Система добычи. Железо и золото

      Пробивная, даже назойливая, Марлен очень скоро оставила мысль о том, чтобы стать артисткой оперы.       Для начала родители взяли ей уроки — на сей раз у пожилой, грузной меццо-сопрано, которая надрессировывала юных певиц якобы так, чтобы потом они нравились господину Фейгенбауму. Тот был придирчивый человек. Преподавательница Марлен тоже, и очень скоро Марлен сбежала от нее.       Рассуждая начистоту, из всего оркестра, из всех, кто в театре работал, ее интересовал единственно тенор, исполнявший Дона Оттавио. Кроме того, он пел еще графа Альмавиву, и был писаный красавец.       Марлен целовалась с ним по углам. Пару раз она даже приносила ему цветы на выступления. Потом, правда, за Марлен начал волочиться какой-то торговый агент. Прознав, что у него водятся деньги, Марлен провозгласила предыдущее свое увлечение жалким, самовлюбленным фигляром, и вроде как начала встречаться с тем, вторым.       — Герр Зандер, несносный, задаривает меня подарками уже третью неделю! — безразлично рассказывала она Хельге в очередной раз. — Это, конечно, очень мило с его стороны и даже приятно, но не хочу его обнадеживать.       Марлен, само изящество, предложила ей прокатиться на лодке по Изару и сойти на пристани около Английского парка. Хельга оценила жест. Все было лучше, чем наспех возвращаться домой. Родители без лишних расспросов отпускали ее с кузиной. По мнению матери, та хотя бы вытаскивала Хельгу в приличные места, и еще не гнушалась попросить у своих родственников на их с Хельгой нехитрые девичьи развлечения. Отец же считал Марлен ангелом. Почти все старшие, кроме тех, что ей преподавали, считали так же.       — Это тот-то? Коммерсант?       — Кто ж еще, — Марлен пожала плечами.       Они шли к набережной. Марлен накануне договорилась с одним из своих друзей, лоцманом и замечательным парнем — по ее же собственному заверению. Они познакомились этим летом в клубе спортивной гребли. У него как раз имелась лодка, и парочка свободных часов во второй половине дня.       — На твоем месте я бы не принимала дорогие подарки. Ничего хорошего из этого не выйдет, — с опаской заметила Хельга.       — Брось! У меня пока нет мужа, который устроил бы меня антрепренеркой, или переводчицей в приличное издательство, на худой конец. Но тем, кажется, лучше. Это жесты доброй воли господина Зандера, в конце концов, зачем запрещать ему тешить свое самолюбие?       — Как легко ты ко всему относишься.       Хельга потупилась. Она все думала, как в следующий раз сама угостит кузину; как они будут есть в парке горячие каштаны или обсыпанный сахаром жареный миндаль, но возможности не представлялось. А потом ей пришлось рассказать матери, где она прячет свой выигрыш, и получить за это основательную порку.       — И чем занимается герр Зандер? — поинтересовалась Хельга.       — Бухгалтерией в какой-то фирме, которая поставляет сахар, как я поняла. Он часто развозит его еще, прямо мешками, вроде как привлекает новых партнеров. Считает, кому можно подороже продавать. Мелкий опт, ну и все такое. Я в этом не очень разбираюсь.       — Звучит очень скучно.       — Ты права, хуже не придумаешь.       Марлен звонко и заразительно рассмеялась.       С ней Хельга ненадолго забывала то неприятное, ждавшее ее дома, и позволяла себе говорить, что первое пришло в голову. Даже кривляться. Обсуждать братьев, родителей — и молодых людей, вслух, может быть, даже громко. Ухажеры Марлен, один подчас нелепее другого, представлялись ей забавными и немного глупыми. Сама Марлен отзывалась о них точно так же.       — Я никогда не заигрываю с мужчинами в достаточной степени искренне, — озвучила Марлен тоном знатока. — Другой разговор, если бы я заинтересовала кого-то серьезного. Он стал бы меня добиваться, как это делают серьезно настроенные люди.       — И что тогда?       — Понятия не имею. Ты читала «Le roi s’amuse»?       — Можно сказать.       На самом деле Хельга не читала, но признаться в этом было неловко; впрочем, потом Марлен затараторила так, что ей самой не пришлось рассуждать о сюжете.       — Если хочешь знать мое мнение, я считаю, Трибуле — форменный дурак. Его дочь буквально стала фавориткой короля, и могла стать одной из любимых фавориток. Он просто все разрушил, свою жизнь, ее вообще убил…       Марлен рассказывала очень эмоционально. Оспаривать ее, старшую и более начитанную, Хельге давалось тяжело. В этот раз она и не собиралась; зато нетрудно было поддерживать разговор.       — Да уж, ужас.       — Худший папаша за всю историю французских пьес, я тебе говорю. А отец Дианы Пуатье? Возмущался почем зря. Тоже мне, поруганная добродетель. А Диана, между прочим, почти управляла страной, пока Франциск Первый развлекался, ценой своей добродетели!       Марлен чуть приостановилась, чтобы достать сигареты. Возня со спичками давалась ей так непринужденно, будто ее этому где-то учили. Она могла прикурить на ветру, на ходу, при любой погоде.       — Я тебе не предлагаю, потому что ты у нас теперь поешь, — бросила она Хельге.       — Так и скажи, что тебе жалко.       — Ну хорошо, — Марлен сделала жест, каким обычно давала понять, что это не ее дело. — Бери, если хочешь.       — Не хочу.       Хельга фыркнула, но как-то победоносно, без раздражения. Ей вспомнились выражения и слегка надменный вид Райнтхаллера, с которым он расписывал, отчего курят графини и вдовы. Это слегка отбивало в Хельге желание одалживаться у кузины сигаретами.       — А знаешь что? — помолчав немного, Марлен заглянула Хельге в лицо. — Ты очень правильно замечаешь все. К черту этого Зандера. Мне с ним даже поговорить не о чем.       — Да ну? Он ведь вроде водил тебя смотреть «Эгмонта»? Так и поговорили бы.       — Все равно он ничего не понял. Ты видела в партере этих скучающих, которых вытащила в театр жена или подруга? Они вечно достают из карманов часы, чтобы посмотреть, когда уже спектакль окончится.       Марлен слишком долго не подносила сигарету ко рту. Сигарета тлела, пока пепла, наконец, не стало достаточно, чтобы упасть на ее новое темное платье и на шерстяное, в тон, длинное пальто. Марлен замела на месте, усердно отряхиваясь и держа сигарету нарочито далеко от себя. Потом она как бы вынуждено затянулась и стала подгонять Хельгу, словно именно Хельга их задерживала.       Уже совсем скоро девушки спустились на деревянную узкую пристань.       — Ну, где твой лодочник?       Хельга поинтересовалась для вида, и даже слишком смело. План кузины не вызывал у нее доверия. Она сомневалась, стоит ли плавать куда-то с почти незнакомым парнем, осенью, когда на Изаре в любой момент может подняться ветер, и втайне надеялась, что они не застанут его — но показать этого, конечно, не могла.        Марлен вскинула левое запястье, чтобы заглянуть на миниатюрные золотые часики.       — Пусть только попробует не явиться, — в ее тоне прозвучала непоколебимая уверенность; как будто он не посмеет. — Тогда пойдем на Штахус, возьмем где-нибудь пирожных и напьемся кофе с ликером.        Хельге стало почти обидно за себя. У Марлен был господин Зандер; он водил ее на какие-никакие, а все-таки премьеры, угощал в ресторанах и слушал ее болтовню, а она все равно хотела с ним порвать. В ответ Хельга могла рассказать кузине разве что про Макса — потому что Макс ей нравился — только он был другом Николаса, не ее. Макс много интересовался, на каких лошадей ставить и сколько, чтобы выигрывать достаточно и не работать — зато Хельгой интересовался совершенно нисколько. И потому сейчас она отчаянно пыталась сообразить, чем бы таким похвастаться.       — Я пригласила фрау Сакс на «Дон Жуана», когда я там пою, — вдруг сказала Хельга.       Марлен захлопала глазами на свой манер.       — На что тебе фрау Сакс? Она тебе не тетка и не крестная маменька. Было бы полезнее пригласить самого Сакса.       — Сакса, ты шутишь? Ты видела его когда-нибудь?       Хельга нервно рассмеялась. Марлен изобразила недоумение. С этого момента, по крайней мере, она чутко слушала.       — А что? Разве он такой противный? Ты вроде не упоминала.       — Самовлюбленный номенклатурщик с претензией на власть, — отпустила Хельга едко. — Он раздражает меня так же, как тебя раздражают деланные театралы. Нет, хуже…       Марлен, щелкнув пальцами, выбросила окурок.       — Самовлюбленный — и только? Они все такие.       — В последний раз он надел с черным костюмом коричневые ботинки, — Хельге показалось, она непроизвольно вытаращила глаза, описывая это безобразие. — И все его дармовые пиджаки, брюки с протертыми коленями, они, наверное, видали еще Вильгельма Завоевателя. Нет, я решительно не могу понять, как человек с таким отвратительным вкусом к одежде может воображать себя хозяином жизни!       — Ну и дурочка, — Марлен хмыкнула, даже не глядя на нее. — Много ты понимаешь.       — Нельзя же так приходить в приличное общество, — Хельга попробовала настоять. — Это не пивная. Как будто он не может себе позволить себе приличный костюм, а я знаю, что может.       — Да плевать он хотел на общество. Зато у него полезных знакомств, как у дурака фантиков. Он же государственный чиновник?       — Ну да. Финансовый директор железной дороги…       Хельга помыслила даже немного обидеться от такой непосредственности кузины, но не придумала, как съязвить.       — Ты только не будь дурочкой, — шепнула Марлен недоверчиво, — но фрау Сакс сидит на лучших местах в Национальном театре. Со своим мужем, его дружками-государственниками и всякими там уважаемыми людьми, которые притаскиваются туда на одну арию, и мороженого поесть еще. Захочет она идти в Голландца, да ради молоденькой певички, ты всерьез рассчитываешь?       Ответ, по мнению Марлен, был очевиден.       — Она обещала…       Хельга уже представила, как заглянет из-за кулисы в зал, украдкой, напряженно — и высмотрит в одной из лож огненно-рыжую фрау Сакс. Та, конечно, будет улыбаться, и мило разговаривать с кем-нибудь по соседству; потом, когда спектакль начнется, выложит перед собой, на узкую бархатную полочку, красивый и блестящий бинокль из слоновой кости, и иногда станет посматривать в него. Когда Хельга думала об этом, волнительный трепет охватывал ее.       — Ты думала, с кем она придет? С мужем?..       — Такая женщина, как Элизабет, может себе позволить прийти и без мужа, — серьезно заявила Хельга.       Марлен хохотнула.       — Может статься, конечно... Но ей нужна компания. Ты ничего не понимаешь достаточно хорошо. Я тебе поэтому про Сакса так и сказала… Он, может, из дружеских чувств к твоему папе сделал бы тебе услугу явиться, и жену взял бы. Сама она ничем тебе не обязана.       Гладкое, когда они только подходили, темное зеркало Изара то тут, то там вдруг начало вздуваться мелкими волнами.       За эти несколько минут, которые они болтали, Хельга практически убедилась в правоте кузины. Внутри заскребла тоска и неприятная обида. Марлен замахала рукой перед собой, как будто отгоняла муху, и вдруг сказала:       — Господи, без четверти четыре уже. Он обещал, что будет в три, ну, может, в половину!..       Она развернулась на каблуках, покровительственно взяв Хельгу под руку.       — Я устала тут мерзнуть. Это просто какой-то кошмар.       Хельга подумала, если выпьет кофе, как они и хотели, ей станет немножечко получше. Она завязала плотнее нашейный платок. Прочь, прочь от пристани, наверх, и подальше от настигшего их внезапно холодного ветра…       Кто-то окликнул Марлен.       Хельга обернулась вместе с ней. Рослый молодой человек в куртке ярко-синего цвета энергично наматывал швартовы вокруг низкого, рыжего от ржавчины кнека.       — Ах, Ян! Это ты.       Марлен оказалась отходчивая. Сию же секунду она забыла, как обижалась на своего лодочника, заулыбалась и замахала ему рукой.       — Ну, залезайте, чего вы там встали! — наконец крикнул он. — Это твоя кузина?       Ян подхватил Марлен за талию, легко, как куклу, и перенес ее на борт. Она захихикала; Хельга шагнула аккуратно следом. Марлен стала знакомить ее и Яна, но она была расстроена, и ей было уже все равно.       Ян навалился на весла. Он обладал прищуром отчаянного сорванца, широкоплечий, с резким голосом, и выглядел точно так, как Хельга представляла себе лоцманов.       Она боязливо посмотрела на берег, на набережную, от которой они становились все дальше. Теперь, когда деревья стояли уже сплошь полуголые и желтые, одни приземистые ветлы еще шумели своей серой, совсем седой на ветру зеленью.        Карл находил отвратительной привычку высшего общества всегда немного опаздывать на спектакли. Но он молча надел один из немногих своих костюмов, вышел почистить ботинки, пока Элизабет была занята нижним бельем, и вернулся в ее гардеробную, ни слова не сказав.       Элизабет металась, как будто убегала от разозленной осы. Ей удалось все-таки подобрать платье, и она крикнула Софи. Камеристка ожидала, что ее позовут, и наконец оборвала эту возню, выученными движениями затягивая на Эльзе корсет.       — Карлхен, — жалобно протянула Элизабет, — я не выгляжу слишком?..       Он внимательно посмотрел на нее.       — Именно так ты выглядишь. Слишком. Ты всегда так выглядишь, и я не думаю, что стоит волноваться.       Он улыбнулся. Эльза уязвленно свела к переносице тонкие брови.       — Ты меня не любишь.       — Вот тебе на! Я очень тебя люблю, лисонька.       — Я знаю, ты хочешь сказать, что я должна была собираться за час, — она всхлипнула. — Я утром подумала, что надо поехать, а днем решила, что никуда не поеду, и теперь снова думаю — надо…       — Эльза, моя хорошая, — неловко переминаясь около ширмы, произнес Карл. — Я ведь не могу тебя заставлять.       Он очень старался относиться к жене нежнее. Последнее время ее что-то сильно тревожило, и она была склонна то к истерическому настроению, то к апатии.       — Я устала. Ты даже не представляешь, как я устала! Этот особняк, как я раньше не видела? Дорогая клетка для хорошенькой птички, — Элизабет закончила поправлять волосы, и просто села, глядя в зеркало. — На бумаге у нас все хорошо. На бумаге — сплошная прибыль, но, Карлхен, денег же нет. Один вечер из трех, дай бог, окупит себя, и будут какие-нибудь векселя…       — Ты так говоришь, потому что его содержание теперь стоит тебе в два раза больше, — прагматично заметил Карл.       — Но я была счастливее, когда здесь протекали потолки. Ответь мне, почему?       — Мне стало тяжелее, когда я отсудил у Брокхоффа Ингольштадт. Это от того же. Все время ходишь, доказываешь всем, что тебе принадлежит что-то довольно большое и значимое. Все хотят это у тебя, но только ты имеешь право, и посмотрите-ка документы… Такое утомляет.       — Я плохо сплю.       — Конечно. Ты все-таки хочешь собираться? Давай я принесу украшения, посмотрим, что там у тебя.       Элизабет часто закивала. Карл поставил перед ней шкатулки, и поочередно доставал из них серьги и бусы — она только легонько мотала головой, если были неподходящие, и откладывала рядом другие. Потом стала выбирать между белым золотом и жемчугом.       — Может, тебе актерствовать? — невзначай заявил Карл. — Тот кавалерист, Юндт, кажется?.. Редкий балабол, но в чем-то и он был прав.       — Всю свою жизнь я только и делаю, что актерствую, — Элизабет простонала. — Как ты думаешь, эти хорошо выглядят? Или все-таки надеть золотые…       — Мне нравятся эти.       С главного входа постучали, наверное; так или иначе, мажордом открыл. Хотя Эльза и условилась с Марвином, что они встретятся уже внизу, но Марвин вошел. Карл встал ради сухого, быстрого рукопожатия. Элизабет отвлеклась от бус.       — Мои остались ждать в экипаже, — сообщил Марвин, на ходу обнимая сестру. — Я хотел спросить, вы скоро?       — Братик, — Эльза взяла его за руку, — мы уже выходим. Только скажи, какие лучше?       — Любые. Ради всего святого, только надень их уже, и мы пойдем.       — Ты такой равнодушный…       — Она сейчас разрыдается, — пояснил Карл. — Любимая, позволь? Я застегну, вот так. Все хорошо. Не забудь цветы.       Когда они втроем спустились, и Карл открыл перед женой плохо поддавшуюся дверь дормеза, Мария фон Брабант взяла дочь на руки.       Поначалу Мария казалась Карлу приятной, хотя он видел ее нечасто, и еще реже разговаривал с ней. Сегодня она сидела, немая как рыба, и с таким же тупым выражением — только поздоровалась. Марвин был не в духе. Элизабет продолжала выть.       — Бывает, кажется, что тебе что-то важно, но потом ты совершенно теряешь к этому интерес… Замечал, Карл? Говоря начистоту, я даже рада, что мы едем в этот маленький театр. Я вижу одни и те же лица, все время, каждый день. Мне от них дурно.       Карл вздохнул. На этот раз Эльза сидела, прижавшись к нему, и могла читать свои пространные монологи прямо ему в ухо. Он попросил бы делать это потише, но тогда ей пришлось бы обидеться. Он терял интерес ко многим людям, давно потерял интерес к женщинам, но никогда — к работе, и поэтому решительно не мог Эльзу понять.       — Дядя, — влезла Хильда неаккуратно, — кто будет петь Дон Жуана?       — Не знаю.       — А Донну Анну? — девочка нахмурилась. — Ну?       — Понятия не имею. Честно.       — А букет для кого? — с этими словами Хильда коснулась рукой густой охапки белых хризантем, лежащей у Элизабет на коленях.       — Для фройляйн фон Олен. Церлины. Марвин, ты объяснил ей сюжет? Не думаешь, что ребенку?..       — Какая разница, — Мария неожиданно для всех вмешалась в разговор. — Это ведь Моцарт. У него такая легкая музыка.       Скупость познаний она обыкновенно компенсировала молчанием, и сходила за образованную. Карл хмыкнул. Дальше разговор не пошел, и Мария принялась, уставившись в окно, энергично обмахивать веером себя и дочь.        Кучер прикрикнул и натянул вожжи. Пронзительно скрипнув и прокатившись вперед еще немного, дормез остановился в переулке с узким мощеным тротуаром, по соседству еще с несколькими колясками. Здание «Большого Голландца», совсем не внушительное, было втиснуто между двух жилых домов, грязных, розоватых. Только задрав неудобно голову, можно было рассмотреть театр целиком. Из двора по соседству воняло конюшней.       В фойе Элизабет подписала букет, бережно поставила в вазу. Лицо ее при том продолжало выражать томную тоску.        — Уже дали третий звонок?..       — Только что. Когда мы вошли.       — Это был третий?       — Мы успеем выпить. Остальные как раз начнут расходиться по местам…       Не сговариваясь, они потянулись в сторону буфета. Элизабет вела их, Марвин старался поспевать в ногу с ней. Карл, с видком, наверное, как у опаскудевшего лакея, шел следом, небрежно перекинув через локоть пальто жены. Хотя они уже опоздали, но дирижер наверняка опоздал тоже, и фройляйн фон Олен, ради которой они собрались здесь, должна была выйти лишь через полчаса от начала первого акта.       Марвин велел официанту нести шампанское и вместе с этим заметно повеселел. Карл успел усадить Элизабет и уже оттащил себе стул от соседнего столика, когда молодой человек вернулся с вином в руках.       — Вы это, — Карл брезгливо покосился на бутылку, — считаете за приличный брют?       Официант замешкался.       — Лучшее, что у нас есть…       — Самое дорогое наименование в списке не всегда означает, что это вообще можно брать в рот. Господи.       — Я могу принести вам меню, может?       — Там есть Франция, белое… — Карл окинул официанта взглядом, — чуть постарше вас?       Марвин влез в это.       — Черт побери, Карл, тебе не все равно?       — Оставь его насладиться по крайней мере этим представлением, — шикнула Элизабет.       — Такого нет, — наконец ответил официант.       — Если кто-нибудь из присутствующих, — Карл ощерился, — согласится это пить, на здоровье. Готов поспорить, здесь в меню нет ничего нормального. Я понятия не имею, чего я ожидал.       Марвин прокашлялся.       — Конечно, это не Штаатсопер…       — Брат, он начинает скандал ради скандала.       — Нет, он начинает скандал, потому что этот «Голландец» слегка не соответствует тому, где мы привыкли бывать. Будь честна по крайней мере с собой, чертова ты эстетка. Ты настояла, чтобы мы пришли в дерьмовый, плохо отреставрированный театр на дешевый балаган.       Элизабет слегка оживилась. По крайней мере кровь прилила к ее щекам.       — Нас пригласили.       — Тебя пригласили, солнце.       Вместе они выглядели бы, наверное, как кучка заносчивых театральных критиков, если бы с ними не было маленькой девочки.       — Я прошу прощения, что перебиваю, — Карл зыркнул на Марвина исподлобья. — Мне отослать несчастного, или пусть наливает?       Эльза закатила глаза.       — Это сильно оскорбит твои чувства, если я буду пьяная?        — Да мне плевать, боже мой!..       Они увлеклись. Наверняка на них пялились все это время, и не слишком добро. Официант не предпринял ничего лучше, как быстренько разлить шампанское, воспользовавшись энергичными кивками Элизабет, и скрыться быстро в направлении барной стойки. Марвин тронул Карла за плечо.       — Я краем глаза заметил… Один пожилой человек указал на нас. Той компании.       К ним действительно приблизилась группа людей. Обычные мужчины, слегка франтоватые, как и многие, впрочем, ценители музыки; и одна дама.        — Герр фон Брабант, фройляйн фон Брабант?.. — один из них, с козлиной бородкой и тонкими усами, издалека махнул Элизабет рукой.       Карл скривился.       — Простите? — Эльза тотчас состроила благодушное лицо.       — Вы меня не знаете, прошу прощения. Роберт Таубе, — господин, со всей очевидностью возглавлявший компанию, представился. — Я директор «Голландца».       Повисло секундное молчание. Элизабет не успела его поправить.       — Bel Carlo!.. — вдруг воскликнула дама. — Я думала, мы уже не встретимся.       Карл чуть отшатнулся. Они не виделись уже несколько лет. Этот взгляд, изуродованный базедовой болезнью, как он мог не вспомнить его?.. И она узнала Карла раньше — его крестная, Надя Марквардт. Присутствующих нескрываемо удивил ее теплый тон.       — Боже, Надя, — Карл тихо рассмеялся, с выражением, каким приветствуют давних знакомых, и подставился под формальные поцелуи фрау Марквардт, слишком церемонные для обыкновенных товарищеских.       — Ох, вы знакомы? — вмешался Таубе, — Какое необычайно приятное обстоятельство!       — Да вы шутите, уважаемые! Как мне не знать собственного крестника?       Карлу было удивительно, что Надя не постеснялась этого. Вдовы почтенных господ редко выдают в себе девушек из бедных семей, до конца жизни избегая упоминаний о родне. С другой стороны, Наде не приходило в голову стесняться вообще.       Знакомство, нет, родство с Надей Марквардт Карл не выбирал. С детства, такого глубокого, что он едва ли мог вспомнить в нем себя — но хорошо помнил Надю, курящую с матерью на их худой кухне. Тогда она была даже красива. Карл силился понять, знал ли Таубе второе имя этой женщины, выдуманное на французский лад? Сомнительно; madame Macquart, сводня, мать-настоятельница борделя, не раскрывалась кому попало. Даже не каждый клиент ее заведения удостаивался чести лично увидеть мадам.       — Позвольте так же познакомить вас с моей женой, — Карл оскалился. — Фрау Элизабет Сакс.       — Прошу прощения, — Таубе смутился, и довольно открыто. — Не мог знать.       — Тебя надо бы окатить холодной водой, любимый, — Элизабет недовольно поджала губы.       — Я уже достаточно наслушалась за сегодня. Если, герр Таубе, вы знали меня еще с девичьей фамилией, я польщена…       — Ну что вы! Нам очень приятно видеть вас здесь.       — Мы пришли по приглашению одной из артисток, — Эльза кокетливо улыбнулась.       Она посмела напомнить Карлу, что лишь с ней здесь считаются. Откуда богеме знать оборванца, как будто нарочно оказавшегося рядом с отпрысками Изольды фон Брабант!..       Таубе представил остальных. Первые двое — Гвидо Дресслер, слишком молодой и нескладный, чтобы быть респектабельным хормейстером, и некий Вайганд, хореограф, чувствовали себя вполне вольно. Третий, Людольф Зимонс, обладавший из них наиболее осмысленным взглядом, не упомянул, чем занимается; Карл предположил, по толщине золотой цепи и манере держаться, тот был из меценатов. Сочувствующих, как их еще называют, и Карлу он не понравился. В том случае, если предположение оказалось верным, и герр Зимонс действительно вкладывал свои деньги в «Большого Голландца». Все они живо начали переговариваться с Марвином, и пытались захватить внимание Элизабет.       — Герберт страшно непунктуален. Мы услышим, когда он начнет. Лично я очень ждал Людольфа… Эта постановка не состоялась бы без него, и теперь я очень счастлив.       До нелепого, Таубе делал вид, что произношение его родом из какого-нибудь Северного Рейна. Его речь звучала фальшиво, как у приезжего, пытающегося имитировать столичный говор.       — У вас чудесная супруга и дочь! Я знаю, вы большой знаток театральной жизни, герр фон Брабант…       — Если бы не это барахло, которое ты на себя напялил, господа совсем не обратили бы на тебя внимание, — Марквардт хихикнула, шепча Карлу. — Мне нравится, как ты возмущаешь их. Недурно, carino.       Верно до безобразия, Карл ловил косые взгляды. Потому что не стеснялся своего шведского акцента, доставшегося от матери, и баварского лая тоже; потому что достопочтенная публика, не надевавшая один предмет одежды больше трех раз за жизнь, пожалуй, забыла, как выглядит ткань, которую стирают. Зимонс производил впечатление человека, которому проще купить с утра новые часы, чем завести прошлые, тогда как у Карла на запястье болтались отцовские, пережившие его отца уже на много лет.       — Ты ведь еще работаешь на Байрише штаатзайсенбаннен? — Надя Марквардт спросила негромко. — Не сердись на Роберта. Вам просто нужно узнать друг друга получше.       — Куда я, по-твоему, денусь? — Карл усмехнулся.       Эти люди не знали, садясь в поезд до Ингольштадта, что он принадлежит Карлу. Что рельсы, издающие пронзительное пение под тяжестью этого поезда, каждая шпала, над которой он пролетает, грохоча металлом, что весь этот перегон, до последнего столба, вместе с бродячими собаками на дальних станциях — его, Карла, собственный. Что оси локомотивов, тягающих составы до Швабии, он, Карл, из своего кармана вынул и положил, эти люди совершенно не знали.       А еще о том, что Элизабет! Светская львица, хозяйка самого модного богенхаузенского салона, Элизабет — Сакс.       — Которая по счету твоя супруга? Извини, я запамятовала.       — Прекрати, Надя.       Карл оставил свою перебранку с шурином. Теперь Марвином — и Элизабет заодно — занимались другие, которые хотели, чтобы она приглашала в свой особняк их артистов; но предлагали это вкрадчиво.       Из глубины донеслось, как настраиваются смычковые.       — Ты оказалась в таком месте, какими судьбами?       — Герр Зимонс позвал меня за компанию. И я могу делать свою работу, наслаждаясь музыкой. Разве это не чудесно?       Надя была зобатая, с вытаращенными глазами; тот случай, когда диагноз оказывался написан на лице. Природа ее привлекательности была заложена куда глубже внешней оболочки. Мужчины находили ее таковой подсознательно, даже не задумываясь.       Карла боязненно настораживали такие люди. Точно кожей, он мог ощущать их присутствие. Он не знал, откуда в Наде Марквардт бралось это, и не был уверен, что знает еще хотя бы одну женщину настолько же некрасивую и настолько же располагающую к себе. Дело ли в том, как она двигалась, в исходящем от ее тела тепле и запахе, в звуке ее смеха?..       Элизабет уже отходила после своего приступа безразличия и наслаждалась новым обществом. Марвин, приобнимая жену, нарочито и неестественно смеялся на очередную якобы тонкую остроту Таубе. Карл наклонился к крестной, хотя вряд ли остальные их вообще слышали.        — Тебя не спрашивают в таких случаях, в чем твоя работа заключается? Надя хохотнула.       — Брось, Карл! У меня не один источник дохода. И потом, я еще не видела местных девочек.       — Выходит, этот Зимонс?.. — произнес Карл одними губами.       Марквардт отмахнулась; приторно-ироническое выражение так и не покинуло ее лица.       — Да все они. А ты думал, эти праздные театралы получают удовольствие за прослушиванием посредственных опер? Мне хорошо известно, как они развлекаются по-настоящему.       Карл боялся, своим перешептыванием они привлекут внимание. Уже какое-то время из зала звучала музыка. Хильда умоляюще повисла на отце.       — Мы опоздаем на «Каталог красавиц» Лепорелло, — она жалобно пискнула.       — Сейчас, милая. Мы разговариваем…       Таубе, до сих пор не обращавшийся к Карлу, всполошился.       — Герр Сакс, мне очень неловко… Но, кажется, вы остались неудовлетворены напитками?        Карл успел было подумать, тот счел его нелепой, фактически случайной приставкой к Элизабет, и ухмыльнулся.       — Вы ведь еще не присоединились, когда я отчитывал официанта?       — Это меня не извиняет, разумеется.       — Скажу как есть — хорошая винная карта и приличное шампанское в первую очередь влияют на мои впечатления от любого заведения.       — Гм! В таком случае, я организую вам приличное шампанское, — добродушно предложил Таубе. — Какие у вас места? Впрочем, это не важно, у меня есть предложение получше. Идемте в же зал, идемте! Когда будут хоры, шампанское подадут…       Карл поблагодарил, хотя кое-как успокоился и без этого. Под патронажем господина Таубе, как выводок птенцов, следующих за матерью-гусыней, компания переместилась в директорскую ложу.       Марию с Хильдой, умиляясь, провели на первый ряд. Карл, пропустив Элизабет ближе к середине, сел с краю, сразу за Марквардт, и услышал запах тяжелых, сандаловых духов последней. Они подходили ее коже.       Командор давно был убит.       Молодой бас, исполнявший Лепорелло, толстоватый, несуразный на первый взгляд, очень живо двигался на сцене. Глядя в бинокль, становилось даже видно, как озорно поблескивают его глаза. Карл успел подумать, по крайней мере одну сносную актерскую игру сегодня он увидит.       — Прелестная донья! Этот точный каталог, — провозгласил Лепорелло, — любовных связей господина.       Публика замерла и затаила дыхание. Фрау Марквардт обернулась к Карлу и жестом указала ему наклониться к ней.       — Его автор стоит перед вами, — сообщил Лепорелло, убедительно разыгрывая бахвальство. — Мы зачтем его вместе, если хотите, мы зачтем его, если хотите.        Марквардт оказалась к Карлу так близко, что губами задела его ухо.       — Выйдем в аванложу, — требовательно произнесла она.       Карл приглашающее мотнул головой в сторону выхода. Фрау Марквардт выскользнула из-за своего места, так, словно и не была грузной сама по себе, и не придерживала юбок из тяжелого, пышного атласа.       Покидая зал, они еще слышали, как Лепорелло, ловко играя интонациями, не сбиваясь, взялся за перечисление:

Шестьсот сорок в Италии,

И в Германии, здесь, двести тридцать;

Но в Испании, да, в Испании одна тысяча три!

Одна тысяча три!

      Надя Марквардт, это подобие женщины со змеиным лицом, имела с Карлом свои счеты. Он догадывался, что она попросит денег. Предыдущие пару лет, даже чуть больше, она никак не могла Карла найти, приблизиться к нему достаточно, но в этот злополучный вечер наконец добралась до него.       — Мне известно, с кем встречается твоя супруга, — начала она, усмехаясь глазами. — Обычно я не сообщаю о своих клиентах такое. Но тебе, я уверена, будет интересно. Только потому, что ты мой крестник, Карл…       Всем своим существом, каждой произнесенной фразой она лгала бессовестно.       — Хочешь, чтобы я купил имя?       — Tesoro mio, Carlo, — приторно проворковала Марквардт; у нее не получилось бы так же на немецком, это точно, — ты можешь, конечно, остаться в неведении. Я уважаю этот выбор.       Эльза не дура, Карл подумал. Она зависима от мужчин, от своих интрижек, прошлых и настоящих, но она не дура. Ни один молоденький шеволежер, никакой вшивый Юндт не смог бы позволить себе даже переступить порог апартаментов мадам Маккар. Если бы Карл осмелился ей признаться, что единственный человек, на которого она могла указать…       — Я веду дела с любовником моей жены, — набрав воздуха, выпалил он, чтобы продолжить уже спокойнее. — Я хожу с ним выпивать. Он по пол часа разглядывает меню, и все равно в итоге повторяет чей-нибудь набор блюд. Перед тем, как закурить, он крутит сигару между пальцами, как будто это подушка, и он взбивает ее перед сном. Еще ни одного раза он не закурил, не размяв перед этим табак внутри сигары, а он много курит. У него длинные ногти, которые чаще бывают обломаны на большом и указательном пальце. Он ухмыляется уголками губ вниз. Я знаю про него куда больше чем ты, Надя, и мне больше не нужны твои услуги.       — Мне без надобности предлагать тебе услугу. Скорее, ты взял у меня в кредит — и не вернул.       Карл ощутил, будто кольца тяжелого, холодного удавьего тела оборачиваются вокруг его грудной клетки, и стягивают ее.       — Не припоминаю ничего подобного, — он пока не терял самообладания.       — И как разбил лицо моей девочке, тоже не помнишь, Карло?       Карл изогнулся, облокачиваясь предплечьем на стену и подпирая голову рукой. Так ему удавалось смотреть на Надю лишь искоса, и все больше — на закрытую дверь позади нее.       — Когда я женился на ней, она перестала быть одной из твоих девочек.       Он не мог просто вернуться в ложу, хотя это избавило бы его от разговора; не мог рявкнуть, вообще — говорить достаточно громко. И чувствовал себя не в той степени уверенно, чтобы как-нибудь сдвинуть Надю с места. Она стояла прямо перед этой чертовой дверью, и она решила, что будет озвучивать свои условия именно здесь.       — Подойти к венцу с Мессерли было твоей ошибкой, не моей, — прозубоскалила она. — А мои девочки… Они никогда не становятся чьими-то еще, mio bene.       — Она не принадлежала тебе, мы не в Америке. Это ты сказала Инессе, что граф будет рад принять ее обратно.       — Не лезь в мои дела с Серенсеном. Не дорос еще. У меня с ним свои счеты; точнее, с его дядей и всей их национал-демократической шайкой-лейкой. Я нуждалась в Инессе. Ты все испортил.       Надя водилась с буржуа и с аристократами, с консерваторами и с либералами, предоставляла всем одинаковый прейскурант. Но она не оставила своих взглядов на политику, как же.       — Не нравится, что старший Серенсен сажает в парламент своих людей? Хотела шантажировать его племянником?       — Это в прошлом, — Надя сощурилась; ее припухшие веки и все лицо вместе с ними приобрело пугающие черты. — Я спонсирую одну предвыборную кампанию. Триста тысяч — и я забуду, что случилось с Инессой, словно этого никогда не было.       — Ты не получишь от меня ни марки. Бешеная… Тебя не заботит ее содержание. Та сумма, которую Инесса вообще способна попросить, никогда тебя не заботила.       — Злишься? Вспомни, как она была добра к тебе. Даже слишком, для мужчины с такими недостатками… — Марквардт ядовито ухмыльнулась. — Она жестоко поплатилась, тебе не кажется, за свою участливость? Признай, ты был не способен ее обеспечить, и не тебе было судить, если она хотела встречаться с кем-то еще.       Карл знал, она будет давить. Не мог гавкнуть в ответ, разве что поскуливал, когда она пользовалась настолько личным. Им пора было вернуться. Он заранее решил, что не даст Наде ничего.       — Вини только себя, — неуверенно произнес Карл. — Я хорошо знаю вас обеих, и это ты заставила ее…       — Сам-то веришь в это? Почему-то я не вижу таких шрамов на твоей новой жене, хотя она наставляет тебе рога по доброй воле. В чем разница, объясни? Только в том, что она дочь фон Польцина, а Инесса — нет? Или, о! Ты смирился? Questo è buono…       Надя Марквардт, Карл знал, оказывалась в ситуациях похуже, и всегда добивалась своего. Ее слова, то, как она умела унизить, вызывало тошноту. Он начал думать, что не вынесет больше этого ее тона, вообще — присутствия; но очень кстати в аванложе появилась Элизабет. Она была обеспокоена.       — О чем вы так долго здесь говорите? Скоро фройляйн фон Олен выйдет.       — Да, любимая, разумеется…       Карл развернулся. Эльза проскочила в зал, ожидая, что он сделает то же. Надя положила руку ему на плечо.       — У тебя никогда не будет семьи, Карл. Даже не мечтай.       Она вцепилась ногтями в его оплечье, на секунду, прежде чем отпустить.       — Наше время истекло. Я возвращаюсь.       Карл не мог показать, что последние слова крестной уязвили его. Он успел как раз к дуэту Дон Жуана и Церлины. Только бы можно было отвлечься на музыку; но в голове начали роиться мысли. Они все лезли, лезли, а вокруг, казалось, ничего нет, и оркестр играет где-то далеко-далеко.       Карл смотрел на Дон Жуана и не видел его, даже не слышал. Хельга запела. Ее знакомый голос кое-как прорезался сквозь пустоту:

Хочу я? Ох, поспешность!

В сердечке трепет и зной.

Я счастлива была б, конечно…

А может, он шутит со мной?

      Дон Жуан, тем временем, не выпускал ее ладоней из своих, нарочито и потно, одинаково плохо изображая что героя-любовника, что нижние ноты.       — Этот молодой человек точно баритон?.. — шепнул Карл Эльзе, не представляя, зачем; она промолчала.       — Мазетто я жалею… — продолжила Хельга ровно, без фальши.       Она приятно выглядела в испанском, недурно сшитом платье. И действительно трепетала, только перед зрителями, странно оборачивалась на зал — как будто искала одобрения. Карл закрыл глаза, не желая становиться свидетелем ее смятения.       Надя теперь подвинулась к Дресслеру, хормейстеру. Тот чуть не лег на ее плечо, долго объясняя ей что-то. Хильда подошла к самому краю ложи, и простояла так до конца акта, вглядываясь и вслушиваясь. Иногда она оборачивалась на остальных, даже проставляла палец к губам — когда взрослые начинали слишком активно переговариваться. Все улыбались ей, делая вид, что замолкают.       Занавес опустился.       Элизабет скудно аплодировала. Она заглянула Карлу в глаза.       — Ты выйдешь в антракт? Разговаривать с ней, — она легким кивком показала на Надю.       — Фрау Маккар… — оговорился Карл нарочно, — сама меня выведет. Ты понимаешь, она…       Эльза будто вздрогнула, или ему показалось так.       — Как ты назвал эту женщину?       — Фрау Марквардт? — Карл тотчас поправился, хотя было поздно. — Тебе что-то послышалось.       — Ты только что сказал, ее фамилия?..       Овации затихли. Карл невольно шикнул.       — Герр Сакс, фрау Сакс! Не составите нам компанию? — засуетился Таубе, неуклюже выставляя в проход тощие ноги. — Я покажу театр.       — Спасибо, Роберт, — Эльза улыбнулась, как всегда.       Она внимательно и явно наблюдала за Надей; за тем снисходительным флиртом, который исходил от Нади Марквардт так просто и непринужденно, будто это она годилась окружавшим ее мужчинам в дочери, а не наоборот.       — Карл, mio caro ragazzo, я надеюсь, ты так же не откажешься?       С закрытым ртом, сама по себе, Надя была дурна. Если бы какая-то неведомая сила запретила ей сыпать ласковыми фразочками на итальянском, Надя казалась бы ведьмой. Карикатурной, как иные вдовы, скупые, пьющие анисовую настойку, разбавленную гренадином. Но она, по несчастью, открывала рот, и с этого момента увлекала всю компанию за собой. Марвин вышел, не дожидаясь одобрения супруги. Мария не покинула ложи. Было видно — она считает болтовню Таубе, Зимонса и Марквардт вредной для детских ушей и воспитывает дочь, в то время как Марвин балует.       — Место не очень-то шикарное, — Таубе вдруг спохватился; он начал понимать, похоже, кто перед ним, и что придется оправдываться. — Но я люблю его по-своему. Почти что ночую здесь, вы знаете.       И он начал объяснять, как устроена сцена, где на ней потайные двери в подпол, как расположены лампы и поднимающие механизмы.       — Мне нужно в уборную, — тихо сообщила Элизабет.       Карл кивнул.       — Вы не думали ставить что-нибудь менее итальянское? Я хотел сказать, без перевода итальянских либретто.       — Не считаете, что нужно переводить?       — Немецкий ужасен для оперы. Речь не звучит так, бесспорно. Стоит однажды оказаться в Риме, чтобы понять.       — Вам нравится в Риме?       — Нет, увольте; я не люблю Рима. Очень грязный город.       — Арнольд фон Отт бывал в Риме. Мой старый знакомый. Он сказал, Тибр мелкий и мутный.       — Мутно-зеленый. Он прав.       Карл уличил момент, когда Надя отвлеклась.       — Ты ведь точно так нашла Инессу, как сейчас присматриваешься к артисткам? Об этом говорила с Дресслером?       — Они хорошенькие — и очень скверно поют, — Надя заявила. — Как будто ты не слышишь. Инесса была бездарной актрисой с милой мордашкой.       — Знаю, ты не отвяжешься, — Карл прикрыл глаза. — Я могу оплачивать ее жизнь. Ты не нужна мне, чтобы это делать; только скажи, как. Инесса ни за что не захочет меня видеть.       — Она и не сможет.       — Уехала?       Надя застыла на секунду.       — Она умерла, Карл. Не знаю, до того, как ты успел опять жениться, или после?.. Теперь уже все равно.       Она сообщила об этом совершенно буднично. Карл почувствовал, как холодок пробежал по коже. Словно что-то оборвалось внутри; все это время он был уверен, что Инесса жива, даже не предполагал иное. Карла не интересовала ее судьба. Она должна была стать параллельной линией, просто идущей, больше никогда не касающейся его.       — Как это случилось? — не задумавшись, спросил Карл.       — Ты знаешь, она питала слабость к морфию. Она стала впрыскивать его слишком часто. У нее не осталось других способов расслабиться с тех пор, как ты изувечил ее. А теперь, если позволишь, мне надо поговорить с Робертом.       Карл постарался сохранить лицо. Внутри стало пусто, и так же, думается, в его глазах. Не имело никакого значения, от чего Инесса погибла. Давно это случилось, может, два года назад? Год? Когда они развелись, Карл пообещал себе, что Инесса Мессерли останется последней, кому он доверился.       — Публика требует диковин. Хотел бы я знать, почему ее волнует восток больше, чем все остальное.       — Старичков всегда волновали танцовщицы, ряженые одалисками, оголяющиеся прямо на сцене. Разве это ново?       — Я, признаться откровенно, ожидал подъем национального духа. Как семьдесят лет назад, когда поставили «Вольного стрелка».       — Просто чушь, придуманная Берлином.       — Мы живем в неспокойное время.       — У Берлина нет и не может быть никакого национального самосознания…       Эльза вернулась; с ходу попрекнула Карла в том, что у него слишком скучающий вид. Он притянул Эльзу к себе. Чепуха, о которой рассуждал Таубе, его не заботила. Чем дальше тот вещал, тем больше Карл ждал окончания спектакля.       Дали второй звонок.