Система добычи. Железо и золото

      Директорская ложа шепталась. Перед самым началом второго акта между Таубе, фрау Марквардт и Зимонсом завязался какой-то политический спор. Зимонс не заткнулся и тогда, когда подняли занавес. Он говорил, якобы патриотизм стал шелухой — патриотизм и религия, вещал басом, какой присущ крупным мужчинам, и обтирал сухие, обветренные губы. Когда публика встала с аплодисментами, он продолжил.       Пришло время для Донны Анны — теперь уже только девушки, исполнявшей Донну Анну, хотя она еще не смыла своего грима — выводить дирижера на сцену. Герберт Фейгенбаум встал в стороне, как бедный родственник. Он был не совсем еще сед, местами лыс, и остатками длинных волос с боков и с челки старался прикрыть внушительную плешь. Застыв на месте, особняком, он только махнул рукой, чтобы труппа шла на поклоны.       — Для многих молодых артистов это первая серьезная премьера, — с довольством сообщил Гвидо Дресслер.       — Лепорелло ничего, — сдержанно констатировал Карл.       — Он давно у нас. И, кстати, замечательно играет дона Базилио, так перевоплощается, для юноши…       — Я верно поняла, Гвидо, bello, что вы присутствовали на отборе?       Надя не упускала случая о чем-нибудь поинтересоваться. Кажется, Дресслеру льстило это, пусть, вероятно, он и знал, что Надя спрашивает вещи с известным намерением.       — Всегда, — он энергично кивнул головой. — Это входит в мои обязанности с тех пор, как Роберт стал директором.       — Блондинка прелестная. Она славно выступила. Я не видела ее раньше.       — Она поет пока только в этом спектакле. Первый раз у нас.       — О, правда?..       На представлениях, на которых Карл привык бывать, сцену закидывали цветами. Букет, который выбрала Элизабет, слишком красивый, чтобы его бросать, отнесли по просьбе прямо в гримерную. Несколько роз, по счастью, приземлились и на сцену «Голландца». Их бойко подобрала сопрано, та самая Донна Анна — большеглазая, выразительная девочка, чем-то даже напоминавшая Генриетту Зоннтаг.       — А эта не осторожничает, — заметила Надя.       — Она с характером, — Роберт кивнул. — Исполнительницам заглавных ролей такими и положено быть.       Зимонс задумчиво лизнул пухлую подушечку большого пальца.       — Герберт будет ужинать в «Пасифае», как обычно. Я присоединюсь. Вы не хотите?       Карл чувствовал, куда все ведет. Надя выказала смутное пренебрежение этой идеей — обычный, уже выученный трюк; так всегда ведут себя достаточно занятые люди. Ее принялись уговаривать, и, следуя правилам, она обязана была поддаться на это, но не слишком быстро.       — Разве Герберт на свои ужины не приглашает артисток?       — Гм… Герберт, пожалуй, достаточно их любит, чтобы баловать.       — Сегодня очень хороший вечер, чтобы закончить его так скоро, господа, вы правы, — признала Надя в конце-концов.       Вместе с Таубе все они еще потолкались в аванложе, потом в бледно-зеленых коридорах театра — в стороне от дам, заворачивающихся в свои пальто на худом меху, и в стороне, насколько это было возможно, от господ в костюмах дешевого покроя. Зимонс интересовался, кто еще останется, и кто голоден, часто и навязчиво, как будто собирался платить за банкет. Понемногу согласились все; было не ясно, расстраивает это его или радует. Он не производил впечатление добродушного человека.       Проход за кулисы «Голландца» был через улицу, сквозь темный мощеный двор, где держали лошадей. Небо в это время, в квадратном просвете между домами, фиолетовело от заката. Элизабет рассчитывала свою одежду, чтобы пройти в ней от порога до экипажа, из экипажа до театра, и обратным путем, не задерживаясь. Карлу стало все равно на холод. Лет десять назад ему было гораздо более все равно, чем даже сейчас; однажды он был в Эберсберге в начале лета, со своим жалким чемоданом, и терпел там холод каждый день — погода оказалась хуже, чем он рассчитывал. Так или иначе, Карл отдал Эльзе свой плащ. Она стояла, накинув его на плечи поверх прочего, и курила вишневые сигареты, пока они ждали Герберта.       Дирижер появился. Со сцены было не видно, что он низкий, узкоплечий человек. Мода определяет мужчинам, особенно невысоким, быть похожими на пингвинов, в белых рубашках с воротниками-стойками, в черных костюмах очень распространенного теперь немного округлого кроя. Герберт Фейгенбаум вполне напоминал пингвина. Его лысину прикрывал цилиндр.       — Господа! — он поприветствовал всех. — Дайте пожать вам руки. Грандиозный был вечер…       Девушки еще собирались. Вышла Дора, наконец представленная Донна Анна, в зеленой шерстяной шляпке, из под которой торчали крупные кудри ее недлинных русых волос. Следом за ней шла Хельга. Белые гортензии она любовно прижимала к себе, и при виде Элизабет воскликнула с придыханием:       — Вы были в зале, фрау Сакс! Когда я увидела этот букет, я сразу поняла, что это от вас.       Манера держаться тех, кто знаком ей, обнажала в Хельге пылкую наивность. От нее исходило нечто незримое, этот сценический жар, который можно почувствовать от артистки, только что давшей трудное представление.       — Тебе нравятся цветы? — Эльза улыбнулась.       — Они такие чудесные, спасибо…       Элизабет проявила к Хельге большую сентиментальность, откликнувшись на ее восторги, и Карл более не беспокоился за них обоих. Компания прошла к условленному месту ужина; шествием над ней теперь занялся Фейгенбаум.       Старик-дирижер выбирал солидные рестораны. Интерьеры «Пасифаи», дорогие, демонстрировали европейцу-католику представления такого же, как он, современного европейца об античном величии. Небезвкусная поделка с темперными росписями вдоль стен, коробочка с Геркуланумом в миниатюре, еще не погребенным под вулканическим песком. Вдоль столов здесь располагались широкие кресла-бержеры с подлокотниками-львами, вырезанными из дерева, и диваны а-ля антик, напоминающие римские ложа. В центральной нише, на самом видном месте, стояла скульптура — почти золотой телец, но с женщиной внутри. Это была деревянная, в самом деле, корова, покрытая позолотой, в разрезе которой вожделенно изгибалась мать Минотавра.       Мария фон Брабант завертела головой.       — Такое место, — неодобрительно вздохнула она. — Странное, очень странное!       С десяток лет назад можно было подумать, напротив, что это очень модное заведение. Официант со знанием дела провел компанию мимо множества зарезервированных столиков к одному определенному. Фейгенбаум похвалился:       — После всякого удачного представления я ужинаю именно здесь, на этом самом месте.       Тут же он заказал хороший херес на весь стол.       — Ну, уважаемые, — он встал с бокалом, чтобы произнести речь, — теперь вы можете оценить мою работу. И, конечно, голоса этих чудесных юных созданий. Что ты скажешь, Роберт?       Карл заключил, что он даже может здесь пить. Это приняли за большой комплимент.       Невозможно объяснить, зачем они были здесь — сыны века, движимые душевным опустошением, в вечном поиске, где можно убить время до полуночи. Они всегда оказывались на порогах ресторанов с посредственной кухней и внушительной винной картой. Это были места пышных диониссийских оргий, где, тем не менее, отсутствие скуки оказывалось таким же редким, как честь или невинность.       — Есть теория... Согласно ей, когда звукозаписывающие машины достигнут своего предельного воплощения, музыкальный театр умрет, — заявил Таубе с такой интонацией, словно он представил собственную трагическую кончину. — До тех пор, однако…       — Это иллюзия, — отрезал Фейгенбаум категорически. — Живя в обществе, мы испытываем сильное влияние подобных иллюзий. Можете ли вы представить, чтобы граммофонная пластинка заменила, скажем, Дору?..       Единственным достоинством Доры оставалось то, что она пела более или менее чисто. Она не была остроумна, хотя должна была воспитываться в хорошей семье. Фейгенбаум, казавшийся человеком строгих правил, обращался к ней по имени, и потакал в ее вольном поведении.       — Вы ведь не малышка, чтобы я не наливал вам хереса?..       В ответ на это юная сопрано засмеялась, как всегда. Дирижер наполнил ее бокал.       Элизабет достала принадлежности, чтобы курить. Считалось, что курение побеждает скуку. В чужой компании, которой ей, к тому же, не удавалось распоряжаться, она начинала скучать даже слишком быстро.       — Фройляйн фон Олен, я верно помню?.. — Вайганд прищурился, уставившись на Хельгу. — Я хочу сказать, фройляйн фон Олен большой талант.       Хельга не успела побледнеть. Только улыбнулась, непривычная к самому звуку голоса хореографа и к его острому взгляду. Внесли первые закуски.       Здесь подавали мезе, обед из десяти, кажется, или двенадцати блюд. Для начала, это были пасты, козьи сыры под оливковым маслом, оливки и хлеб. Принявшись за еду, без стеснения сдабривая ее вином, Фейгенбаум довольно покрякивал. Таубе продолжил возвещать стремительный ход прогресса, хотя это его и не радовало.       — Утешайтесь, утешайтесь конечно, — серьезно сказал Зимонс. — Мы на пороге культурной и национальной катастрофы. Мне нет дела до граммофона, пока это происходит. Вы не можете отрицать…       Зимонс отломил кусок белого хлеба и вытер им тарелку с крошками сыра и маслом. Потом целиком протолкнул его в рот и облизал пальцы.       — Государство как таковое — еще большая иллюзия, просто условность, — высоким голосом, живо и весело прокламировал Фейгенбаум. — Вы не уполномочены связывать достижения культуры со всякой шелухой вроде статуса короля или великогерманского пути объединения.       Марии фон Брабант предстояло весь оставшийся вечер занимать бойкую и избалованную дочь. Она не выдерживала. Постепенно ее взгляд потерял всякую сосредоточенность. Девочка устала тоже и начала вести себя невыносимо.       — Ну, иди сюда, — Карл усадил ее к себе на колени. — Дай маме спокойно поесть.       Восьмилетняя Хильда требовательно насупилась, вытянулась прямо к его уху и спросила, точно страшный-страшный секрет:       — Почему музыканты не говорят о музыке, дядя?       — Просто они не любят музыку так же сильно, как ты, — ответил Карл шепотом. — Если хочешь знать, с ними вообще не о чем разговаривать.       — А зачем они тогда ей занимаются?       — Просто хотят получать деньги, — Карл улыбнулся. — Все взрослые только и думают, как им получить побольше денег. В один день ты вырастешь и поймешь это. О, это будет чудовищный день, поверь мне!       Хильда спрашивала что-то еще, пока, наконец, не обхватила коленки руками и, свернувшись так, задремала. Тонкие и мягкие черные волосы выбились из краев ее прически и обрамляли круглый высокий лоб. Для своего возраста она была толстовата, хотя весьма подвижна и мила на лицо. Ее воспитанием еще следовало заниматься. Карл подумал, не без сожаления, что Хильда, конечно, может превратиться в апатичную и недалекую женщину, как ее мать, но будет гораздо лучше, если этого никогда не случится.       Марвин занимался собственной, совершенно посторонней беседой с Надей Марквардт. Присутствие семьи тяготило его, если бы он их замечал — именно поэтому он предпочитал не слишком-то на них смотреть. О чем-то он громко рассмеялся, сидя в пол-оборота в Надину сторону, и та улыбнулась, снисходительно глядя на него.       — А вы, фрау Марквардт, большая эмансипантка…       — Целуйте мне руку! Ах, Марвин, чем мне льстить, вот так…       Время шло.       Разворачивая свои суждения о эпохе машин, Таубе становился все более ими разбит. Он вещал в уши Фейгенбаума. Дирижер оказался натурой менее тревожной. Он вставлял свои возражения строго между принятием пищи и очень, к тому же, советовал баклажанный салат. Зимонс отвлекся на протестантизм.       — Я хотела бы на воздухе перекурить, — попросила Элизабет между тем. — Надеюсь, это никого не смутит?       — Я выйду с тобой, — Карл кивнул. — Ну, Марвин, примешь обратно свое сокровище?..       Пришлось оставить Хильду. Она что-то недовольно пробормотала по этому поводу, но быстро устроилась на другом диване, рядом с отцом, и притихла. Карл подал супруге верхнюю одежду. Они вышли, и только тогда Элизабет спросила:       — Что скажешь про эту Дору?..       Карл сплюнул на мостовую.       — Тебе интересно, как она выступила, на мой вкус? Она не сопрано, просто певичка без верха и низа.       Эльза продолжила на него неотрывно смотреть, густо выдыхая дым, и одной рукой придерживая на плечах пальто. Карл запустил руки глубоко в карманы и чуть заметно дернулся.       — Угости меня сигаретой… — он наклонился затем к Элизабет, чтобы прикурить от ее. — Спасибо. О чем я говорил? Это невозможно слушать. Баритон тенорит, на низах пропадает в оркестре подчистую — признаться, я вообще не уверен, что это его репертуар. Оркестр… Mezza voce, всю дорогу mezza voce!       — И фройляйн фон Олен — тоже?       — Нет…       Карл не хотел говорить плохо про одну ее. Он хорошо запомнил ее голос на сцене. Пришлось задуматься. Он переступил с ноги на ногу.       — Фройляйн фон Олен прилично поет, в отличие от многих, — признался Карл, — но Церлина, серьезно? Кто дал ей эту роль? Она совершенно не в образе. Она не слишком очаровательная, не простодушная, чересчур серьезна…       Элизабет была сосредоточена выпусканием колец, округло поджимала пухлые губы перед тем, как выдохнуть.       — Мне понравился спектакль, — она сказала. — Наверное, я ничего не понимаю.       — Говоришь так, чтобы я почувствовал себя неудобно?       — Мне нравятся молодые артисты, даже если они плохо поют. Они всегда стараются. В отличие от какой-нибудь Лейбовиц, которая только выплывает на сцену, и ей уже рукоплещут. Что за вошь тебя укусила?       Карл промолчал. Ветер гулял со свистом, ударяясь в окна и в черные кроны пока не облетевших деревьев. Из огромных окон ресторана на Элизабет проливался желтый свет, и ее яркие волосы в нем горели, как пламя костра. Она поднесла ко рту блестящий черный мундштук, и через секунду на кончике ее сигареты с новой силой вспыхнул маленький огонек, цветом подобный ее волосам.       — С утра, я очень хотел бы… — Карл откашлялся. — Ты можешь увидеть Георга? Я передам ему тендерные договора через тебя.       — Мы это обсудим.       Элизабет ссыпала красный пепел на мостовую и слегка тряхнула головой. Движения ее белой шеи завораживали Карла, и он умолк на секунду, любуясь ими.       — Что тут можно обсуждать?..       — Я буду измотана после сегодняшнего вечера, — Элизабет громко вдохнула. — Поговорим об этом, когда будем ехать домой.       Карл обернулся. На пороге ресторана Марвин открывал перед супругой дверь. Он окликнул их.       — Вы случайно не едете?..       Мария вела Хильду за руку, пока второй девочка энергично терла глаза. В несколько шагов Марвин оказался перед Карлом. Он сказал:       — За это время вы могли бы найти экипаж.       Элизабет достала вторую сигарету.       — Если ты устала, можешь поехать домой, в самом деле, — предложил ей Карл. — Я вернусь оплатить наш счет. Может быть, подъеду позже.       — Я еще ничего не решила, — Эльза фыркнула. — Ты видишь? Я курю.       На углу следующего же квартала Марвин усмотрел свободную карету. Тотчас он бросился о чем-то переговариваться с кучером, усаживать жену, снова спросил Карла, когда они собираются ехать. Потом он наклонился к Элизабет и что-то ей шепнул, сразу перед тем, как полубоком залезть на крайнее сидение. Мария устало возмущалась. Марвин попросил ее быть потише.       — Брат хочет сэкономить, — бесцеремонно передала Эльза. — Ему нужно, чтобы я поехала и разрешила им ночевать в своем доме. Тогда дорога обойдется ему в восемьдесят пфеннигов. Он не хочет платить больше, потому что идет обратно в ресторан.       Марвин раздраженно окликнул их:       — Решите уже что-нибудь.       Мария фон Брабант с дочерью живо заняли свои места в экипаже. Эльза встала слегка поодаль. Она наблюдала за неловким копошением брата и его попытками договориться, как вдруг, не глядя на мужа, спросила:       — Кто эта женщина, с которой ты постоянно разговаривал? Ты назвал ее какой-то другой фамилией. Вы выходили в аванложу, а потом ты назвал ее… Как-то ты ее назвал.       Карл свел брови к переносице.       — Разве? Надя — моя крестная.       — Нет, ты назвал ее другой фамилией… Карл, что она тебе наговорила?       — Совершенно ничего, что я не знал бы.       Карл неспециально произнес это. Он даже не подумал, что Эльза придала значение его оговорке. Теперь он попытался убедить ее, что она плохо расслышала.       — Что она тебе сказала, Карлхен? Ответь мне. Что она сказала?       — Эльза, — он огрызнулся, — это наши дела.       — Я не понимаю, что происходит, — глаза Элизабет заблестели, но тонкий, чуть приподнятый профиль оставался гордым. — Пожалуйста, объясни мне. Почему брат хочет с ними остаться?..       Карл жестом попросил у Эльзы еще курево. Сделал несколько затяжек, и только потом ответил:       — По той же причине, по которой Пасифая залезла в корову…       Он не счел нужным развить эту мысль. В следующий момент Марвин уже оказался снаружи.       — Я собираюсь оставаться, — сплюнув, сообщил он. — С самого начала я хотел так. Мне показалось, сестре уже скучно.       — С женщинами должен быть кто-нибудь, — напомнил Карл.       Эльза стояла, все больше заворачивать в пальто. Ее красивые руки холодели, и лицо слегка дрожало.       — Нет, нет… — она возразила. — Нам уже пора. Утром мне нужно к Георгу. Во сколько, Карл, к девяти?.. В девять я должна быть у него.       Карл окинул шурина странным взглядом. Две вещи беспокоили его: участливое присутствие Нади и девочки-певицы. Они выбрали плохую компанию, чтобы оставаться с этими людьми допоздна.       — Я буду пока здесь, милая.       Эльза обменялась с братом поцелуями в щеку, потом из экипажа сказала:       — Приезжай позже ко мне. Мы будем в особняке. Так дешевле ехать.       Она сделала все точно так, как Марвин хотел. Он закивал, и наконец женщины отправились.       — Нас заждались, Карлхен! — отозвался Марвин весело.       В «Пасифае» огорчились ранним отъездом Элизабет. Надя поспешила заметить Карлу, что без жены он выглядит растерянным.       — Пустые разговоры! — махнул рукой Фейгенбаум. — Пусть господа сядут. Здесь куропатки…       Расслабившийся, Герберт Фейгенбаум еще более напоминал маленького, нелепого пингвина, неловко вылезшего из воды на льдину. Дирижируя, он слегка подпрыгивал, или просто так вскакивал на носочки. Во всяком случае, он был бодрый, лишь слегка нервный старик, и своей бодростью внушал Карлу толику приязни.       Они с Марвином вошли посреди разговора. Тем временем Таубе оживленно вещал. Тон его голоса сквозил обреченностью и подпитием.       — Благами цивилизации мы упрощаем свою жизнь. Мы окружаем себя ими, вот, сидим здесь, потребляем закуски и вина… Мы чувствуем себя в безопасности. Раньше человек мог выжить в лесу. Возьмем любого из моих коллег, обеспеченного мужчину среднего возраста, музыкального критика, домашние полки которого полнятся сложными профильными книгами — он не протянет и недели без городских удобств. Ему так удобно, что он добровольно делает себя уязвимым!       — Это перед кем же? — скептически поинтересовался Зимонс.       — Перед машинами, конечно.       — Цивилизация – щедрая шлюха, — влез Карл. — Она дала нам железные дороги, булки с заварным кремом, ректальный наркоз при родах, что еще?.. Парламент, трибунал и право расстрела. Вот ее достижения. Может быть, герр Таубе и прав.       На несколько секунд повисло молчание.       — Он работает на железной дороге, — на всякий случай напомнила Надя. — Да, он знает, что такое цивилизация.       По мере того, как краснел и наливался благодушием Фейгенбаум, лицо Таубе, наоборот, становилось бледнее. Карл уже понял, что последний склонен впадать в состояние уныния и вместе с тем возбужденности. Обычное дело для пьющих меланхоликов и людей, подспудно неудовлетворенных своей жизнью.       — В день, когда какая-нибудь машина, очень дорогая и технически совершенная, приведет к гибели сотен человек, — продолжил плести Таубе, — единовременно, я имею в виду; тогда, может, мы задумаемся о стороне прогресса такой, которую прятали в своих головах до последнего… Я имею в виду, рабочий должен заявить о себе. Тот, кто эксплуатирует машины и тот, кто может отстроить города заново.       — В качестве аргумента для вашего суждения, — перебила его Надя, — позвольте взять поезд. Поезда убивают людей. При этом, они достаточно дороги.       Она зыркнула в сторону Карла своими припухшими глазами, точно пытаясь вынудить его вступить в разговор. Карл заметил безразлично:       — И все-таки, это не мешает людям каждый день садиться на поезда.       — Все эти ваши штучки, — между тем укоризненно пробормотал Зимонс, — напоминают мне Маркса. Но вы никогда не были марксистом, Роберт.       — Рабочий в моем утверждении есть абстрактное понятие, — объяснил Таубе. — Это, скажем, такая категория…       Его слушали постольку-поскольку. Зимонс явил себя мастером раскручивать бесполезные споры. С его стороны была неловко задета политика; Карл заключил, только это его и волновало. К ним присоединился еще Фейгенбаум, и это переросло в перепалку глубоко пьяных людей.       — Избирательные бюллетени нумеруют на печатной машинке без ленты, — с уверенностью произнесла Надя Марквардт. — И после этого они пытаются заставить людей посещать выборные участки.       Карл видел, как под столом Марвин гладил ее колени. Другие занимались пищей. Официант вынес новую хлебную корзину, такую теплую и ароматную, что от нее мог бы исходить пар, и мелко порубленную свиную корейку на коротких деревянных шпажках. К свинине шел кисловатый йогуртовый соус с огурцами, обильно приправленный чесноком.       — На десерт будет дыня, — довольно сообщил Фейгенбаум. — В это время года они подают дыню. О чем вы там ссоритесь?.. Выборные участки не то место, где ваша политическая позиция должна быть выражаема, фрау Марквардт.       Надя улыбнулась лисой.       — Отказ от голосования тоже позиция.       — Вы обязаны провести черту между горожанином с его сознательной, зрелой убежденностью, которая может быть высказана, — прицокнул Зимонс, — и плебисцитом.       — Ой ли!..       Марквардт вначале издевательски оскалилась; может, приготовилась возразить. Марвин, смеясь, что-то ей шепнул. Она отвлеклась тут же, и спустя секунду уже шутливо пихала его в плечо. В этот момент Зимонс, наконец, успел положить кусок себе в рот и даже прожевать его, а Фейгенбаум развернулся боком в своем кресле, чтобы удобнее было наливать девицам. Дора глупенько захихикала.       — А тебе, милая, грустно? — дирижер наклонился к Хельге, до сих пор сидевшей с безучастным и немного встревоженным лицом.       — Нисколько, — она натужно улыбнулась.       Фейгенбаум положил руку сначала на спинку ее кресла, потом ей на плечо. Он стал говорить негромко, и звук его голоса потерялся в общем трепе. Со стороны казалось, он ее отчитывает, или обсуждает всерьез ее будущую музыкальную карьеру. Наконец, Фейгенбауму показалось неуместным, что он просто так схватил и мнет молодую барышню; он прекратил это делать, ровно как и говорить с ней.       Между Марвином и Марквард продолжалось какое-то больное шевеление. Это вызывало у Карла тот едкий сорт стыда, который бывает, когда смотришь за другими. Здесь все понемногу подсматривали друг за другом, надеясь, что найдется среди них совершенная свинья, и на ее-то фоне можно будет позволять себе любой грех.       — Решительно я вас не понимаю, — Таубе прочистил горло, схватился за столешницу, точно за нее только он и держался в равновесии; потом продолжил говорить, пялясь в скатерть, — не понимаю! Сейчас в городе на Дунае золотой век музыки. Я себе лишнего в карман не беру. Только чтобы вовремя платить артистам… Я, что же, человек плохой?       Фейгенбаум стал его утешать.       — Милый мой Роберт! Хватит с вас сегодня. Передохните пожалуйста…       — Герр Сакс! Я так хорошо общался с вашей супругой, — Таубе вскочил, шлепнул широко растопыренную ладонь на сердце, а потом стал ею ипохондрически-нервно елозить по всей груди. — Что же она не захотела побыть с нами? Она такая образованная женщина.       Карл откинулся в кресле и задрал голову, чтобы насмешливо посмотреть на господина Таубе.       — Приезжайте в Богенхаузен пожалуйста. Она на своих салонах болтает со всеми гостями. Она жуткая любительница болтать всякую чушь. Как вам такое нравится?       — Попробуйте артишоки, — Фейгенбаум тронул Таубе за локоть, чтобы усадить обратно, — очень хорошие, вот, пробуйте.       Марвин разливал сидящим с его края стола, а сам только слушал. Марквардт, как пресытившаяся, капризная кошка, лениво гладила его шею.       — Вы за какую фракцию-то голосуете, Роберт?       — За национал-либеральную. Что вы мне хотите попенять, Надя?       — Нынешние движения, провозглашающие нацию, ставящие достоинство национальное во главу угла, — заметил Карл, — есть не что иное как младенцы диктатур. Я скорее сам пойду избираться, чем позволю депутатам принижать меня по праву рождения.       Таубе громко шмыгнул.       — Я не люблю быть в большинстве абсолютном, — он заявил. — И никогда не был… Строго говоря, я человек искусства, а потому имею право быть аполитичным. Некоторые артисты, музыканты, а они люди образованные, высказываются очень оппозиционно. Мне это не нравится. То есть, вы понимаете, хорошо быть как все, и все-таки не совсем как все, чтобы продолжать себя уважать…       — Вы рубашку-то расстегните, — посоветовал Фейгенбаум. — Расстегивайте, расстегивайте и дышите.       К удивлению Карла, речь Таубе не становилась более бессвязной, только замедлялась. Он делал паузы все длиннее и длиннее, а поэтому собравшиеся, если только не были заняты едой, постоянно его перебивали. Вслед за последними его словами поднялся кошмарный балаган, центром которого сделался Зимонс.       Теперь уже Марквардт цинично утверждала:       — Господа, такие господа, как вы, герр Зимонс, любят знать, что квартиры убирает немецкая девушка. Им не нравятся эмигрантки, большинству. Некоторые считают, они грязные, и в своих домах у них варварский быт.       — Просто они небогатые? Наверное.       Хельга неловка вмешалась; потом тут же стянула салфетку со стола и легонько промокнула блестящие, в оливковом масле, розовые губы.       — Моя мать иммигрантка, — спокойно заявил Карл.       — Видите! — Фейгенбаум живо вскинул руки. — Его мать — иммигрантка. Откуда она приехала?       — Из Вестероса. Это в Швеции.       — Мы не говорим об иммигрантах из Швеции, — раздраженно брякнул Зимонс. — Это север. В свое время там молились Вотану, как и мы.       Внушительного роста, но рыхлый и плохо сложенный, сам Зимонс мало походил на достойного пировать и биться с отцом ратей. Рассудив еще о язычестве, не в меру абстрактно — по его мнению, язычество являлось ядром, вроде как основой в неком миропонимании, общем для стран севера, — он продолжил мысль.       — Речь идет об истоках культуры, благодаря которым скандинав может свободно поселиться среди германцев, создать здесь семью…       — Но Священная Римская империя объединялась вокруг католического клира, — хмыкнул Карл. — И вы утверждали, по вашему соображению, именно Священная Римская империя должна была стать прообразом для новой Германии.       — Нет, вы меня вообще не слушаете…       Надя Марквардт была не из поборников христианской морали. Она попыталась поспорить сразу с обоими. Она бесшумно придвинулась к столу.       — Атавизм в лице христианской церкви еще можно потерпеть, на некоторое время, — снисходительно заключила она. — Но ваши рассуждения, Людольф, об общности, которая вдруг следует из поклонения асам, это дикарство.       Карл сбился со счета, сколько бутылок уже было ими выпито. За новым витком разговора принесли две новых, организовали очередную смену блюд. На столе появилась баранина в глиняной посуде, на кости.       Хореограф Вайганд до сих пор сидел очень молчаливо, приняв странную позу. Один из его локтей был на столе, и длинные, худые руки казались заплетенными в узел. Вайганд глазел на всех черными глазами, как бес. Вдруг он сказал:       — В Париже был случай, говорят, когда из еврейского квартала привезли зараженное мясо. Вы когда-нибудь видели скотобойни в гетто? Это грязные дворы, залитые кровью. Там так много крови, что ее не может впитать в себя земля, и поэтому она над ней стоит и тухнет.       Кто-то из девушек, кажется, Дора, с выражением ахнула. Зимонс принялся энергично кивать и вворачивать еще что-то по этому поводу.       — Макс Иммануил был прав, изгоняя евреев, — Вайганд расплел хитрую конструкцию из собственных рук и пальцев; он казался очень доволен собой и своей кляузой.       — Если вас тревожат испарения от живодерен, пожалуйтесь в местную администрацию, — принялась напирать Марквардт.        Марвин фон Брабант громко и мокро откашлялся, как кашляют курильщики трубок, и грубо ввалился на стол. Людольф вырвал волчиху из его объятий, и Вайганд не оставил ей возможности достаточно скоро вернуться обратно; так что он не замедлил обратить на себя внимание.       — Сейчас модно быть антисемитом, — пристыдил он Зимонса. — Сегодня их интересует Дрейфус, завтра заинтересует тот, кто молится в сторону Мекки кверху задом.       — Арабы не представляют проблемы, — возразил Зимонс. — Они цивилизованные люди. А вы, выходит, на стороне дрейфусар?       — Мне индифферентно, — Марвин состроил скучающее лицо, выложил на стол трубку и стал с ней ковыряться. — У каждого свой форт Шаброль. Только ваши инсинуации, они выдают в вас человека, который понятия не имеет, о чем говорит. Я имел честь служить с евреями, со швабами, с австрийцами…       — Таким образом, вы хотите сказать, что вы за упразднение нации? Долой эти штампы, эти бирки! Долой Вагнера и мейстерзингеров, долой Ганса Сакса…       — Вы что же, идиот? — гаркнул фон Брабант наконец. — И не приписывайте мне суждений, которые я не имею!       Все стали чуть тише, будто забыли, о чем только что разговаривали. Зимонс разом ссутулился и втянул голову в плечи. Его дряблый подбородок складкой врезался в воротничок рубашки. Надя почти незаметно передала проходящему мимо официанту свою тарелку с костями, взяла наполненный бокал и так расслабилась в кресле. Она кривовато улыбалась.       — Я не люблю предрассудки, сопряженные с этносом, даже с расой, — сказала она.       — Не сочтите меня приверженцем каких-нибудь радикальных взглядов, — уже осторожнее заметил Зимонс, — и все-таки, я запретил бы эти кошерные бойни. Запретил на государственном уровне… Совершенно неприемлемо, если эти люди живут на территории империи, но насаждают чуждые нравы, еще и говорят на своем языке, и берут в жены наших женщин.       Он хотел только позлить Надю. Марвин как будто имел намерение защитить ее, и провернуть это бурно, так, как он не решился бы защищать и собственную супругу. Жестом Надя остановила его.       — Доказательство того, что я права, в способности приносить плод. Баста! Эти удивительные существа, дети… Вы любите называть их дарами человеческой любви, хотя они только дармовое приложение к соитию. Мир не нуждается в народах и культурах, пока человеческая самка с белым цветом кожи способна понести от негра.       У Нади Марквардт был определенный, хорошо выученный репертуар. Следствие профессии, думал Карл. Она высказалась, только чтобы вызвать у присутствующих легкий шок.       — Благодаря таким как вы нас ожидает космополитизм, — произнес Зимонс с наигранным ужасом.       — А что же вы? — издевательски пропела Марквардт. — Будете ограничивать разумного человека, разделяя его с объектом его вожделения, по принципу культуры и нации? Чужая плоть должна быть доступна каждому, кто жаждет познать ее. Остальное пережиток, ониризм воспаленных мозгов, утопия кровосмесителей.       Карл чувствовал, она неуклонно становилась пьяна. Могло показаться, она испытывает проблемы в известной области, и поэтому заявляет такое.       — Вы рассуждаете, как торговка рабами, — заметил Вайганд, — или Иродиада. Неправда ли герр фон Брабант очень молод, фрау Марквардт?       Карл в голос захохотал.       — Что тут смешного? — поинтересовался Марвин.       — Я никогда не покупала любовь, — отрезала Марквардт. — Этим чаще занимаются мужчины. И вы мне надоели, честное слово…       Фейгенбаум встал, чтобы громко произнести тост. Для старика у него был очень выносливый и глубокий голос. Если бы не это, для разрешения дрязги пришлось бы ждать, пока статуя Командора шагнет из соседнего окна. Карл не заметил, как Марвин покинул свое место и подошел к нему сзади. Он тронул его за оплечье.       — Тебе нужно проветриться. Пойдем, я как раз закончил набивать трубку.       Вставая, Карл подвинул кресло слишком громко и невольно ухватился за локоть Марвина.       — Мать твою, — пробормотал он, — я пьян, как последняя сволочь.       Марвин оскалился. У порога ресторана, облокотившись на перила, он стал доставать спички. На город опустилась глухая темнота.       — Хочешь знать, сколько лет Наде?..       — Нет, Карл. Не осуждай, я только зарабатываю себе на жизнь. Ведь я проигрался.       Марвин обжегся, пытаясь поджечь табак, резко дернул рукой. Сразу же попробовал раскурить; через несколько глубоких вдохов от трубки густо пошел дым.       — Ты слышал, что она сказала? Она ничего тебе не даст.       — Я и сам возьму, — Марвин усмехнулся, — если придется. Тебе не пристало за меня беспокоиться, так?       — Выходит, что так.       Карл понял, что даже не чувствует холода. Он плохо представлял, сколько прошло времени, просто смотрел, пока Марвин докурит, и думал. Элизабет, должно быть, заждалась его. У всех этих деятелей театра никогда не было дел раньше двенадцати, в отличие от него.       Зимонса осадили, и из середины зала его возмущений уже не было слышно.       — Я хочу лукумадес в меду, — требовала Дора. — Когда мы будем просить кофе?       Вокруг стола произошло движение. Надя подобрала свои пышные юбки, чтобы сесть рядом с певицами. Прошло немного времени, как Дора высоким и громким голосом заявила:       — Пока я не выйду замуж, папа будет за меня платить. Как мне жаль девушек, которым приходится работать! Нет, конечно, хорошо делать что-нибудь для души…       Через весь стол до Карла долетали только обрывки их разговора. Он поймал себя на мысли, что присматривает за Хельгой. Пока ничего не происходило. Вынесли какие-то пончики, пожаренные в масле, блестящие от меда, который с них стекал, и снова Дора принялась выражать свои неуместно громкие восторги.       — Слушай, только кушай, девочка моя, — проворковала Надя.       Хельга внимательно смотрела на нее. Она неуверенно взяла один из пончиков, и так и сидела, придерживая его над чистой тарелкой. На тарелку медленно капал мед, а Марквардт все говорила.       — Я сдаю квартиры разным заезжим. Иногда они приезжают на день, иногда даже просто ночуют…       Карл мог бы повлиять, останется ли это историей с хорошим концом. Такая случайная мысль вспышкой осветила его спутанное сознание. Он поднялся с места.       — Я подумал о твоем замечании, Надя, — объявил Карл. — Я скажу господам кое-что. Потому что я не работаю на железной дороге. В определенной степени, достаточно значительной, чтобы я мог об этом заявить, я владею железной дорогой. Как своей одалиской… Я ею обладаю, частью ее обладаю безраздельно. Она моя.        Марквардт что-то прокричала ему; Карл не слушал. Он уже не разбирал спокойных слов ее с девушками беседы, и это начало волновать его. Не помня себя, он возник над Хельгой.       — Фройляйн дочь моего друга, — поспешил объясниться Карл, — она пойдет со мной. Ну, собирайтесь, давайте! Мы уходим.       Только когда Надя вывалилась из-за стола, стало заметно, что она не владеет собой и своим языком. Она стала удерживать девушек, изрыгала какие-то ругательства и затеяла потасовку.       — Сукин ты сын, — зашипела она, вцепившись в Карла напоследок. — Ты выродок, ты понятия не имеешь, кто твой настоящий отец! Если бы не я, твоя мать сдохла бы, выкормок ты неблагодарный…       Карл нелюбезно отстранил ее от себя. Теперь Надя могла заниматься его шурином, потому что другого развлечения для нее не осталось. По дороге он отсчитал какие-то деньги, чтобы всучить их дирижеру, взял Хельгу за руку и повел. Они спустились до гардероба, и Карл попросил, чтобы им отдали вещи. Хельга встала в позу.       — Я не поеду с вами. Вы пьяны, прекратите это.       Карл развернулся, чтобы подать ей верхнюю одежду.       — Как друг твоего отца, я настаиваю. Мы едем сейчас же, и ты не будешь искать фрау Марквардт. Ты не пойдешь к фрау Марквардт, если она найдет тебя сама. Я провожу тебя домой.       — Нет, я с вами не поеду, — продолжила настаивать она. — Вы ведете себя грубо, просто мерзко! Я хочу остаться, это ясно?       У нее был прямой взгляд; она смотрела, как раздраженные и уверенные в своей правоте женщины. На минуту она почувствовала себя неловко, и поэтому непроизвольно завернулась в свой плащик из драпа, но не двинулась с места. Карл стиснул челюсти.       — Хельга, — прошипел он, чуть громче и угрожающе, чем он рассчитывал, — ты не должна иметь никаких дел с этой горгульей. Мы поговорим в экипаже.       — Не вам решать, от чего меня уберегать.       — Ты сделаешь, как я скажу, — и он сильно сжал ее запястье.       Наверное, это было слишком. Девушка испуганно вдохнула, издав что-то, отдаленно напоминающее всхлип. Так они миновали двери. За ними, блуждающий взглядом, не способный как следует контролировать свои конечности, увязался Людольф Зимонс.       — Где ваша жена, герр Сакс?.. — спросил он громко.       — Пару часов назад она уехала.       — Мне очень нужно с ней поговорить!       Очень несвоевременно Хельга подхватила это. Она возмущенно выдернула руку.       — Вы отослали жену, герр Сакс, и теперь едете с девушкой. Принуждаете ее ехать с вами поздно вечером.       — Все это видели! — воскликнул Зимонс.        — Не тому показываете зубы, — процедил Карл. — Давайте, покажите их Фейгенбауму, который без стеснения трогает вас и считает естественным вам наливать. Вот, посмотрите, герр Зимонс, он хочет вас оставить в «Пасифае». Покажите ему зубы тоже.       — Все это видели, герр Сакс! Я вернусь и доложу всем, и все вас осудят. Ох, что-то мне нехорошо…       Во фразе более длинной Зимонс неизбежно запутался бы. Он отпрянул к стене, чтобы на нее облокотиться, и засунул в рот сигарету.       — Вы оплатили ваш счет? — спросил Карл. — Тогда идите сюда.       Зимонс кивнул. Карл старался сохранять самообладание и помнить, где они находятся; он старался не думать, что уже этого не понимает, а идет на стук колес и копыт. Хельга, похоже, просто перепугалась, поэтому без возражений засеменила рядом.       Втроем они оказались на одной из широких улиц, где еще можно было найти припозднившийся транспорт. Карл выбрал экипаж, в который ему посадить Хельгу, и затем объявил погонщику в другом:       — Это меценат Зимонс. Он совершенно пьян.       Пришлось уговаривать, чтобы Людольф забирался внутрь. Наконец, Карл втолкнул его.       — Может быть, он даже скажет вам, куда ехать. Если нет, довезите его до какой-нибудь гостиницы. Помните, что у этого человека есть деньги!       Судя по степени опьянения Зимонса, он должен был распахнуть дверь и начать оставлять свой ужин вдоль пути следования. Убедившись, что этого не произошло, Карл вернулся к фройляйн фон Олен.       — Ты сама назовешь кучеру адрес своего дома, — произнес он, садясь напротив. — То, на чем я настаиваю, абсолютно пристойно. Не хочу, чтобы ты сомневалась в этом.       И Карл постучал по отгородке экипажа. Хельга сделала, как он велел.       — Будьте покойны, герр, — сказал Карл погонщику. — Я только сопровождаю девушку, чтобы она вернулась к родителям. Потом до Богенхаузена, за сколько попросите.       Тот согласился и тронул лошадей.       Квартал или два они ехали молча. Медленно у Карла прояснялось в голове. Хельга сидела, как бы отвернувшись, и иногда метала в него взгляды маленького, но дикого и озлобленного зверька.       — Фрау Марквардт ведь предлагала тебе работу? — спросил Карл.       Хельга поджала губы и быстро отвернулась в сторону окна. Сначала Карлу подумалось, она так и продолжит молчать, пока он не задаст следующий вопрос. Наконец она выпалила:       — Думаете, я не гожусь в гувернантки? Я не белоручка.       — Дурочка или притворяешься?       Хельга забилась на угловое сидение. Ее белое лицо и золотые волосы скрыла темнота, но Карл чувствовал, как она на него таращится, и как на самом деле он ее пугает.       — Фрау Марквардт — сутенерша, — он объяснил. — Она никогда не нанимает гувернанток. Ты задумывалась, когда сидела рядом, что она говорит?       — Она сказала, — пролепетала Хельга, — это очень хорошо, что я знаю два языка. Что я могу убираться в фойе, немножко развлекать гостей, и буду очень неплохо зарабатывать. Что ее гости это очень состоятельные и искушенные люди. Вот и все, что она сказала.       Карла поразило ее упрямое и незамутненное удивление весталки. Разве не каждый, кто предлагает молодым девушкам легкую и хорошую работу, должен вызывать у них подозрение и естественную тревогу? Инесса рассказывала ему, как это происходило с другими, и как произошло с ней. Этим нередко занимаются женщины, бездетные состоятельные вдовы. Почему этим вообще занимаются женщины?..       — Пока ты будешь у нее немного работать, как прислуга, она тебя оденет, принесет тебе всякие украшения, — Карл провел двумя пальцами от крыльев носа к губам, и обтер подбородок. — У тебя появится сразу много хороших вещей, и за них фрау Марквардт попросит тебя расплатиться. Но сначала ты даже не поймешь, что стала жить у нее в кредит.       Хельга замотала головой.       — Я ничего такого не хотела…       — Никто не хотел, — огрызнулся Карл. — Ты думаешь, девочки, которые работают у нее в борделе, хотели там работать? Не считай себя умнее других. Ты свяжешься с Марквардт один раз, и она найдет к тебе подход. Она будет давить, чтобы ты принесла ей плату за ее барахло, уверять, что нашла тебе спонсора, и что это не имеет отношения к грязной работе, о которой ты подумала. Конечно, ты подумаешь, о чем следует, потому что ты не кретинка вроде Доры! Но Марквардт будет добиваться только одного, один раз продать твое тело. После этого она сможет делать это снова и всегда, пока ты не выйдешь из употребления.       — Откуда вы все это знаете?..       Хельга оказалась в смятенных чувствах и заплакала. Карл не думал, что перебарщивает с назидательностью. Он не говорил слишком строго; скорее, ему не стоило повышать голос. Если посмотреть иначе, может, было и правильно, что Хельга теперь плакала?       — Я давно с ней знаком, этого тебе знать достаточно. Вот, возьми платок.       Под колесами экипажа зашуршал мелкий гравий. В окно ярким белым лучом засветила луна. Карл заметил, как на щеках Хельги появились темные дорожки — остатки грима, которые она плохо смыла после спектакля.       — Позволишь, пожалуйста? — Карл взял платок из ее рук. — Я вытру это. Не могу же я привезти тебя домой в таком виде.       — От вас очень пахнет алкоголем, — нерешительно возмутилась Хельга, когда он придвинулся ближе.       — Извини уж.       Она помрачнела.       — Моя мать хочет, чтобы я вышла замуж за богатого человека. Она рассказала мне, что такое банкротство, и что отец почти банкрот. Только как я могу выйти за богатого, если все богатые люди ужасно старые? И почему тогда Николас не работает, если у нас все так плохо? Он старший из нас троих…       — Все это правильно, — Карл невольно усмехнулся. — И поэтому ты так искала работу?       Хельга спрятала замученное лицо в ладони и закивала. Только сейчас Карл заметил, что на ней бедная, совсем некрасивая одежда; но ее руки, с аккуратными косточками и длинными, ухоженными ногтями, такие выразительные руки, они были, как у настоящей артистки, даже в потертых, посеревших манжетах.       — Мой отец мужчина, все-таки, и я не лезу в его дела. Может быть, я хотела бы поступить на какие-нибудь курсы. Я даже не успеваю про это как следует подумать! Поэтому пока мне нужна работа. А все эти молодые люди, с которыми меня знакомит мать, они меня ужасно бесят, — заявила Хельга.       Можно было бы судить про девочек-подростков, если бы знать, какую поэзию они читают. Хельга была похожа на пылкую поклонницу «Листьев травы» и Бодлера. Карл не исключал, она из тех, кто позже вступает в пору первых неловких привязанностей, и кому из романтических сюжетов нравится обязательно что-нибудь кровавое и противоестественное, вроде «Саломеи». Он улыбнулся.       — Ты имеешь право быть требовательной.       — Мне нравится один парень. Его зовут Макс, и он не обращает на меня никакого внимания, — Хельга рассмеялась, хотя глаза ее продолжали оставаться мокрыми. — В любом случае, я не хочу замуж только чтобы поправлять финансовое положение моей семьи. Потому что я гордая. Если что, так я лучше умру.       Хельга стала растирать слезы по лицу тыльными сторонами ладоней, и вдруг только больше начала плакать.       — В ресторане, в вазе, — она хлипнула, — я забыла хризантемы!..       Карл почувствовал себя неуместно. Он не хотел как-нибудь ободряюще обнять Хельгу, ведь это наверняка показалось бы ей неприятно. Проще говоря, он не знал, что ему теперь делать.       — Ну, не надо так убиваться, довольно... Мы с Элизабет купим тебе новые.