поезда из Мюнхена в Зальцбург по три раза на дню. Лет через двадцать, наверное, я даже стану отрицать частную собственность, как второй из младших Либкнехтов, но что останется моему первенцу?       — Ты говорил с Карлом Либкнехтом?       — Видел намедни, — Йолленбек затянулся и выдохнул так, что у Георга, сидящего напротив, зачесались глаза. — Человек он неглупый, и подвергает своему влиянию. Выбрал стезю себе по способностям…       Сборище занималось тем, чем обыкновенно занимаются сборища. Подле Элизабет завертелся Марвин, довольный собой, как всегда, с лоснящимися кучерявыми бакенбардами и в штатском.       — Я распечатываю колоду, — громко обьявил он и заулыбался широко. — Вот, смотрите!       Фон Фейербах весь трясся, но не подходил к столу. Стало быть, ждал, пока ставки поднимутся. Если Георг правильно понял, он привык цепляться за легкие деньги, и был расточителен всю жизнь, как какой-нибудь француз или англичанин.       — Разве они не ждали барона? — вслух удивился Эгон.       — Смысл его ждать, — Георг пожал плечами, вспоминая последнюю известную ему историю с участием фон Эстерхази. — У Казимира давние счеты с Саксом, и Сакс их семейку не жалует. Разве только Элизабет выслала ему письмо, и то из вежливости.       Играть сели по-венски — на тридцати двух картах вместо пятидесяти двух. Георг продолжал оставаться в стороне; Йолленбек, пусть и не являлся представителем интеллектуальной элиты, а все же говорил о вещах, его волнующих, и обладал приятным голосом.       Элизабет назначила брата метать банк.       — Что же у вас к барону?       Эгон прищурился, услыхав вопрос Георга.       — Зуб у меня на него заточен, знаешь ли, — произнес он негромко. — Мы с ним давно спорим.       — И по поводу?..       Йолленбек вдруг беззвучно захихикал, и только из его широкой груди донеслось низкое клокотание.       — По каждому поводу на свете! Он скупо кормит у себя дома и обижает моих друзей из Эльзаса. Словом, я хочу, чтобы его сегодня лихо прокатили.       Первая талья выдалась несерьезной, хотя сидели долго. Понтировал какой-то школяр, загибал пароли — бледный на лицо, с тусклыми волосами и ввалившимися глазницами. На вид, может, не больше тридцати, и игрок по натуре.       Йолленбек пустился в рассуждения. Эльзасцы навели его на мысль, которую тот поначалу искал — Георг не знал, где точно — то ли в сигарном дыму, то ли в своей голове, в мельком услышанных от Либкнехта политико-философских пассажах.       — Фрайгерр фон Эстерхази с ума спятил, едва в деле Дрейфуса стал мелькать его однофамилец, фактически, пусть и венгр, в качестве виноватого…       Предположение прозвучало так себе. Придумать уклончивый ответ Георгу стоило нескольких секунд.       — Как почитаешь парижскую прессу, так у них виноват каждый второй. Майор или капитан — шпион в первую очередь, если не двойной агент. Живем в неспокойное время… Мне хотелось бы доверять армии. Но она все равно что государство внутри государства, и каждый раз, когда я с ней сталкиваюсь, об этом приходится вспомнить.       — Великие французы закончились на Бонапарте, — с загадочным видом, несоответствующим обстановке, произнес Эгон, — великие русские на Иоанне Грозном, и итальянцы — на Юлио Чезаре. А мы еще поживем… Я с детства молюсь только на прибавочную стоимость, а армия, какая б ни была у нас, обеспечивает ей рост.       Иного мнения от Йолленбека, одного из благородных сынов баварского бюргерства, Георг и не ждал.       Всеобщее внимание привлек Казимир фон Эстерхази. Йолленбек прервал поток сплетен о нем, вообще прервался, предложив Георгу подсесть ближе.       Барону было приготовлено место за столом, одно из лучших. Он скинул меха, по-старчески облобызал Эльзу, и вполне ясно опустил взгляд на треугольный кливидж ее вечернего платья.       Он поправил цветы, выложенные тканью по левому краю выреза, и кружевные рюши — удивительно, как это не снискало возмущения у Карла. Сетка тонких синеватых вен оплетала, точно ожерелье, беломраморную грудь Элизабет; ничего, окромя почти прозрачной золотой цепочки, там не было. Похоже, барон удовлетворился этой небольшой полоской наготы — в его года этого было достаточно.       Фон Эстерхази и фон Фейербах выделялись на фоне прочих в своих густо-синих кителях с ярко-красными воротниками и обшлагами. Пока шла очередная талья, вокруг них собралась группа политических спорщиков. Большинство обсуждало причины, по которым им ненавидеть монархию Виттельсбахов, барон на словах ратовал за единое правительство с кайзером во главе и объединение всего германского мира. Дитмар Хартлебен поддакивал своему благодетелю, светя желтоватыми подгнившими деснами.       — Вы насаждаете не единство нации, но протестантскую сомнительную мораль, — горячо опротестовал Йолленбек.       Барон был вполне добр сегодня, и даже настроен парировать, улыбаясь.       — Гегемония Римской церкви, набитой доверху золотом, не менее отвратительна, чем даже самые противоречивые заявления Лютера. Что же касается вырождающихся династий — даст бог, мы не увидим их позорного конца на своем веку.       — Вам ли рассуждать о пороках Рима! Позвольте, фрайгерр фон Эстерхази, сколько вы получаете ежегодно? Верю, это не моего ума дело…       Похоже, один Йолленбек здесь мог бы упрекнуть Казимира в подобном тоне.       — Есть вам резон заглядываться на чужие авуары? — встрял Хартлебен, и издал неприятный смешок. — Сами вы вкладываетесь куда ни попадя, хотя могли бы вместо того вытащить столько ресурса, чтобы прокормить железную дорогу до самого Берлина.       — Почему всегда до Берлина? Я в гробу видал Берлин. Пруссия несговорчива, потому что скупа. Пруссия сама не знает, что она такое, если хотите, а я знаю, кто я такой, где лежат мои деньги и чего я хочу.       Пусть Йолленбек и не был столь же образован и натаскан, подобно аристократам, чесать языком о чем только придется, по сравнению с ним, лишь на вид простодушным, люди, считавшиеся негласно свитой фон Эстерхази, казались тихими двурушниками со своими мелкими интрижками. Йолленбек являл собой фигуру, в смысле — значимую фигуру, и воплощение того, чем Георг мечтал стать, ежели не знал бы, что таким уже никогда не станет. Нехитрый в своих привычках, ассоциировавшийся с преемственностью, Эгон производил впечатление цельной личности. Ему шел трахт, ему к лицу были шахты; ему под стать была фрау Йолленбек, в девичестве Мюллер — его мельничиха, как он называл ласково, — необъятная и походившая на медведицу. Он наплодил хренову кучу детей, и каждого пристроил в свой бизнес, как сделали до того его родители и родители его родителей. Аргументы Эгона были прозрачными и предсказуемыми, но и твердыми, как почва под его ногами.       Барон прокашлялся.       — Пока не открыли механизма, способного поровну распределить все деньги в государстве, и уничтожить этим нищету. Нищета настолько глубока и замкнута в себе… — его краснобайство было смешным, но только не для собравшихся. — Вытащить из нищеты человека, единожды или по факту рождения оказавшегося там, едва ли возможно. Будь такой механизм, я отдал бы все ему во благо.       Георг знал цену благородства барона, а потому стиснул зубы. Фон Эстерхази так же говорил про девочек-табачниц, которых якобы силился пристроить в люди, и все делали вид, что не чаяли скрывающегося за этой лживой оболочкой.       — Я понимаю вас очень хорошо, — пробасил Эгон. — Хотите доказать, якобы корона повинна в этом?       — Не говорите так, будто мы не оплачиваем до сих пор бестолковые расходы Людвига, в конце-концов! Каждый раз, когда наши налоги попадают в королевскую казну…       Карл Сакс сначала возник где-то поодаль, но в несколько шагов оказался рядом с их компанией — с оскалом в тридцать крепких белых зубов и в черном костюме, выцветшем от стирок.       — Доброго здоровья, и вам так же, фрайгерр, — он обменялся любезностями, по большей части с Казимиром. — Как погодка на севере по Ильму, Джорджи?       Пока Георг отвечал, вполголоса, потому что посреди ожесточенной дискуссии до него никому не было дела, и Карл кивал, спорщики во главе с бароном и Йолленбеком продвинулись в своей перепалке как-то глубже.       — Вам скажут другие офицеры, что все мы вынуждены защищать монархию от попыток парламента ограничить ее власть, — Казимир не привык, что его перебивали, но теперь, когда заявился Йолленбек, несогласные материализовались как-то сами собой, и ему приходилось кашлем привлекать к себе внимание перед началом едва ли не каждой фразы. — Проще говоря, проходя через воинскую службу, каждый немец либо теряет свои корни, а они, между прочим, принадлежат ему по праву рождения! Либо, что менее вероятно, он становится противником короны, которая с какой-то стати считает себя в праве неограниченно им распоряжаться.       Барон говорил еще про народную армию, с большим восторгом, и Йолленбек немного унялся — крыть, казалось, нечем, а он любил основательно подумать. Георг потерял первого собеседника, а затем, почти сразу, еще и второго: на правах хозяина дома, хотя таковым его, конечно, не все воспринимали, Карл стремился что-нибудь ввернуть наперекор Казимиру и ждал на то подходящего момента. Он присоединился как раз удачно — безродному, ему было лучше знать, что думают об армии простые люди.       — В то время как многие из нас согласны с такой идеей… Делая солдатами весь народ, мы даруем ему свободу и волю носить оружие для защиты своей земли.       — Позвольте, — Карл заглянул барону в глаза, — в большей степени не своей земли, а Империи. Если же вы ставите между ними знак равенства, мне вас очень жаль…       Фон Эстерхази раздувал ноздри, пытаясь с ним спорить. Георг попросил какого-то пожилого лакея налить ему еще.       — Армия скинула бремя сословия, а значит, скинет и ярмо, повешенное на нее когда-то королями в интересах самих себя.       — А потом найдутся другие деятельные, кто закинет ярмо обратно, — насмешливо присовокупил Карл. — Армия уже никогда не будет автономна. Железная дорога, будучи гражданским предприятием, контролирует часть военной промышленности через эрзацмагазины. Мы выбираем и производителей, и поставщиков.       Карл набрался смелости на фоне Йолленбека, почти невольно. Речи про отчизну и землю только из уст барона могли кому-нибудь показаться убедительными, кому-нибудь уже слегка пьяному от божоле из числа изысканных; кому-нибудь в аристократической гостиной, покачивающему из стороны в сторону бокал, чтобы узнать, оставляет ли напиток после себя слезы ангела, эти тоненькие струйки капель на внутренних стенках. Георг тоже, конечно, проделывал этот ритуал, но только потому, что любил ритуалы. Разговор ни к чему не пришел, и собравшиеся переключились на карты.       Еще несколько колод оставили юнцам. К барону подошел один из молодых людей — Георг узнал в нем игрока с обескровленным лицом, который понтировал в самом начале.        — Разрешите занять у вас?.. — попросил тот после недолгой прелюдии.       Поняв, что на них смотрят, барон достал чековую книжку. Почтенная публика в подробностях запомнила, как он на словах ратовал за бедных, и не оставила бы его так просто, хоть это и было другое.       — Я не буду записывать этот скромный реверанс вам в долги, — расщедрившись, провозгласил Казимир.       Не слишком радостно поблагодарив, молодой человек тотчас бросился понтировать.  Почти с ходу ему повезло. Георг заметил, как он завернул лишний угол. Едва бы он стал возмущаться по этому поводу, как подошла Элизабет. Со свойственной ей ласковостью она отогнула уголок и только улыбнулась, не обращая на это обстоятельство внимания присутствующих.       Райнтхаллер перестал следить за игрой. Казалось очевидным, что тот человек снова продуется, засидевшись, и он вернулся к Йолленбеку.       — И почему Сакс невзлюбил барона? Мне казалось, ему понравятся бредовые чаяния Казимира. Вот ответь мне, Джорджи, я чего-нибудь не понимаю?       Нужно было как-нибудь поддержать беседу, сильно не касаясь при Эгоне межличностного.       — Карл давно уверовал в превосходство капитализма над пангерманской теорией, — Георг попробовал отшутиться.       — Рассмешил голой задницей! Брось. Это ты капиталист, у тебя есть заводы, и я со своими шахтами капиталист. А Сакс капиталист разве только в том месте, где он жадный мерзавец, и далеко на этом не уедет, будь у него хоть все железные дороги Германии. Эгон был не злой человек: с Карлом мало кто ладил. Может, Карл его где-нибудь обсчитал, это было в его духе — Георг только строил предположения, ну и все-таки ухмыльнулся.       — Посмотри на это дело с другой стороны, скажем, через призму Империи… Они ж с бароном псы одной породы. И плевать, что один кичится фамилией, а у второй неясно чей сукин сын.       — Не перегибай. У них столько же общего, сколько у человека и  ощипанной курицы.       Георг остро захотел вновь перекурить. Эгон решил не оставлять Карла в покое, не смущаясь, что находится в его доме.       — Что фон Эстерхази, готовый радостно завизжать от одной мысли о поглощении Пруссией всего и вся, что Сакс, скупающий акции железных дорог в ее столице и около оной… Оба верят в монополию, и оба не видят, куда воюют.       Мимо их стола как раз прошел лакей с новой порцией шампанского на подносе. Йолленбек бодро ухватил бокал.       — Сакс ведь швед. Это почти противоестественно! Он так упрямо пытается добиться того, что ему не положено, и я, признаюсь, восхищен.       Георг работал с Карлом, и удивлялся не меньше, зачем ему, чужаку, так необходимо было выслужиться в имперской организации, и почему с его подачи уничтожалось, приватизировалось все, что Байрише штаатзайсенбаннен не принадлежало, но разевало рот на господство оной. Насчет дел Сакса в Берлине, Георг, правда, мало ведал.       — Его отец, кажется, немец, — поправил он.       — Да уж! Якобы, некий Карл Сакс — назвал ребенка таким же именем, чтобы уверовать в свое отцовство? Я клянусь, он привез в Баварию эту шведскую потаскушку уже брюхатой, а теперь даже черт не разберется, кто был настоящим папашей.       Георг даже не ждал, что Эгон это как-нибудь еще откомментирует. О Карле болтали неприятно; болтовню эту быстро подхватывали, и она разносилась, что не было, конечно, признаком большого ума в определенных кругах. Карл ничего не оспаривал, как будто это помогало ему сделаться частью этого странного общества, он даже множил слухи своим молчанием, в добавок позволяя Элизабет такие вечера, как этот.       Йолленбек умолк, задумался, как будто вспомнил о чем-то важном, и вернулся из своих мыслей к Георгу уже с заговорщицкой искоркой в глазах.       — Не мог бы ты, Джорджи, сделать кое-что для старого товарища?       Георг не помнил Йолленбека злопамятным. Зависело от просьбы — все же, когда с подобным подходят перед лицом карточного стола, насторожишься супротив собственной воли.       — Я многому тебе обязан. Говори.       — Слышал, ты крестишь детей с Саксами, и бываешь здесь куда чаще меня, — Йолленбек продолжил вполголоса. — И я смекнул, что хозяйка тебя послушает, хотя сейчас ей, конечно, хочется покрасоваться своим положением дочурки фон Польцина.       Он отхлебнул вина.       — Так в чем же дело?       — Брат этой хорошенькой бестии, фрау Сакс, — Эгон покосился на Марвина, — я забыл его имя, но он ведь из военных? Стало быть, он часто играет в компании своих дружков, и не зря сестренка посадила его банкометом. Я вижу насквозь, он дошлый шулер, и сует баламут гостям под нос, а те даже не замечают.       — Признаться, я не уверен.       — Не существует в природе иного объяснения, кроме того, что брат Элизабет делает ей деньги, — Йолленбек насупился, ожидая от Георга какого-нибудь кивка. — Когда барон поставит на кон крупную сумму, я с ним сыграю. И мне очень хотелось бы, чтобы карта легла на мою сторону.       — Я услышал. Если Марвин и правда мазурничает, я попрошу за тебя.       Спустя считанные минуты Георг нашел себя в толпе сгрудившихся около стола. Ему было необходимо присмотреться. Крылась ли какая-нибудь шулерская уловка в том, как Марвин тасовал?.. Георг слышал, якобы в игре на тридцати двух картах банкомет получал чисто математическое преимущество; только теперь Марвин достал уже полные колоды, как будто до того лишь упражнялся. Георгу казалось, штосс — череда случайностей, от того и роковая, и привлекающая к себе тех, кто так яростно верит в удачу. Марвин перемешивал карты с проворством образцового крупье и без разговоров скидывал старые колоды в каминную топку. Они находились в приличном обществе, и так следовало делать. Георг уселся наблюдать.       Вряд ли Марвин фон Брабант располагал деньгами, которые ставил на карту — а он ставил именно деньги, хотя принимал в банк и векселя, и ценные бумаги. То были наличные средства сестры, а значит, скорее Карла. Карла он недолюбливал по-прежнему, и хотел защитить Эльзу от него.       Георг позвал Марвина — было не важно, под каким предлогом, и он наплел, якобы жалуются на молодого человека, который взял у барона чек. Говорил Георг не очень громко, но чтобы слышали те, кто рядом, и не сочли, будто он ангажирует банкомета на какое-нибудь дельце.       Они отошли.       — Мой добрый друг, герр Йолленбек, как пить дать возьмет барона на понт. Словом, он обеспечит, чтобы ты метал не в кредит.       Марвин наградил его тяжелым взглядом.       — Сколько?       — Сказал лишь, что крупную сумму. Могу я на тебя положиться? — Георг еще понизил голос, и его хрипловатый шепот стало совсем не слышно со стороны. — Ты должен только обернуть все так, чтобы фон Эстерхази с этой суммой не ушел.       За короткую секунду Марвин догадался, что его раскрыли. Он не стал отрицать обман, и вряд ли не хотел стереть с лица барона ухмылку, свойственную хозяевам жизни, но вдруг пошел на попятную.       — Я должен спросить сестру. Вряд ли ее колышет Йолленбек. Без согласия Эльзы ничего не будет.       Георг предполагал такой исход. Он знал, Марвин отказался от наследства матери в пользу сестры, и припомнил, как кто-то говорил ему, что для Марвина и его семьи придерживают ложу в опере Гарнье; что для Марвина Циммерманы держат и кормят хорошего жеребца, и что ружье у него льежское, марки Куралли и Ко, хотя купил он его в Париже, и колодка этого ружья сделана из черненого серебра. Марвин вел не тот образ жизни, который мог себе позволить на жалование капитана кавалерии, но в картах знал толк. Одними картами не наживешь большое состояние, и у него, по всем признакам, не водилось капитала — а значит, он жил на комиссионные от всяких генералов, баронов, теперь, выходит, и от Эльзы, и Эльза решала здесь, не Марвин.       Георг решил сыграть на его чувстве долга. Йолленбек был важным, как вкладчик, как поручитель и просто звено, обеспечивающее коммерческие связи, а Георг пообещал ему.       — Ты видел, как барон смотрит на Элизабет? Я готов выложить полтину тысяч из кармана прямо сейчас, ибо Карл не может намылить шею старшему фон Эстерхази… И если еще ты станешь подыгрывать ему, когда вы все уйдете, Элизабет крепко получит.       Выражение его лица переменилось. Стоило предположить, что Эльза выложила ему все про мужа.       — Пусть Карл мне об этом скажет сам.       — Думаешь, он скажет тебе, что бьет твою сестренку как худую лошадь? Ты дурак. Можешь поступать, как знаешь, — Георг выждал паузу, чтобы затем соврать, так же бесплотно и без всякой эмоции. — Я с Карлом имел разговор сегодня.        Лицо Марвина обескровилось. Было, кажется, верно, что он отдает Саксу наигранное почти подчистую, побаивается его и вместе с тем ненавидит.       — Я сделаю, как ты сказал.       Георгу это понравилось.       Часам к девяти пришли фон Олены. Вестимо чудом Готтлоб отделался от своей вестфальской гарпии, но привел Николаса и Хельгу. Карл был рад их видеть, и Георг тоже.       Хельга казалась высоковата и нескладна рядом с крепко сбитыми отцом и старшим братом. Она одна, наверное, была кристально чиста перед присутствующими, и не развращена пока склоками высшего света.       Готтлоб держался в стороне от игроков. Георг подошел, они разговорились вполне непринужденно, хотя Готтлоб все время будто одергивал себя и заводился не по существу. Он следил за детьми, несколько раз осведомился у Хельги, не будет ли ей скучно, хорошо ли она устроилась, и может ли он что-то для нее попросить, потому что предлагали вино, а девочке было только шестнадцать. Та замотала головой, убеждая, что ей ничего не нужно. Она до сих пор стеснялась; украдкой поинтересовалась, очень ли занята фрау Сакс. Георг усмехнулся про себя. Фрау Сакс была так занята, что удосужила его одним приветствием, и даже не теплым. Она вертелась рядом с игральным столом и заискивала исключительно с теми, кто сулил круглые суммы; фон Олены же к столу не подходили. Георг спросил, случилось ли что-то, и отчего Готтлоб так взволнован.       Темные, блестящие глаза банкира забегали.       — Карты — моя страсть, очень большая. Когда-то они погубили моего дядю, и он разорил свой бизнес.       Георг кивнул понимающе. Фон Олен в свою очередь спросил его про сына, конечно, младшего; они не коснулись бы больше карт. Георг знал про себя, что не азартен — его интересовал только поединок между бароном и Йолленбеком, который вот-вот должен был состояться. Готтлоб ни с того ни с сего потупился и вдруг сказал:       — Прошу, не подумай, у меня нет зависимости. Знаю, может сложиться впечатление, что я через силу сдерживаюсь, но это неправда. Вообще-то, у меня нет денег.       Он обернулся посмотреть на дочь и продолжил, убедившись, что она поглощена иным и не слышит.       — Я должен Карлу, понимаешь? Накануне он предложил мне отыграть долг, если повезет. Я почти сразу как-то собрался прийти, он звучал убеждающе. Сейчас только подумал, что это глупо, нет ведь большой вероятности, что я не стану должен еще больше, правда? Я сам с себя посмеялся. Вот ответь, Джорджи, разве я не идиот?        Готтлоб был очень серьезен и говорил с неестественной расстановкой, точно перед ним был не Георг, а приставы, или прокурор, поймавший его за неуплатой налогов. В сущности, он оправдывался, как оправдываются все, кто боится со стороны друзей непрошеного упрека. Готтлоб не хотел, чтобы Георг подумал о нем, будто он плохой человек, или субтильный, но Георг так не думал. У него проскользнуло только меланхоличное сочувствие. Он выслушал фон Олена почти молчаливо.       В это же время Марвин начал метать банк против фон Эстерхази. Тот пока ставил мелочь. Такому человеку, как барон, это очень скоро надоело бы, но и барону было надобно, чтобы его подогрели. Если бы метала Элизабет лично, он был бы покоен, думая, наверное, что спускает на нее — и подозрительно быстро, может, смирился бы с перспективой опустошить свои карманы ради нее.       — Давай, найди мою тройку, парень, — усмехнулся Казимир почти любовно. — Твое счастье, если в этот раз заберешь выигрыш.       Талья закончилась в его пользу.       — Хороший вечер! Я поставлю еще.       Стоило барону произнести это, как Карл оказался у стола. Георг успел побояться, что все погибло, и что он успеет что-нибудь шепнуть Марвину.       — И сколько?       — Семьдесят пять.       — А вы хороши, фрайгерр фон Эстерхази! — Марвин заулыбался. — Еще никто до вас семидесяти пяти тысяч не ставил, а ведь мы играем уже почти четыре часа не в самой худой компании.       Столпившиеся одобрительно загудели.       — То верно, — барон сложил замком руки и откинулся в кресло. — Ну-с, бьешь мою карту?        Карл навис над шурином. Тот жестом дал ему понять, что все в порядке, сам поднялся и громко обьявил:       — Есть здесь желающие обеспечить в банк против господина фон Эстерхази семьдесят пять тысяч?       — Найдутся.       — Господин Йолленбек?..       Эгон кивнул, приказывая начинать. Колода вверх рубашкой оказалась на столе. Еще одна из десятков колод — кажется, они успели сметать уже полсотни сегодня? — и Марвин знал, где лежала какая карта.       Барон загадал валет. Все притихли, стоило Марвину раскрыть первую карту. Была десятка, семерка, туз; потом снова туз, не треф, червонный. Валет выпал на сторону Йолленбека. Сыграли еще; фон Эстерхази, точно опасаясь, поставил половину от прежнего, и вернул себе половину. Он попросил дать ему минуту, чтобы посчитать свои средства, и вышел.       Йолленбек успел выкрикнуть вслед, чтобы барону было не стыдно пасовать.  Казимир яростно влетел обратно. Перед ним расступились. Все ждали, как он назовет цифру, и стало тихо, как едва ли было возможно среди стольких людей.       — Сто пятьдесят тысяч.       Гости зашептали; поднялся гомон.       — Вы сыграете со мной на сто пятьдесят тысяч, Эгон?       — Охотно! Пусть удача решит эту мелкую неурядицу, которая возникла между нами.       Марвин молился, может, чтобы это закончилось, и надеялся на ловкость своих рук.       — Раскладывай уже! — возмутился кто-то.       — Хорош чесать колоду!       — А до этого тройка выпадала сразу.       — Вы посмотрите на этого дьявола, барон!       Вместо тройки Марвин выбил подряд двух дам. О, как скоро проходит мирская слава, господин барон!..       Йолленбек захохотал, как бешеный, как только понял, в чем дело.       — Ну, фрайгерр фон Эстерхази, посмейтесь со мной!       Барон, конечно, не засмеялся.        Теперь глядеть было не на что. Георг почувствовал, как чья-то рука опустилась на плечо, и через секунду увидел Карла.       — Идем, может, перекурим?       Уходя, Георг заметил, как барон присел Элизабет на уши, и она утешала его.       Они поднялись на этаж, не в курительную комнату для гостей — в кабинет, который Карл обустроил под себя. Там было беспорядочно, как всегда, хотя из мебели стола одна конторка, стулья и письменный стол, диван темно-коричневой кожи, и между двух окон — короткий комод с двумя ящиками. Окна глядели на крыши домов через дорогу, и ночь была темна, так, что на нее не хватало на газа фонарей. На столе валялись бумаги, какие-то мелочи; над комодом висело квадратное зеркало. Было тихо, тепло, и впервые за вечер начало клонить в сон.       Георг предложил сигары. Карл взял, прикурил им обоим спичками, и встал у правого окна, облокотившись на высокую спинку дивана.       — Ничего, что ты их оставил?       — Марвин разберется. Ты не играешь?       Георг мотнул головой. Вообще-то он мог бы, средства позволяли, но не стал об этом; ведь у них было много других тем, на которые хотелось помолчать вместе. Карл первый прервал тишину, неудобным, неподходящим вопросом, или, может, подходящим слишком хорошо, до противного.       — Как Керстин?       — Ты все видел.       — Ничего не изменилось?       — Ничего.       Георг уже не чувствовал остро, как прежде, нутряное щемящее сожаление, только бессилие, и начал перечислять.       — У нее плохой сон. Она просыпается в пятом часу дня, подолгу не встает с постели. Потом завтракает кое-как, но ест очень мало, и холодное. Пол ночи ходит, старается не пересекаться со мной и с кормилицей, а когда пересекается, порет истерики. Ее отец говорит, у нее головные боли, и я думаю, это потому, что она слишком много спит и не выходит никуда. Раньше к ней приходила жена Циммермана, она даже сидела у нас дома за полночь. Мне было уже плевать, что это неприлично, вот да такой степени. Я от Керстин даже слова не слышу.       Мало ли в мире было перемен, которые могут случиться с человеком?.. Карл выслушал. От него не требовалось другого, никаких советов, никакого видимого сострадания.       Георг размышлял, часто возвращаясь к мыслям о том, стоит ли ему лезть в отношения Карла с женой. Эльза была для него не последним человеком на белом свете, так что это Георга касалось, и задевало странные чувства в нем. Любая женщина в любовнике ценила осторожность, но где пресловутая осторожность заканчивалась, уступая место безразличию? Георг метался в поисках этой грани. Теперь было очень подходящее время спросить. Он перевел взгляд с пустоты на Карла.       — А ты? Снова ревнуешь Эльзу?       Ждать другого случая?.. Нет, Георг завел этот разговор не от боязни, что единожды сделается поздно. Может, просто хотелось перестать бесконечно молчать? Карл ведь чувствовал, что сделался некровным членом семьи, и брал ответственность за свои поступки.       — Я никогда не понимал, зачем ты бьешь ее. Ведь это бесполезно. Она может сделаться скрытнее, может, перестанет быть радушной со своими завсегдатаями и друзьями, и только ради того, чтобы не злить тебя. Не думал, что тебе нужно это.        — Вспомнишь тоже, — Карл ощерился. — Она делает, что хочет. Я давно ее не трогаю. — Две недели назад по-твоему — давно?       Георг поперхнулся, то ли воздухом, то ли дымом. Он вспомнил навскидку, может, прошло уже три? Время тянулось, как густая замазка, числа, дни перестали иметь для него большое значение.       — Что — две недели назад? О, черт…       Зачем-то Карл решил притвориться. Он настороженно взглянул, думается, шевеля память.       — Ты решил, что это я? Ты видел?.. Нет, это не могло быть, она старалась носить высокие воротники. Она сняла перчатки, засветила синяками, и ты, конечно, спросил, бью ли я ее, да?       Для него было слишком поздно, чтобы отвертеться.       — Эльза сказала мне прямо, что это был ты.       — Она обвинила меня? — Карл спросил так недоуменно, что можно было подумать, он имел провалы в памяти. — Она обвинила меня, или просто отмахнулась?       Георг не выдержал.       — А какая, мать твою, разница? — теперь он без нужды повысил голос. — Она чуть не расплакалась.       — Я знаю, она умеет внушать. Да и ты скорее поверишь зареванной бабе, чем мне, но клянусь, я понятия не имею, откуда на ее груди тогда взялось это дерьмо. Георг недоумевал, зачем Карлу было врать. В прошлый раз он устроил сцену на весь ресторан и не стеснялся.        — Посмотри мне в глаза, Джорджи, и слушай, — будь он псом, предупредительно поднял бы шерсть на холке. — Если я даже колочу своих шлюх — и забудем, что это не твоя забота — я делаю это без всяких ухищрений. Если бы ты тогда Элизабет видел, то понял бы, что это не я. У нее вся грудь и шея была в таких синяках, точно она стояла, как дура, пока кто-то хватал ее за кожу, и…       Карл прикрыл лицо рукой.       — Я такими извращениями не занимаюсь, — в конце-концов огрызнулся он.       — Хочешь сказать, она себя покалечила? Специально?       — Самой ей было бы так не сделать.       Он шмыгнул.       — Я не помню, когда это появилось. Она не каждый день передо мной оголяется, я не помню. По большей части я вижу ее так же, как ты, — Карл посмотрел искоса, — в платьях, шалях, и всей вот этой дребедени. Я ненавижу себя за это, но я дал Эльзе обещание не спрашивать некоторые вещи.       Карл докуривал нервно. Вообще-то сказанное было похоже на правду.       — Я знаю, тебе кажется, я лгу.       — Все это очень по-дурацки вышло, — признался Георг. — Прости. Если желаешь знать, у меня нет причин тебе не верить.       Карл сказал, что это хорошо. Георг потушил окурок в простенькой пепельнице. Она напоминала маленькое блюдо с бортиками, подставку подо что-нибудь или плоскую конфетницу, но это не имело значения, потому что Карл поставил ее вместо пепельницы и пользовал, как пепельницу. Они спустились к остальным.       Музыканты уже ушли. Понтировал Хартлебен, потом еще какие-то люди, которых Георг припоминал смутно. Иногда Марвин предоставлял фортуне распоряжаться, чья карта будет бита, а иначе все выглядело бы слишком подставным. Банкомет всегда презирал играющих, хотя насчет Марвина считали, что он славный человек.       Эльза была занята более родовитыми гостями. Георг тешил себя надеждой, что им еще удастся поговорить, и так прошло достаточно часов. Он искал ее внимания и не находил; это было похоже на попытки поймать руками дикую птицу. Приняв их тщетность, Георг вернулся к Карлу с Готтлобом. Те по-товарищески обсуждали жизнь, казалось, между ними не крылось недомолвок. Фройляйн фон Олен не перебивала мужчин, как иная пустая девица. Салон Элизабет восхищал ее, и она была рада даже просто находиться здесь.       Около их стола возник тот, бледный, который до этого получил денег от фон Эстерхази, и, может, от кого-то еще. Наверное, он просто ходил вот так по всяким игорным домам, ища свое счастье. Наверное, он был из хорошей семьи, потому что имел вкус в одежде, и, вероятно еще, он перебарщивал с выпивкой. Не по выходным, и не после работы, всегда — а может, так казалось из-за его преждевременно увядшего, серого лица.       Молодой человек представился; его звали Арне Лангенберг. Он уже подошел едва ли не к каждому, надеясь одолжиться. Георг протянул ладонь из сочувствия.       При звуке его имени Лангенберг дернулся.       — Вам кем-нибудь приходился Дитрих Райнтхаллер?       — Отцом, — Георг ответил не сразу.       У Арне сделался вид затравленной рыси; он поежился, вцепившись руками в худые плечи.       — Скажите тогда, вы любили отца?       Георгу отчего-то сразу не понравился его тон.        — К чему такие глупые вопросы?       — Праздный интерес, — процедил Арне сквозь зубы.       Сиди напротив, скажем, Карл, он бы рявкнул на него — за хамство. Георгу было не жалко ответить. Он облокотился в кресло и неспешно достал портсигар.       — Мы с вами говорим серьезно? Если хотите, я много курю. Это напоминает мне о семье. Мне кажется, я сойду с ума, когда во всем Мюнхене не останется отцовского курева.       — Занятный способ самоуничтожения, — сдавленно произнес Арне.       Георг заулыбался, обнажая зубы.       — В этом гораздо больше памяти, чем самоуничтожения, герр Лангенберг. Раньше мне казалось странным, но мой отец никогда сам не курил. Сапожник без сапог, и все такое… Но теперь я понял, я ведь не люблю оружие. Мне нравится оружие в том смысле, что оно делает мне кассу. Спустя годы мне кажется, что мы поладили бы с отцом. Иногда его не хватает.       Георг привычно стряхнул пламя с истлевшей спички. Дым от регалии пополз плотными клубами.       — Да, безусловно, я любил своего отца, — продолжил он монотонно и в известной степени надменно. — Я ответил вам?       Арне напряг желваки.       — Любопытно, что у таких чудовищ, как ваш отец, могут быть собственные дети. Бокал в его руке затрясся. Он резко встал, и к палевым щекам его наконец прилила кровь.       — И знайте, мне от вас ничего не нужно! — Арне почти закричал. — Я не хочу иметь с вами никакого дела. Я не хочу, чтобы земля вас носила, вас и всех ублюдков вроде вашего папаши…       Он выглядел жалким, болезным; Георг не мог предсказать, чем это обернется. Зря Арне поднял шум… Он действительно знал Дитриха? Может, он просто не в себе. Арне стоило, если уж он считал того ублюдком, не проклинать Георга, но благодарить. Георг вел себя цинично — отсюда, может, и жажда Арне плюнуть ему в лицо.       До этого вечера они никогда не соприкасались.       Как Арне вообще мог знать его отца?..       — По какому праву вы смеете оскорблять давнего друга моей семьи, герр Лангенберг?       Георг не ожидал вмешательства Казимира фон Эстерхази. Известно, кого он имел в виду под давним другом, и ясно, почему вмешался. Только Георгу барон прощал многое, и даже старую память. Он дал денег Арне, а теперь Арне проклинал покойника, когда-то ему близкого, так не делают. Жест барона выглядел пристойно. Почему вообще пристойно, что за слово такое?       — Фрайгерр фон Эстерхази… Вы знаете этого человека?       Мысль плеснула, как рыба по воде. Сколько было Арне Лангенбергу, может быть, двенадцать или пятнадцать, когда Георг отправил отца под Мюльдорф?       Барон не ответил. Георг почувствовал себя находящимся посреди пустоты. Он молча глядел, как Карл выволакивает Арне. Арне успел надоесть всем; наверное, его давно хотели прогнать.        — Фрайгерр фон Эстерхази, этот человек знал моего отца?       Георг вцепился в ярко-красный обшлаг. Казимир отдернул руку. У него было лицо хищной птицы и неприятное выражение. На них все смотрели, и все-таки он ничего не сказал. В висках застучала кровь. Георг почувствовал, что его тошнит, и опустился в ближайшее кресло.       Элизабет о чем-то справлялась и порхала над почтенной публикой, как колибри. О случившемся заговорили, как о маленькой неприятности, и очень скоро перестали вспоминать. Готтлоб фон Олен подошел, чтобы только краешком следить за быстро сменяющимися понтерами. От такого наблюдения ему сделалось еще неудобнее.       Георг молча прошел к игральному столу. Смирил взглядом Марвина, принимавшего в банк, и сел ждать окончания тальи.       — Я поставлю все, что у меня с собой, один раз, — заявил он.       Элизабет наконец вышла к нему.       — Принеси колоду, — сказала она брату. — Я сяду. Налей себе шампанского. Это между нами.       Георг улыбнулся и вытащил из карманов деньги. Эльза посчитала их, перебрала нежными пальцами, так часто касавшимися купюр, и кивнула. Георг простучал по деревянному краю стола длинными, аккуратно подпиленными ногтями. Это была игра в чистую, хотя он и приготовился в один момент спустить то, что поставил.       Он поймал порыв. Надо было как-то смириться с произошедшим, сделать что-то не слишком умное. Он шел сюда, как пьяный, не видя перед собой; Элизабет догадалась о его желании.       Его карта оказалась бита, как он и вожделел.       Элизабет велела брату положить деньги в верхний ящик бюро и наскоро удалилась. Может быть, того, которое стояло в ее комнате: Георг не знал, но, главное, Марвин понял ее.       Георг застал Элизабет в узком коридоре, около низкого резного свода красной комнаты.       Они произнесли сколько-то десятков лишних слов, прислонившись к дверной коробке и вплотную стоя друг к другу, пока она не расхохоталась нервно.       — Ты никогда не тратился на меня. В прежние времена я бы пошутила, что со мной такое непозволительно, но теперь я почти оскорблена.       Выглядело так, словно Георг просто швырнул в нее деньги, как младший Жермон своей Виолетте Валери. Не хватало только поинтересоваться, оплатил ли он теперь ее услуги. Он чувствовал тупую злобу, зародившуюся где-то в груди, на самого себя, на свой жест и на то, что чувствовал теперь к Элизабет не только механическое влечение. Узы порока, соединявшие их, поначалу были только забавой двух скучающих близких друзей; совсем недавно Георг думал, что Элизабет неудовлетворена так же, как он, и несчастна, и не делит с супругом постель, и чувствует себя одинокой, а потому они очень похожи. Она не была для него только дорогой куртизанкой, какой представлялась многим, и он начал подозревать, что у Элизабет не было в самом деле того несметного количества маленьких любовей и увлечений. Все это, оказалось, только флер, обернутый ей себе же в пользу.        Особняк давно покинул и Йолленбек, и фон Эстерхази, потом Хартлебен и какие-то еще люди из свиты барона. Часы пробили половину второго. Остались только свои. Элизабет еще стояла около красной комнаты, когда Георг ушел оттуда. Она показалась на пороге гостиной спустя четверть часа, и от нее пахло сигаретами.       — Мы сыграем еще маленькую партию, — сообщила Элизабет.