Система добычи. Железо и золото

      Георг просыпался без четверти семь, и в это же время завтракал, только чтобы никого не видеть, кроме, может быть, детей и Лоры, присутствие которой он терпел скорее по долгу. По прошествии времени он, правда, привык к ней, к ее тонким и серым, туго стянутым волосам, и к ее лицу цвета разбавленного молока, безбровому, светлоглазому, в котором, казалось, не за что зацепиться.       Лора внесла завтрак: белый хлеб с медом, ветчину, вареные яйца и кофе. Завязки ее фартука, такие длинные, что были обернуты вокруг нее дважды, точно вгрызались в ее рыхлое, несуразное тело.       После завтрака Георг принял ванну, потом оделся, неброско и просто, в серый шерстяной костюм. Закончив с этим, он спустился в столовую — дети завтракали там, — дождался Константина, и они поехали в офис.       Иногда, за столом или между делом, Георг заводил разговоры о работе. Был ли у Константина выбор — интересоваться отцовским делом или нет? Георг давно думал, как следует посвящать его. Для начала, познакомить с руководителями мануфактур, дать представление о распределении власти. Подтолкнуть к юридическому образованию, дать пару лет обтесаться в торговле… Словом, обычные заботы о будущем.        Сегодня Бертольд фон Рат, инженер, встретил их в фойе. В ноябре он предложил проект еще одного мартеновского цеха и двух доменных печей, чтобы построили их в границах нового завода, того, который на Ильме, и Георг согласился с этим. Он любил в утреннее время решать главные вопросы; к вечеру тяжелела голова. Так, на сегодня договорились с фон Ратом о штатной поездке на строящийся объект.       — Сколько рабочих живут в бараках подле Ильмского завода? — осведомился Георг у фон Рата, когда они вошли в кабинет.       — Полторы тысячи по документам. Вообще, об этом сложно сказать. Они перевозят туда семьи, своих женщин и детей — тех, у кого были койки в городе, в плохих районах. Там недалеко протестантская коммуна, в главной церкви регистрируют браки и новорожденных.       На три домны, два мартена и одну вагранку полторы тысячи здоровых мужчин было довольно. Георг обрезал первую за утро сигару, покрутил между пальцами и поджег.       — Выходит, в реальности там душегубка?       — Будет, когда раскочегарят последнюю домну, и нам придется нанимать новых поденных, — неутешительно констатировал фон Рат.       — Нынешняя ситуация, строго говоря, зависит от решений, которые будет принимать руководство железной дороги, — Райнтхаллер отмахнул рукой дым, попавший в глаза. — Если оно мне благоволит, мы покроем стройку нового жилья.       Они говорили еще, потом пришла Элизабет, и ее пригласили войти.       — Здравствуйте, фрау Сакс, — неуверенно протянул Константин.       Он был сметен и в то же время предельно серьезен. В прошлом он звал ее только Эльзой, когда она еще не была женой делового партнера отца, а только подругой матери.       Теперь по указанию мужа фрау Сакс явилась сюда в очередной раз, один из многих разов, привезла облигации. Целый чемодан бумаг. В последнее время Георг заметил за собой, что не узнает ее. Еще совсем недавно Элизабет казалась ему девчонкой, не знающей, как распорядиться своим добром; обаятельной голодранкой, которую, тем не менее, все любили. Нет, не сказать, что когда-либо она была по-настоящему бедна — но во всем ее доме и в ее виде присутствовала такая запущенность, которая бывает от спешки и от постоянного легкого недостатка в деньгах.       Георг перекинулся с Эльзой несколькими любезностями, без которых не отпускал ее. Сейчас она казалась невыспавшейся, и он ожидал, что она скоро попрощается.       — Как вам, в сущности, антреприза Бартоса? — спросил Георг нарочито безразлично.       — Нервно, просто ужасно нервно, — неловко двигаясь, запинающимся голосом сообщила Элизабет. — Ты знаешь, Карл невыносим, когда мы вместе куда-нибудь выходим. Лучше, если мы оказываемся там, где есть его друзья.       Что-то никогда не меняется, подумал Георг. Присутствие ли фон Рата смутило ее, или мальчишки, но Элизабет не находила себе места. Странная тревога целиком завладела ею.       — Вчера я так беспокойно спала, — пожаловалась она, все глубже кутаясь в черное соболье манто и притыкая блестящий мех себе под горло. — Я чувствую, сегодня будет очень долгая ночь.       — Просто перепады температур, — попытался успокоить фон Рат.       С недавних пор Элизабет была вечно несвободна. К Георгу она приезжала всегда в очень роскошных вещах, в тяжелых гарнитурах. Так, скоро она дошла бы до бриллиантов, больше напоминающих пробку от графина — ибо немыслимо даже представлять себе бриллианты таких размеров. Акционерному обществу Маффая принадлежали камни, которые она носила, или какому-нибудь еще; так Георг предполагал.       — Константин становится больше похож на тебя, Джорджи, — дежурно пропела Элизабет. — Я помнила его еще вот таким курносым мальчуганом…       — Это хуже, когда дети не похожи на супруга своей матери, — едко ухмыльнулся Георг. — Хотелось бы надеяться, что он не облысеет к сорока годам, как я.       Константина сравнивали с ним все чаще с тех пор, как тот прекратил быть ребенком, но стал юношей. Его лицо вытянулось; он становился как-то изящнее и эмоциональнее в речи, чем отец, но в чертах их и правда прослеживалось неясное с первого взгляда сходство. У Константина всегда была располагающая улыбка, ровная, белозубая. Он часто улыбался, а теперь сидел задумчивый.       — Мы ждем господина Клеструпа, папа?       — Да, мы ждем Клеструпа.       — Куда-то собираетесь? — поинтересовалась Элизабет.       — За город, на завод, где сейчас заливают фундамент под новую печь. Не хочешь поехать с нами, посмотреть на котлован? — предложил Георг.       — Отчего бы не поехать, — равнодушно согласилась она, и в ожидании облокотилась на стоящую около окна налакированную потемневшую конторку.       На столе в рабочем кабинете Георга стоял внутренний телефон, и около стены — городской. Позвонили по внутреннему, Георг коротко переговорил; потом принесли корреспонденцию. Константин принялся разбирать конверты. Спустя четверть часа двери в кабинет с размаху отворились, и в них уверенно прошагал человек, на ходу сдирающий с себя шляпу. Вошедший поздоровался звучно, с баском, и принялся горячо пожимать Георгу руку, накрывая ее сразу и второй своей.       — Флорентин Клеструп, доктор права и наш главный страховой юрист, — с этими словами Георг ненавязчиво высвободил правую ладонь и стряхнул с сигары пепел. — Это Константин, мой сын, и фрау Элизабет Сакс…       Клеструп тотчас признал в Элизабет хозяйку модного салона, на ходу рассказал свежий биржевой анекдот и заодно одолжился у Райнтхаллера спичками. У него был датский или, во всяком случае, какого-то неясного происхождения выговор, и аккуратно выстриженные тонкие усы; весь он казался чересчур громкоголосым, развалистым, занимающим много места.       В компании фон Рата и Элизабет они вышли к восточному фасаду здания, где их уже ждал кучер, двое форейторов из штата персонала и шестерик лошадей, запряженный цугом в просторную карету.       Утро было из темных, но когда выехали из Мюнхена, разлился кое-какой свет. Далеко за городом он стал яснее, и ударил мороз. Обледенелый лес казался здесь совершенно черно-белым. То были не серебристые буки конца лета, и не перламутровые ветлы с их гладко-голыми низкими стволами. Заметенные снегом, в хрупком морозном покрове исчезли богатый бистр стволов и темный изумруд хвои; только редкие сосны, чуть рыжие к своим вершинам, заставляли Георга вспомнить, что перед ним не запись на кинопленку.       От развилки железнодорожных путей свернули, проехали еще; кончился лес, спустились на проселочную дорогу и вот — стал виден Ильм. Река стояла белесая, недвижимая, затянутая мутным льдом. Земля была черноватая, видно, что отвердевшая от мороза, припорошенная колким, рассыпчатым снегом. Снег этот, очень легкий, на раз подхватываемый ветром, постоянно клубился внизу над поверхностью земли. Вдалеке показался завод, стройка и рабочий поселок. На сером пасмурном небе были различимы короткие розовые вспышки, исходящие от домен.       Георг разговаривал все больше с фон Ратом. Так, он сказал:       — Я планирую, чтобы на этом заводе через год было занято семь-восемь тысяч человек…       Константин уже часто приезжал в главное управление концерна, но на завод отец взял его впервые. Рессоры подрагивали, случали, и холод просачивался через стекла. Дорога круто свернула в сторону от берега, на возвышение. Оттуда наконец показалась громадина завода.       Это напоминало кирпичный городок, вроде замкового средневекового города, брошенный и распластавшийся у основания трех устрашающих башен — доменных печей. Их бурые, пухлые трубы, облицованные котельным железом, поднимались на высоту, может, с четырехэтажный дом, и безостановочно плевались дымом. По бокам от каждой, на совсем небольшом расстоянии, располагались кауперы — всего девять железных цилиндров сопоставимой с домнами величины. Они нагревали воздух для подачи в печи.       По земле катился дым, плотный и белый, как молоко. Все постройки вырастали как будто бы из этого молока. Там, где показывалась почва, она была серая, и снега не было видно на территории — такой теплой оставалась здесь земля. Известняк, лежащий кучами на всем огромном пространстве, был раскален докрасна. Серо-сизые ошметки смога соединялись в воздухе с желтоватыми и кипенно-белыми кучами, и так единым фронтом ползли на северо-запад, за реку.       Как в замковом городе, здесь было бы темно и убого — но над дымоотводами горел газ, багряным светом то и дело занимались коксовые печи, и сера, что поднималась от залежей известняка — она горела голубоватыми и зеленоватыми тонкими проблесками. То были известковые печи, в которых получали гашеную известь. Разнородный шум, стуки, звяканье, громовое эхо и лязг металла смешались в одно и были слышны на многие расстояния.       — Я хочу показать сыну, как выпускают металл, — объявил Георг, — обойти цеха, посмотреть на своих людей. Папп нас встретит.       Леон Папп занимал должность директора завода. Последнее время его имя периодически звучало в стенах дома Райнтхаллеров. Резковатый и энергичный управитель, он хорошо распоряжался доверенным ему капиталом. Человеком он был въедливым, с опытом, с блестящим инженерным образованием — словом, умел обстряпывать дела.       — Господин Папп, конечно, человек нервный, — со знанием дела заявил фон Рат, — но не без таланта.       — В свое время он помог мне стянуть капитал на строительство этого завода, — кивнул Георг, принявшись рассказывать не то Константину, не то куда-то в общем. — Делал много грязной работы. Теперь тоже не самая спокойная должность у него, вечная текучка специалистов.       — После вашего обхода небось тоже парочка специалистов со своих мест полетит! — крякнул Клеструп. — Вы же делаете что хотите.       Георг нехорошо усмехнулся.       — Ну вот еще, что вы выдумываете…       К заводу тянулась одна дорога. Здешние люди называли ее главной улицей, потому что она проходила через всю низину, где было место их жилища. И действительно, она чем-то напоминала обыкновенную деревенскую улицу — разве только в ее гря́зи вмешались мелкие частицы руды, торфяной кокс и древесный уголь. По дороге как раз прошла долгая вереница в полсотни, не меньше, пароконных подвод с углем, а экипаж пошел на расстоянии следом за ними.       То, что называли рабочим поселком, на самом деле было районом бараков. Низкие одноэтажные постройки из необработанного бруса совсем зачернелись. Подле одной из таких запросто играли дети. Те, кто постарше, носил щепу и хворост в наплечных коробах. Группа молодых девиц с тазами белья шла по направлению к реке — стало быть, мужики пробили где-то лед. Колея кругом была разбитая.       Приезд Райнтхаллера и остальных заметили. На дорогу тут же вывалились женщины, всего человек тридцать или сорок. Они выбегали из-за разных бараков, пристроек, появлялись невесть откуда, и все принимались сначала медленно, а потом все настойчивее догонять экипаж. В конце-концов несколько из них, кто побойчее, кинулись к лошадям, чуть не под копыта, и форейторам пришлось остановиться.       — Что они делают? — возмутился фон Рат.       Клеструп застучал кулаком по стенке экипажа.       — Просто прикрикните на них, чтобы ушли!       Все это время женщины наперебой о чем-то галдели. Они выглядели непривычно и страшно, все были какие-то одинаковые в своем горе, с темными и крепкими лицами, к которым от мороза прилила кровь. На головах у них были повязанны цветные платки; на ногах — старые деревянные башмаки на шерстяной носок.       Первым отворил дверь Клеструп. Одна заорала, едва только он сошел на снег:       — Вы — господин Райнтхаллер?       — Господин Райнтхаллер! — затараторила другая, третья; остальные, по их примеру, плотно обступили экипаж, разом заметались, и каждая выкрикивала разное.       Георг предполагал, что его представляют немного иначе, может, солиднее и выше ростом — он был низкий человек. Вот Клеструп выглядел достаточно солидно… Георг вышел, и фон Рат следом за ним. В ноздри тотчас вдарил густой запах серы.       — Угомонитесь, ну, тихо! — прикрикнул он. — Что такое? Райнтхаллер это я.       Особенно запомнилась ему одна баба в коричневых юбках, угловатая, некрасивой наружности; она припала перед ним на колени, сложила ладони, как будто собиралась молиться, и завыла:       — Голодаем, голодаем, господин Райнтхаллер…       — Жрать нечего, холод собачий! — раздался сзади другой голос, более резкий и звонкий.       Спустя несколько минут собралось уже целое представление. Мамаши тащили своих детей, болезненных, с опухшими животами; подходили и какие-то старухи. Всякая вопила так, что не разобрать было ничего. В это время фон Рата совсем прижали к дверце экипажа, а Клеструп размахивал руками, пытаясь отогнать толпу на несколько шагов. Лошади заметались, заржали; заходило туда-сюда, дребезжа, дышло. Георг потеснил кучера, едва сдерживающего животных, вскочил на козлы, чтобы сделаться немного выше, и оттуда гаркнул:       — Говорите по одной! Если хотите сказать, пусть выходит одна и говорит. Остальные отошли… А ну!       Кое-как притихли, стали даже немного плакать. Передние между собой пытались условиться, кто будет говорить. Откуда-то из центра вышла одна женщина, с резкими скулами, поджатыми тонкими губами и тяжелой нижней челюстью; завидев ее, все немного расступились.       — От тифа помрем! У нас кое-кто болеют тифом — ужотко все передóхнем! — она вперила в Райнтхаллера ненавидящее лицо; голос у нее был высокий, громкий. — Продукты, какие есть, и те не купить, дорого. В бараках холодно. А ты, начальник, приехал на завод глядеть — на нас погляди! Истраться на нас, а если жалко на нас, так на наших мужей и братьев…       — Мы ходили жаловаться директору завода, а он нас не принимает! — высунулась из-за плеча говорившей какая-то молодка. — И что нам делать, начальник?       Другие принялись орать по новой, но повторяя все одно и то же, про холод, голодуху и брюшной тиф.       — Тихо все, слушайте! — Георг слез вниз, и перед ним боязливо расступились. — Я выпущу постановление, чтобы перестроили бараки. Если врачей не хватает в поселке…       Он не знал, что дальше говорить. По правде, ему никогда не приходилось утешать сборище голодных, бедных людей, и он быстро замолчал. Несколько секунд все ожидали от Георга что-то, но потом снова встали мятежом.       — А можно будет костры из досок жечь? Когда поразбирают старые бараки.       — Обещайте нашим мужикам нормально платить!..       — Да, да! Сколько вы будете платить? Восемьдесят пять марок, разве это деньги? Слыхала, у Круппа получают и сто, и сто двадцать…       — Мой муж котельный мастер, он иногда работает по шестнадцать часов! Вы представляете, что это такое?       — По шестнадцать часов горбы гнут, и за такой-то мизер!       Клеструп пытался что-то отчаянно объяснять. У него была достаточная сила голоса, чтобы перекрикивать многих баб, даже очень настойчивых, но его попросту не слушали, и вся эта ругань сливалась в единый гул из голосов. Георг предпринял попытку обернуться, узнать, что происходит в экипаже, но не получилось ничего разглядеть. Все это время фон Рат оставался сзади него. Он громко сказал прямо ему в ухо:       — Надо пообещать им то, что они хотят. Как бы чего не вышло…       Тогда Георг поднял руки над головой и захлопал, чтобы привлечь внимание.       — Хорош, хорош уже, прекратите балаган! — и он выждал, пока все снова замолчат. — Я еду к директору завода и скажу, чтобы принял от вас докладчика. Слышали все? Одна из вас пройдет к нему и предъявит все жалобы, а герр директор направит мне доклад. По нему подпишем бумагу, выделим бюджет. Привезем медперсонал. Это ясно?       И толпа ответствовала, что им все ясно.       — Будете из поселка каждый месяц ходить к директору, как хотите. Он будет общаться с вами, как с цивилизованными людьми… Потому что я велел ему вас принимать… Будет норма выработки, будет и новое жилье…       Никто не отошел на этом, и даже продолжали лезть с новыми расспросами, которые с трудом можно было различить. Райнтхаллер объяснил еще раз, что он сделает, что обязательно направит деньги на стройку в поселке, если только им дадут проехать на завод. Одна из баб запричитала, и другая подхватила:       — Нужно главному начальнику всегда говорить, только главному начальнику! Живы будем его милостью, господи прости…       — Это хорошо, когда из управления приезжают, зело хорошо! Сразу потом нам сделается!       Прочие принялись радостно вопить.       — А теперь расходитесь, — махнул Райнтхаллер в сторону; замешательство первых минут прошло, и он стал увереннее, злее. — Все слышали! Освобождайте дорогу, живо.       Тут лица у баб враз сделались испуганные, словно от него исходила какая-то опасность, такая же древняя и извечная, какую звери чуют от охотника. Серо-рыжие и озябшие, точно стайка диких куропаток, они стали боязливо пятиться, а потом отбегали прочь, разметывая в стороны пестрые и грязные юбки. Так на дороге не осталось никого.       Наконец Георг с остальными смог вернуться в экипаж.       — Наверняка болтали среди мелких управляющих, что мы здесь будем, — забравшись обратно, пробормотал Клеструп.       — И что же вы собираетесь делать? — обеспокоенно спросил фон Рат.       Он заметно побледнел после случившегося.       — Брать с меня голого как со святого, — внезапно раздражаясь, заявил Райнтхаллер. — То-то у концерна денег немеряно, чтобы каждому пьянице по сто двадцать марок отписывать. Такого не будет. Пусть нанимаются к Круппу, если хотят.        Он с силой хлопнул дверцей, так, что она чуть не отлетела обратно, быстро заговорил, и только затем поймал на себе внимательный взгляд сына. Это немного отрезвило его.       — Все в порядке, Константин, — произнес Георг спокойно. — Мы поедем дальше. Элизабет сидела напротив, болезненно сведя брови. Казалось, она не дышит, а только сосредоточенно смотрит, приоткрыв искаженный рот.       — С вами могло что-нибудь случиться, — она обхватила руками свои плечи, потом обратила лицо куда-то в сторону. — Пожалуйста, я прошу, поедем скорее. Здесь невыносимо оставаться.       Константин еще больше посерьезнел; его голос стал каким-то низким, совсем не детским, когда он спросил:       — С тобой могло что-то случиться, отец?       Георг отмахнулся.       — Не создавайте драму. Скоро мы будем на месте, и я разберусь с этим.       Оставшееся время ехали молча. Каждый по своей причине; только фон Рат периодически судорожно вздыхал. Около пропускного пункта их встречали и пропустили без досмотра. Там была группа представительного вида мужчин — руководители цехов, инженеры первой руки. С самого начала Георг представил сына Паппу, директору завода, и они с Константином обменялись рукопожатиями, как деловые партнеры.        Весь вид Георга был омрачен тем, что произошло.       — Мне хотелось бы никогда не начинать этот разговор, Леон, но по дороге мы попали в неприятную историю, — с понуждением, нарочито растягивая гласные звуки, произнес он.       Леон Папп был человек со взглядом беса, коренастый, небрежно и обильно усатый. Густые темные волосы внушительно возвышались над линией его высокого и округлого лба. Он носил еще круглые очки в тонкой металлической оправе; узорчатые целлулоидные дужки впивались в его мясистые уши.       — Я слушаю вас внимательно, герр Райнтхаллер, — выражая обеспокоенность, сказал Папп.       Георг скупо, негромко рассказывая, обрисовал то, что случилось с ними в рабочем поселке — так, словно не хотел, чтобы его особенно слушал кто-нибудь кроме директора — и в конце добавил:       — Вы должны убрать женщин и детей из бараков. Начнете с сестер и всяких приживалок, у которых нет официального свидетельства о браке. Они не должны быть вместе со своими трудоустроенными родственниками-мужчинами.       Папп ощутимо задумался, начал как-то мельтешить в разговоре и оправдываться.       — Мужчины живут со своими семьями. Это принятая практика… Не думаю, что без женщин они в состоянии построить свой быт…       — Пусть приезжают к своим семьям каждое второе воскресенье, в законный выходной, — прервал его Райнтхаллер. — До конца зимы решите, как вы это легально устроите. Сейчас там нет условий для их проживания, и я не осмелюсь предположить, что когда-нибудь будут. Если начнется серьезная детская смертность или эпидемия, вы получите неприятности, Леон. Это будут ваши неприятности.       Папп вытянул из нагрудного кармана платок и в несколько быстрых, непроизвольных движений промокнул им лоб.       — Да, разумеется, я смогу это как-нибудь документально оформить… Правда, я никак не возьму в толк, как это может помочь ситуации? То есть, я хочу сказать, бараки-то останутся в ужасном состоянии.       — Они никогда не стали бы такими, если бы заселение шло по плану. По-вашему, концерн выделяет деньги на притон, или, может, на родильный дом? Проверяйте их метрики, выселяйте принудительно всех, кто кажется вам подозрительным. В новый цех потребуются мастеровые, и когда его сдадут, их привезут сюда.       Папп ответил, что возьмет на себя обязательства все исполнить. Георг провел обычные манипуляции со свежей сигарой перед тем, как сунуть ее в зубы, потом немного пожевал ее и сказал:       — Хорошо.       Остальные засуетились, доставая свои зажигалки, и один из инженеров прикурил ему. Тогда Папп всплеснул руками, снова заулыбался, как в момент встречи, и пригласил всех пройти дальше на территорию.       Вид завода вблизи потряс воображение Константина. Запах горящей серы здесь забивал собою все остальные запахи — даже тот, который исходил от отцовской сигары, хотя отец шел с Константином совсем рядом. Туда и сюда, всюду бегали маленькие четырехколесные паровозы с прицепленными к ним вагонетками. Одни везли кокс и руду, другие возвращались порожняком, а третьи возили платформы, на которых стояли котлы с металлом. Каждый человек, встречавшийся им, будь то монтер или котельный мастер, каменщик или кузнец — все они подчинялись ритму золкого кровотока, который гнал и двигал здесь все, весь этот огромный, грохочущий своей металлической кожей монструозный организм. Разверстые зевы этого зверя, этого дракона непрерывно жрали; исполинские ноздри выдыхали горячий пар, и загорались зловещим светом, а потом потухали то один, то другой огромные алые глаза коксовых печей.        Георг замедлил шаг.       — Мне, положим, происходящее на заводе известно не хуже вашего, но я сегодня с гостями, — он мотнул головой в сторону сына и Элизабет. — Может, вы покажете нам что-то из обыкновенных процессов? Вроде выпуска чугуна. Утренняя задувка уже окончилась?       — О да! Разумеется, я могу вам все показать, — с готовностью сообщил Папп. — Должны через полчаса из второй печи начать выпускать. Теперь ведь половина двенадцатого? Пока, давайте, обойдем здесь все…       Накануне Георг попросил Паппа не предполагать, что с их стороны будет какой-то торжественный визит — он и без этого в последнее время зачастил приезжать на производства. Конечно, при их виде простые рабочие и замирали, и оборачивались.       — Опять начнутся обходы и проверки… Когда высшее руководство… Проблем не оберешься…       — Приехали на стройку, вечно им строить надо. Зарвались совсем, — угрюмо шепнул кто-то, но тотчас его побритый, измазанный углем затылок исчез среди других таких же затылков.       Георг решил, вся эта неприязненность связана скорее с видом Элизабет. Будучи один, он ни разу не сталкивался с таким. Вообще, ее появление здесь было предосудительно, и сама она вела себя чересчур отрешенно. Она не держалась кого-то конкретного, шла даже поодаль от Георга, и такой безумной, такой неуместной казалась здесь ее увлекающая красота.       Совсем вблизи выросли перед ними печи-исполины. Папп остановился как раз подле одной из труб домен, когда раздался пронзительный сигнальный трезвон. Колпак, накрывающий домну, с уханьем опустился вниз, скидывая в горнило руду и уголь. Тотчас из устья поднялся раскат, подобный взрыву, вместе с огромным столбом пламени и черной гари.       Элизабет невольно сжалась. Чувствовалось, что все звуки, которые она слышала здесь, не восхищали, но пугали и беспокоили ее. Наконец, она соизволила подойти ближе и заговорить.       — Все это очень жестоко, Георг, — некстати заметила она. — Те женщины, они просто просили перестроить их ужасные бараки… Неужели это стоит так много денег? Это и правда так необходимо, чтобы они не видели своих мужей по две недели?       — Ты оторвана от реальности, — не обременив себя объяснениями, как-то сходу огрызнулся Георг; через секунду, правда, он уже выровнял голос. — Из-за баб и детей в бараках бардак. У большинства из них нет документов, и никто не знает, сколько их там. Словом, туда можно притащить любую шлюху и сожительствовать с ней… Подростки не работают, только подворовывают и занимаются всякой мерзостью. Им будет лучше в ближайших работных домах. В любом случае, я больше не хочу говорить об этом.       Как раз вовремя их прервал фон Рат.       — С вами все в порядке, фрау Сакс? Вы бледны, — участливо заметил он, а потом начал объяснять. — Там, на верхней площадке рабочие, они за всем следят и наполняют галошу рудой и углем. Когда она наполняется, раз в несколько минут, они опускают лебедку и вся эта шихта отправляется в печь. Здесь не о чем волноваться. Сейчас же мы пройдем на литейный двор, и сами все увидите.       Дальше проследовали своей небольшой группой в сопровождении Паппа, без прочих служащих завода. В доменном цеху, на литейном дворе стоял мокрый и тяжелый жар. Печь испаряла под собой воды земли; воздух дрожал пьяным миражом, искажающим зрение. Нестройными рядами лежали, как трупы, грязные холщовые мешки с пылеугольным топливом. Иногда полосками, вмиг пробегающими ярко-оранжевыми лентами вдруг вспыхивала земля, и поднимался огонь, и земля горела. Ходила смена, пятнадцать горновых — высоких, могучих мужиков с блестящими и черными лицами, с которых сыпал пот. Каждый из них ворочал что-то, выполнял свою обязанность. Папп подозвал за них старшего и представил его. При виде Райнтхаллера тот заулыбался крупными желтыми зубами.       — Сейчас шлак пойдет, — сообщил старший горновой. — Они с чугуном-то по разные стороны выпускаются. Я вас проведу.       Он окрикнул другого работника цеха, и жестами, прямо издалека начал объясняться с ним. Тот, оказалось, проверял, чтобы шлаковозы, чугуновозы стояли. Потом старший горновой напомнил директору и прочим, на каком расстоянии можно оставаться стоять. Сам он был в суконном костюме и в варежках. Пока не подошли, он все что-то объяснял и рассказывал.       — Только что на чугун резервную летку поставили… Прошлая свой ресурс отработала, так сказать… Сейчас получим команду от мастера домны, что можно открывать выпуск…       Шлак забрызгал густо, ужасно яркий и белый; во все стороны от него посыпались, отплясывая, серные искры. При этом шел чудовищный свист. Вся эта белая масса, розовея, потом краснея, устремилась по желобу, при всем этом начиная отвердевать сверху. Под желобом ставили котлы, куда она стекала.       — У меня все лицо горит, — Элизабет часто задышала, стала обмахиваться прямо ладонями, хотя это и не помогало отогнать горячий воздух. — Страшно, какие температуры здесь…       Она кричала; по-другому тут было совсем ничего не слышно.       — Ну, позвольте вам пожелать хорошего полудня, — горновой махнул рукой. — За мной пройдете, посмотрите. Чугун не такой горячий… Я спущусь работу делать…       Чугунная летка проходила пониже шлаковой, и нужно было обойти полукругом основание печи, чтобы ее увидеть. Там четверо рабочих вскрывали ломом глиняную пробку, закрывавшую отверстие размером чуть больше человеческой головы. Стоя на расстоянии, по одному концу лома ударили несколько раз тяжелой балдой; наконец, пробка была сорвана, и из-под лома повалил раскаленный металл. Рабочие отскочили в стороны. Спустя несколько секунд чугун нашел песчаную борозду, приготовленную для него, забулькал и пополз через литейный двор.       — Сейчас наполнят несколько котлов, — Георг положил руку Константину на плечо, а другой показывал котлы, непривычно живо жестикулируя, — и повезут их в мартеновские цеха, чтобы делать сталь. Один из горновых закроет летку новой пробкой, а через шесть часов они повторят это. Каждые шесть часов…       — Хотите влезть наверх? — предложил Папп; он елозил платком уже по всему лицу, размазывая пот. — Парню это может быть интересно. Сверху видно весь завод целиком…       Было заметно, что Константина увлекает процесс, и он старается за всем понаблюдать и послушать.       — Наверху, там свежо? — с надеждой простонала Элизабет.       — Здесь везде пахнет серой, — вмешался Георг. — Наверху домна плюется не хуже Везувия. Хорошего воздуха там не жди, но мы должны подняться.       С этими словами он заулыбался широко сухими и тонкими губами. Дыша тем воздухом, Георг чувствовал себя привольно как нигде. Раздражение после того эпизода в поселке вдруг совсем сошло с него; оно и сходило, растворялось — ведь он был в собственной кузне и ощущал власть над ней.       Спустя недолгое время они уже поднялись на площадку, где работали верховые — питали гаргантюанское жерло печи. Проворно, как кошки, они подбегали к ящикам подъемной машины, вынимали из них вагонетки с шихтой и волокли к колпаку. Там вагонетки опрокидывали, потом подтаскивали обратно и обратно ставили. Вниз, дребезжа, улетали на канатах порожние ящики, прибывали новые…       Сверху открывался вид на огромные тонны руды, рассыпанные и стянутые прямо под домны. Стройными длинными рядами простирались кошенилевого цвета железные крыши цехов, и над каждой из них возвышалось бесчисленное множество труб: печных, тонких газовых, что торчали, словно древки копий, воткнутые в тело древнего рудого ящера. Между всем петляла узкоколейка; кажущиеся отсюда игрушечными, крошки-локомотивы развозили шлак и металл дальше по цехам, и за каждым из составов тянулась лента белого пара.       — Вон там, — фон Рат указал на штабеля леса и камня где-то около горизонта, там где завод, казалось, заканчивался, — будет еще две таких печи, как эта, и новый мартеновский цех.       Не без довольства, он начал рассказывать, какое участие принимает в этом — и, видно, ища внимания растерянной, точно оглушенной Элизабет.       — Сейчас пускать будем, начальник, — крикнул в их сторону бригадир верховых. — Как раз вдосыть навалили! Сейчас тут все заходит на ходорах…       — Отойдите и приготовьтесь, живее, — скомандовал Георг.       Что-то ему наперебой начал говорить и Папп, размахивая руками и отводя всех в сторону. Совсем близко раздался оглушительный трезвон сигнального молота. Верховые принялись крутить лебедки. Тут небольшая верхняя платформа вся содрогнулась и затряслась, как во время землетрясения. Колпак ухнул в печь, поднялся — и за ним извергнулся чудовищный столб пламени, ревя и окатывая искрами все вокруг себя.       Константин стоял с замершим сердцем, вцепившись в локоть отца. Молот загремел во второй раз — тут пламя опало и трубно заурчало где-то в недрах, там, откуда явилось. Элизабет еще несколько секунд продолжала стоять, зажмурившись и прижав к груди обе ладони.       — Эта доменная печь и правда сущий вулкан, — еле произнесла она.       Георг захохотал.       — Вот она, вот, что делает делает человеческая рука!.. И после этого, разве мы не соли земли? Ну, теперь будем спускаться; мне еще нужно осмотреть стройку и изъяснить дело с кое-какими господами.       Остальные переглянулись между собой. Клеструп растянул улыбку на своем несуразном, малокрасивом, хотя молодом и чисто выбритом лице — как будто только что наблюдал нечто захватывающее и замечательное. Попрощавшись с бригадиром верховых лично, Георг заступил на лестницу вниз; остальные последовали за ним.       Непривычные к постоянному грохоту, ударам металла о металл и к удушливым серным испарениям, все так или иначе выглядели немного оторопело, за вычетом хозяина завода и хозяина над хозяином — Паппа и Райнтхаллера. Они уверенно прошли мимо сталеваров, вышедших на перекур, когда один из них вдруг выпалил:       — Видали, главный бонза приехал!       Георг невольно мотнул головой, но увидел только изможденные, перепачканные лица и будто подсвеченные на их фоне белки глаз, глядевших на него в упор. Было непохоже, что кто-то из этих людей только что говорил. Они стояли стеной, плотно сомкнув губы, покручивая между опухших пальцев дешевые сигареты, и наблюдали — выходит, главного бонзу.       — Почему они так смотрят? — прижавшись к Георгу, прошептала Элизабет. — Здесь повсюду зловещее шевеление, и еще эти молоты, и бьют, и бьют! И все же, почему они так смотрят? Я что для них, неужели они решили, что ты имеешь ко мне какое-то особенное отношение?.. Так глупо! Может, я не должна была так одеваться?       — Это верно только отчасти, — негромко возразил Георг. — Тебе мерещится. Просто ты слишком красива, и все на тебя таращатся, исходя слюной, как голодные собаки.       И все-таки, как бы он не пытался оправдаться, его приезд пробудил в рабочих враждебность и какое-то зло. Парень, не старше Константина, с выгоревшими добела бровями, с хитроватым бандитским лицом — тот громко сплюнул, проходя рядом. Погрузчики, рыжие по локоть от извести, поминутно кричали им, чтобы побереглись или посторонились. Всюду кипела неприязненная суета; она точно пыталась выдавить из своего грубого, изнуренного существа чистых, при галстуках, мужчин и одну нарядную женщину — но Георгу, казалось, было все равно на это. С хладнокровием Гефеста он шествовал, минуя ослеплявшие огни, минуя топки, подчинявшие себе железо, и ожидал соответствующего олимпийцу почтения.       В назначенное время дня в здании правления собралось небольшое представительство: несколько инженеров из Баварии и Вюртемберга, двое датчан, агломератчик-поляк, тем не менее превосходно говоривший по-немецки, и еще группа людей, осуществляющих строительные работы. Правлением был наскоро поставленный двухэтажный дом с деревянной пристройкой. Находился он как раз на границе, отделявшей действующий завод и участки, купленные под новые цеха. Райнтхаллер и фон Рат тут же отошли для переговоров. Когда дела были решены, все вместе направились осматривать строящийся мартеновский цех.       Уже издалека Константин заметил этот странный, быстро изменившийся пейзаж. Он спускался как бы вниз и простирался за горизонт несколькими огромными площадями. Брюхо земли здесь было вывернуто наружу, взрыто и истерзано. Дорога пролегала между плотных, один к другому, рядов бревен, между пирамид щебня и песка, таких огромных, что они, казалось, не уступали по высоте домам в пару этажей. Сотни полторы-две конных подвод и несколько тысяч строителей стекались в одно место, посреди которого зиял огромный котлован.       Группу строителей выставили перед Райнтхаллером и остальными. В этом заключалась часть церемонии. Решили, что всякий может подойти, и собралась приличная толпа. Самоотверженно и покорно выстроились труженики, нахватавшиеся всякого горя, занимавшиеся разной тяжелой работой. Взгляд у некоторых был потерянный; головы иных занимало видимое нервное возбуждение. Георг отпустил несколько дежурных фраз. Вообще, говорил он тихо, и не слишком любил увещевания на публику. Все должно было закончиться быстро.       — Коль скоро вы собрались здесь, я должен изложить вам следующие обстоятельства, — прокашлялся Георг. — Я удовлетворен и высоко ценю труд каждого из вас. Сегодня меня призвали к ответу за ваши жилища, и я принял некоторые решения. Мы должны продолжать строиться и обеспечивать приемлемые санитарные условия в рабочем поселке…       Так, он рассказал о временном расселении тех построек, которые находились в аварийном состоянии — для их ремонта. Это получилось небыстро, комкано, и мало кто оказался способен понять что-нибудь. Откуда-то сбоку раздался резкий присвист.       — Господин Райнтхаллер! — заорал один из стоящих сзади. — Если старые бараки снесут, где прикажете нас селить?       — Скажите, господин Райнтхаллер… — подал голос другой, но замолчал.       Остальные встали, не мигая, затаив дыхание. Сделалось тихо.       — Мы решим этот вопрос, — процедил Георг. — Вас не должно ничего беспокоить. Всем займутся в дирекции, будете поставлены в известность. А теперь, если вы вышли единственно чтобы увидеть меня, я хотел бы просить вас вернуться к работе…       Несколько нечаянных, совершенно безобидных фраз обрушили за собой вал. Сначала один, потом второй и третий мужики стали скандировать: «Господин Райнтхаллер!» — и свистеть наперебой. Все это чрезвычайно взбудоражило остальную толпу. Передние ряды уплотнились и загудели, как огромный улей.       — Как это выходит — расселите?       — Выкинете нас на улицу?       — Подонки, кто еще принесет вам деньги, если не мы!       У Паппа омертвело лицо, настолько он стал бледный. Только он попробовал что-то сказать, тут же раздалось:       — А этот пусть молчит, сатрап!       — Детоубийца!       — Нашими руками, да строит новую пасть, чтобы ему жрать с наших костей!       Собрав остатки самообладания, Георг рявкнул:       — Расступитесь уже! Черти…       Он схватил под руки Константина и Элизабет, и они пошли от толпы. Папп и остальные сгрудились около Георга. Строители слегка отпрянули — видно, побоялись тронуть своего бонзу. Клеструп предложил, надо забраться в небольшой каменный домик правления: оттуда можно будет телеграфировать.       Как только они вошли за дверь, толпа облепила порог, встав до самых ступеней.       — Кто-то кричит рабочих со следующей смены, — доложил старший датчанин.       — Одни устроили шум, и теперь весь завод, кажи, хочет видеть директора концерна, — перебил другой.       Папп вызвал экипаж, который должен был забрать их. Люди на улице осмелели. Они надрывались и требовали, чтобы им выдали Райнтхаллера.       Элизабет дрожала и аккуратно отирала платком подступающие слезы. Клеструп и фон Рат сели с нею рядом и оба уверяли, что будущая поездка обойдется. Не выдержав, она начала продолжительно, но беспутно и истерично лепетать:       — Мне страшно… Господи боже! Нельзя ли что-нибудь поскорее решить? Они подняли такой гвалт. Это чистое безумие! Куда мы можем отсюда ехать?       Георг подозвал Паппа в соседнюю комнату, и они ушли переговорить. Когда они вернулись, Георг объявил:       — Мы отправимся к Леону домой, на виллу у векового дуба. Это в паре километров за поселком. Оттуда вас привезут в город, пока мы останемся еще на какое-то время. Константин, ты слышал меня?       Парень не успел ответить; в правление перезвонили.       — Люди на первой домне спрашивают, какая у нас ситуация, — передал Клеструп непривычно тихо. — Им нужны указания.       — Пусть не прекращают плавку, — потребовал Георг. — Мне все равно, что они собираются для этого делать. Они должны продолжать.       Кто-то бросил камень, и под ним брызнуло одно из стекол на первом этаже. Не прошло и полминуты, как вслед за первым начали ссыпаться и другие стекла, выше этажом тоже.       — Все, уйдите от окон! — обеспокоено вскрикнул Клеструп.       Кто-то должен был встать у северной стены, где окна выходили на порог и дорогу, и наблюдать, когда приедет коляска. В это время народ совсем озверел. Под их боком строили проклятую вещь, новый мартен; в их дома привозили очередных сдельщиков и заставляли тесниться. И вот, эти люди встали в отчаянном безумстве, силясь дотянуться до руки, которая их кормила, и отхватить ее пастью по локоть.       Скоро не осталось ни одного целого стекла. Экипаж остановился перед домом. Папп бросился к двери. Он сказал, нужно закончить с этим побыстрее, и убеждал всех выходить. На улице сразу изошли на единовременный, какой-то доисторический вопль.       — Живодер, кровосос!       — Мы вам покажем, кто здесь лишний на белом свете!       — Ублюдки вы все, сукины дети!       Нужно было пройти наперерез паре сотен крепких, озлобленных мужиков, а с Георгом — сын-подросток и одна испуганная до истерики женщина. Становилось некогда думать. Георг поставил Константина идти между Клеструпом и собой, чтобы кое-как закрыть, и потащил Элизабет за плечо. Она рыдала, а второй рукой пыталась избавиться от слез, мешавших зрению. Впереди открылась приступка экипажа. Георг толкнул сына вперед. Клеструп усадил Элизабет и протянул Георгу руку.       Минутное малодушие задержало Райнтхаллера на приступке. Глядя поверх голов, он искал фон Рата. Следовало бы спрыгнуть. Он почувствовал себя никчемным человеком; страх толкнул его внутрь кузова. Лошади все больше увязали в людском сборище, охрипшем от брани, и ржали, как безумные. Кучер — у него был вид бывалого — замахивался хлыстом по чумазым, лохматым человечьим головам.       — Давай, трогай! — завизжал дурным голосом Папп.       Впереди послышался сдавленный стон и вой, точно животные затоптали кого-то, и коляска наехала на тело.       — Мы должны забрать Бертольда фон Рата, — просипел Георг.       — Нет Бертольда фон Рата, — обернувшись, крикнул кучер и застягал лошадей. — Едем уже! Пошла, пошла!       Он был присланный от Паппа человек, а Папп истошно вопил, веля погонять. Толпа рабочих внушила директору ужас. Это был ужас такой величины, какой он еще не испытывал.       — Тормози, сволочь! — подскочил тут Клеструп.       Но кучер не обратил на него никакого внимания.       — Куда ты несешься, падлюга, на людей?.. — услыхал Георг откуда-то впереди.       Один калеченный вынырнул потом чуть не из под лошади. Тотчас в экипаж полетели булыжники, выдранные из дороги. Константин сидел обмерший. Он зажмурил глаза. Так, с закрытыми глазами, казалось, что коляска несется к какому-то длинному, каменистому оврагу, постоянно кого-нибудь задевая; и так она скоро ухнет в пропасть — со всеми лошадьми, осями, рессорами, нерадивым кучером и…       Вдруг Константин почувствовал руки Элизабет, прижимающие его к себе и закрывающие его голову. Мужичий гомон будто бы стих. Разжав веки, Константин увидел, как отец перекидывается через сиденья и тормошит кучера сзади за оплечье.       — Увози их отсюда к дьяволовой матери, — сказал он зло. — У тебя женщина и ребенок. Осади пристяжь; я слезу, верну фон Рата…       С этими словами Георг выпрыгнул из коляски.       Он больно приземлился, не удержавшись на ногах. В глазах потемнело. Подняв голову, сквозь проходящую темноту он увидел, как колоссальная стена из людей ползет в отдалении, по его левую руку. К той медленно движимой стене стекался еще народ. По одному или группками бунтовщики бежали; потом понемногу сбавляли шаг и сливались с остальной колонной.       Где искать фон Рата, Георг не знал. Догонять коляску уже не было никакой возможности. Руки саднили, покрытые мокроватым песком и проступившими маленькими каплями крови: так, на ладони Георг приземлился во время падения. Не придумав ничего лучше, он побрел по дороге обратно.       Маленькая площадь вокруг здания правления совсем очистилась от людей. На укатанной грунтовке валялись осколки разбитых окон. Под одной из пустых оконных коробок, шагах в десяти от Георга, лежал на стекле фон Рат, и из его головы натекла лужа крови.       Несколько секунд Георг стоял и смотрел на эту черную, густую лужу. Глаза фон Рата оставались широко распахнуты и уставлены в небо.       Георг почувствовал учащающееся сердечное биение, перекрестился и зло выругался. Он пошел прочь, чтобы больше не глядеть.       Внутри правления сначала показалось тихо. На первом этаже возился щупловатый датчанин, один из двух, тот, который был помоложе. Он испугался шагов: выпустил из рук проспекты и описи, которые укладывал.       — Мы одни? — спросил Райнтхаллер.       — Часть распорядителей осталась тут, наверху, — доложил датчанин. — Недовольные сбежали отсюда, как только вас увезли. Главное, никто не должен узнать, что вы вернулись.       — Они убили моего инженера, а вы не догадались посмотреть.       Георг поднял валявшуюся поодаль железную пепельницу, стряхнул на пол остатки табака, сплюнул в нее и поставил на стол. Потом попросил датчанина дать ему какое-нибудь полотенце или мокрый платок, и вытер руки. Через несколько минут спустились остальные. Георг пересказал им обстоятельства гибели фон Рата.       — Бедолага пропал в давке, может, ломанулся обратно, и толпа просто снесла его. Это ужасная смерть. Кто-нибудь из вас, внесите его сюда…       До сих пор Георг не думал, что один из его людей, нет — даже собственный сын, Элизабет или он сам — может умереть так. Нечто непознаваемое сомкнуло острые, холодные пальцы на его горле. Нечто, которое приходит, когда видишь мертвеца. Георг попытался отогнать его, вернуть себе контроль. Тотчас захотелось курить.       Георг отжевал кончик сигары, снова сплюнул, поджог и сел, чтобы лихорадочно затянуться.       — Связь оборвали, — сообщил кое-кто из новоприбывших.       — Герр директор уже догадался, может, поставить в известность полицейский корпус?..       — Если он к этому времени доехал, — прохрипел сквозь дым Райнтхаллер.       С его приходом поднялась ненужная суматоха. Распорядители всеми силами делали вид, что пытаются что-то решить. В конечном счете, они ничего не могли, кроме того, что подобрали покойника, и снова занялись бессмысленной, совершенно нелепой в таких обстоятельствах уборкой. Все как-то опасались выходить на улицу, и не осиливали придумать, как им выбираться отсюда. Беспорядки на заводе приняли стихийный характер.       — Приведите мне лошадь, и я поеду, — сухо распорядился Райнтхаллер.       Его попытались отговорить. Он настаивал. На ближней стройке оставались еще лошади, которые не разбежались далеко; кое-как оседлали Георгу гнедую кобылку и объяснили, какие отсюда отходят дороги.       Ясность белого дня уступила тревоге сумерек. Плотные, протяженные тучи покатились по небу, отражая на себе короткие вспышки горения печей. Разнородный полусвет собирающегося заката делал пейзаж еще более зловещим. Поднимался ветер и собирался валить снег.       Георг, как мог, прижался к лошадиной спине, и понукал животное со всей силы. Под кучами щебня и шихты росли длинные, плотные тени, и нельзя было предсказать, с чем столкнешься, огибая эти нагромождения. Все постепенно, но верно чернело — газоотводы, глыбы кауперов, стоящие в ряд, как мрачные языческие идолища. Георг поднял лошадь на косогор, к узкоколейной насыпи, и промчал по ней почти до первой домны. Недалеко от места, где он оказался вынужден спуститься, черная, хмурая и одержимая масса рабочих выросла перед ним.        Бунтовщиков устрашило появление человека на лошади. Лицо Георга было перекошено каким-то диким, первобытным выражением; он и сам мог почувствовать это. Вместо того, чтобы кинуться прочь — все равно, кидаться было некуда, — он крикнул:       — Люди! Зачем вы здесь собрались?       Взмыленная, громко топочущая кобыла заметалась туда-сюда перед рабочими. Эти уже не искали Райнтхаллера и, может, даже не мечтали с таким остервенением, чтобы его распять. Ими движило другое: предвечный, волнительный и гневный дух общественного восстания.       Георга с новой силой вдруг обеспокоило, что плавка встанет. Мысль о том, что завод может пропасть, полностью захватила его. Он еле удержал лошадь; та вдруг попятилась от толпы, как от мутной воды.       — Вы думаете, что у меня-то сколько угодно денег, — прорычал Георг. — Очень удобно так думать. Но за сегодняшнее — вам еще долго не заплатят…       Он слегка придушил испуганное животное поводом и описал полукруг перед толпой, внимательно и свирепо на всех глядя.       — Мне нечем будет вам платить. Зима длинная и холодная. Если здесь кто-то, закончивший свою смену — пусть идет домой, а остальные выходят работать.       Мужики подняли невероятную брань, но переросшую в смятенное ворчание и редкие выкрики.       — Здесь скоро будет полицейский корпус, — соврал Георг. — Всех, делающих свое дело, не будут трогать. Подстрекатели отправятся под суд. Это все ясно слышали?       Внутри печей громыхало, точно там все еще происходило какое-то шевеление. Парочка человек решили отбежать первыми, и вслед за ними многие стали медленно, как бы нехотя расступаться. Георг повел лошадь вглубь человеческого моря. Та насилу перебирала копытами и неодобрительно мотала головой, пока он хлопал ее по шее. Так они прошли.       Еще несколько минут сталевары продолжали движение сообща, но было видно, как что-то у них внутри оказалось надломлено. Они стали разбредаться. Большая группа людей отделилась от недоуменной, рассредоточенной толпы, и уверенно двинулась к домне. Удалившись, Георг услышал, как они запели.       Он смутно помнил дорогу в объезд поселка. Слева возник поначалу редкий, а потом высокий и уже непроницаемый остатками солнечного света лес. Закат разлился анемичным тускло-розовым призраком над иссиня-черными кронами дубов. Дорога становилась узкая, плохо насыпанная, и серые, круто изогнувшиеся корни вылезали на нее.       Впереди лес немного отступал; показался участок дикого луга и глубокий овраг. Там Георг оставил мучить, наконец, лошаденку, уже задрожавшую от усталости. Около оврага, покосившись, стояла знакомая Георгу коляска, и рядом с ней возился кучер Паппа. В несколько широких шагов Георг подлетел к нему.       — Рессора лопнула, начальник. Я гнал коней как бешеных…       Папп сидел чуть в стороне с перевязанной головой, громко вздыхая; внутри его правого уха запеклась бурая корка. Рядом с ним оставался Клеструп.       Кучер многозначительно кивнул в сторону своего содержателя.       — Разбили ему висок, мерзавцы.       — Фон Рата убили, — коротко сообщил Георг.       Он подошел к сыну. Константин оказался в порядке, только кое-где ободрал кожу.       — У фрау Элизабет шок, — неуверенно произнес он. — Я не знаю, что с ней не так. Молчит как рыба.       Элизабет сидела на земле, на своем манто, и мерзла. Край ее платья был порван. Георг легко тряхнул ее за плечи, надеясь, что так приведет ее в чувство.       — Что у вас произошло? Ну, ответь мне! — он привычно повысил голос, хотя и не хотел этого делать. — Ты что, онемела?       Элизабет окинула его тупым, невидящим взглядом.       — Привстань… Давай подберем это… Ты ранена? Подожди, я сейчас дам тебе мою дубленку.       Стоило Георгу поднять Элизабет, из правого уголка ее губ вылилась струйка крови. Ее тело непроизвольно дернулось, а потом она вся начала мелко дрожать. Прикрывая рот, она тихо, еле шевеля языком, ответила:       — Я ударилась.       — Сильно?..       Элизабет замотала головой и тут же истерически заплакала.       — Она будет в порядке, — почему-то уверил Клеструп. — Нужно распрячь лошадей и отвезти всех в дом. Сын отказывался ехать без вас.       Толпа утолила свою жажду крови. Вот почему то столкновение Георгу обошлось; но были и другие колонны, подхватившие бунт. Выезжая за территорию, Георг старался избежать людей — но теперь, когда опасность осталась на отдалении, он пожалел, что тогда ни на что не обратил внимание и не потрудился заметить, насколько завод охвачен беспорядками.       — Я работаю здесь с самого основания завода, — вмешался Папп, поднимаясь и держась за голову,  — но такого никогда не было. Нас окружила одна очень настойчивая группа. Это они попытались стащить фрау Сакс с экипажа… Потом они потеряли запал, когда поняли, что вас нет.       Георг коротко кивнул. Рассказ Паппа, подхваченный потом Клеструпом, проливал ясность, во всяком случае, на кое-что. Кучер отвязал коней, и они продолжили путь на виллу, молча почти все время, от пережитого. Когда они уже подходили, и Георг помогал ссаживать Элизабет, она разжала правую ладонь; всю дорогу она держала в ней свои серьги.       — Я слышала крики, как эти дикари хотели вырвать их из моих ушей, — объяснила она.       — Прости меня, — сдавленно произнес Георг, — за все, что произошло сегодня. Здесь будет врач, который тебя осмотрит, и ты поедешь домой.       На вилле их ожидала семья Паппа: жена, суховатая, но деятельная швабка, старший сын и дочь, шестнадцатилетняя девица. Едва окинув вошедших взглядом, фрау Папп прогнала детей наверх, в комнаты. В прежнее время Георг бывал здесь; сперва обыкновенно пили коньяк на веранде, а потом фрау Папп приглашала и показывала гостям свой сад. Сейчас было другое время года, солнце отошло, смерклось, и все вокруг казалось иным, враждебным и плохо знакомым.       Как только вошли, Папп отправил своего берейтора до ближайшей станции, за доктором, и заодно сообщить про беспорядки.       — Соберите другой экипаж. Их, — Георг указал на сына и Элизабет, — нужно отправить в город с сопровождением. Я буду позже… Флорентин, я думаю, ты мне понадобишься здесь.       — Фрау Сакс, — в свою очередь обеспокоился Клеструп, — ваш муж сможет вас встретить?       — Да, наверное. Надо сообщить ему…       Папп прилег на низкую, покрытую темно-зеленым гобеленом оттоманку, и начал как бы сам с собой рассуждать:       — Нужно, чтобы заступила ночная смена, мне нужно отправить людей работать… А у нас здесь убийство… Я сейчас пойду, позвоню в ближайшую коммуну и в Мюнхен. Пусть присылают жандармов и кого-то из прокуратуры.       Вокруг него, конечно, сразу забегала супруга. Директор был, по правде, плох. Он пожаловался на сильную головную боль, и его успело пару раз вырвать еще до приезда врача — когда он вызвался пройти с Георгом в кабинет.       — Я хочу позвонить на дом Карлу Саксу, — между делом попросил Георг у хозяйки и занял телефон на некоторое время.       Ночь спустилась облачная и совсем темная. Со второго этажа, из западных окон можно было увидеть завод, нет, скорее — красное зарево от завода, неоднородное, то угасающее, то снова вспыхивающее с силой на низком небе, даже сквозь снег.       Прислуга подала чай.       — Джорджи, я боюсь, — захныкала Элизабет. — Мне не кажется, что на вилле так уж безопасно. Почему ты должен быть здесь?       — Нельзя останавливать доменные печи, — произнес Георг со спокойной злобой. — Я должен убедить в этом всех. Если печи остановят больше, чем на восемь часов, их придется разбирать до основания и закладывать новые.       До сих пор Константин сидел безучастно, а теперь подошел, очень задумчивый, видно, для серьезного разговора.       — Отец, — начал он с какой-то несвойственной себе, совсем взрослой интонацией, — разреши мне остаться. Если когда-нибудь я окажусь на твоем месте, и все будет, как теперь, разве мне не надо знать, что ты делал?       Чувствовалось, он долго обдумывал эту просьбу. Георг покачал головой. Потом ответил, что это невозможно. Константин стал перечить, весьма настойчиво; первый раз Георг наблюдал в нем такое рвение.       — Ты меня не слышишь, — упрекнул он отца. — Что такого будет, если я останусь? Мне уже пятнадцать, я хорошо понимаю, что сейчас происходит.       — Правда? И ты думаешь, теперь подходящее время для семейных сцен?       Георг сел у стола, выудил из внутреннего кармана гильотину и машинально защелкал ею. Константин, казалось, готовился заплакать.       — Я не хочу объясняться перед мамой, пока ты отсутствуешь в очередной раз! — горячо выпалил он.        — Я не выбирал это, слышишь? — огрызнулся Георг. — До сих пор ты делал то, что я тебе говорю. И я не желаю разжевывать свое «нет», если ты не в состоянии понять…       Константин опустил глаза и ушел на другой конец комнаты в расстроенных чувствах. Скоро снарядили карету, чтобы ехать в Мюнхен.       Георг вернулся в предрассветном часу. Небо в городе было ясное, лунное. В доме стояла тишина; в это время вряд ли кто стал бы встречать его. Еще в прихожей он представил, как падает на свою постель и закрывает глаза.       В конце коридора, ведущего в спальни, неслышно и сосредоточенно играла его дочь — в белой ночной рубашке, с неприбранными золотистыми волосами, спускающимися на плечи.       — Ох, Марика!.. Откуда ты здесь? Сейчас все спят.       Георг легко подхватил ее и усадил на руках.       — По правде, ты меня немного напугала, — признался он.       — Иногда она слышит, что я бодрствую, и поэтому выходит…       Георг обернулся на голос супруги. Керстин выплыла из-за двери, как тень; глаза ее были болезненно наслезнены.       — Здравствуй, Юрген, — негромко сказала она.       Он удивился. С некоторых пор она совсем не привечала его.       — Ну здравствуй, Кики…       Керстин непривычно приблизилась и нежно склонила голову. Она выправила что-то на ночном платье Марики и поцеловала ее в лоб.       — Кажется, теперь ты должен уложить ее.       Чем больше проходило времени, тем больше Георг привыкал относиться к единственной дочери как к особенному ребенку. Ему показалось, он вечно требует от сыновей — образования, послушания, мужества. Хотя бы сегодня, когда он отсылал Константина. И сколько Георгу пришлось выслушать! Нет, никогда он не будет требовать от Марики, чтобы она соответствовала его ожиданиям…       — Может быть, ты хочешь спеть песенку папе? — узко улыбаясь, спросил Георг. — Я был бы очень счастлив, если бы ты сделала это. Или, хочешь, попробуем спеть что-нибудь вместе? Ти-и-хая ночь, дивная ночь…       Марика, опустив глаза, сначала промурчала что-то, но очень скоро прекратила это и замотала головой.       — Не хочешь? Ну, ничего. Сегодня мама, похоже, немного побудет со мной. У меня был тяжелый день. Ужасно плохие новости на работе. Но ты права, права: я не должен заставлять тебя петь только из-за этого…       Георг положил девочку в ее кровать, и они с Керстин остались одни. Он уже привык, что даже если они с женой разговаривали, это происходило в странном часу, часто в четвертом или в шестом.       — Я ждала когда ты вернешься, — вкрадчиво выговорила Кики. — Константин передал мне про завод. Это совершенный кошмар. Извини, я такая разбитая все время, ни на чем не могу сосредоточиться… Сначала я не могла спать. И я даже хотела поехать к тебе, но потом я не смогла остановиться плакать и так заснула…       Георг заметил, и не только по серому, заспанному лицу. Ее волосы лежали плохо и сильно спутались, точно так, будто она ворочалась во сне.       — Да, я понимаю. Дашь мне расчесать тебя?        После стольких месяцев Керстин, наконец, подпустила его к себе. Георг аккуратно распутал ее густые, цвета спелых ржаных колосьев, мелко вьющиеся волосы, и заплел в две косы. Он вздохнул.       — Я знаю, тебе не слишком интересно, что происходит, но я расскажу. Я ведь имею право рассказывать это здесь, в твоей комнате? Неважно, я все равно собираюсь сделать это.       Керстин кивнула.       — Сегодня на Ильме была очень долгая ночь, Кики. Такая долгая и темная ночь!..       Георг всхлипнул от предельного нервного напряжения. Керстин спросила, как он себя чувствует, и правда ли, что кто-то погиб. Он задумался. Потом сделал вид, что не услышал первого вопроса.       — Я не могу пересажать их всех, на самом деле. Кто тогда станет работать? Рука руку моет, когда убийство происходит в толпе. И они убили Бертольда фон Рата… Ты помнишь фон Рата? Это мой инженер, он оценивал ущерб, когда сгорел цех в Гархинге, и помогал строить новые цеха на Ильме. Кто-то проломил ему череп.       Керстин притихла и замерла. Георг продолжил:       — Потом приехали от господина прокурора. Сразу мне выдвинули ультиматум: надо все прекращать, искать виноватых. Я им говорю, вы на металлургическом заводе! Останòвите что-нибудь, и будут такие убытки, что до конца жизни потом не отмоетесь…       Косая, робкая полоса солнечного света пролегла через коридор. За окном потух фонарь. Сомнамбулически, Керстин прошла в ближайшую гостиную с большим обеденным столом. Там она долго смотрела в окно, но на себя, на отражения стола и стульев, на широкие шкафы, в которых были расставлены сервизы. Рассвело.