Демон-бог

      Мир казался волшебным, слишком добрым ровно до момента, пока ты не окажешься на пороге смерти. Я была там и видела тьму, ощутила ее на своих пальцах, когда, как маленький ребенок, потянула руку к чему-то неизведанному. Сейчас я смотрела на людей, на дворец, все было залито ярким светом, отчего иногда приходилось щурить глаза, и было страшно снова оказаться в этой промозглой тьме, где нет ничего, кроме тебя и твоих страхов. Казалось, эта участь никогда не коснется прекрасной планеты Солярии, где круглый год светит солнце, но память упорно напоминала о предстоящих событиях этого бала.       Хотелось сбежать из этого мира и больше никогда не иметь ничего общего с ним и его проблемами, вечными погонями и злодеями. Но бежать от зла – не участь фей, не так ли? В голове была каша из воспоминаний и чувств, что-то из прошлой жизни, что-то из жизни предыдущей души, а что-то пришло сейчас. Магия внутри бурлила и просилась наружу, раз за разом напоминая, что я теперь часть этого огромного мира. И мне было страшно. Страшно снова встретить до ужаса холодный взгляд, ощутить жар чужой магии на своей коже, снова оказаться на поле битв. Этот мир не был сказочным и добрым, память хранила запах обгорелой плоти, крики и всхлипы раненных.       И только здесь, на Солярии, ты почему-то забываешь об этом, окунаясь с головой в мир мечтаний и ярких бальных платьев. Воздух здесь был пропитан жаром солнца и запахом листвы. Отовсюду доносился звонкий смех и мелодичные голоса. Стелла так и не стала чудищем, но что-то оставалось неизменным. Король Радиус объявил о помолвке с графиней Кассандрой.       Стоит признать, Ривен никогда не любил пышных празднеств да тусовки и клубы, но чертов бал на Солярии вызывал только скрежет зубов и головную боль. Он упорно старался не замечать Музу, Брендона, который изо всех сил старался развеселить друга.       — Брендон, будь добр, отстань, — проворчал парень, залпом выпивая мерзкий шипучий напиток, — Великий Дракон, это невозможно пить. Есть тут что-нибудь покрепче?       — Ты как всегда в своем репертуаре, — хмыкнул сквайр, — Ты, кстати, не видел Дару?       Знакомое имя больно резануло слух и сознание с раздражением усиливалось, и Ривен, зло сверкнув глазами и пробурчав что-то похожее на «в душе не ебу», удалился искать что-то крепче шампанского.       Ривен не был дураком, и ложных надежд не питал, но в памяти еще было свежо воспоминание окровавленного тела беловолосой. Да, она безумно ему нравилась, и он знал – шансов нет, но видеть, как девушка, что смогла завоевать его сердце, практически мертва, было отвратительно и до тошноты больно. Он старательно избегал ее, знал, что сейчас она в порядке, знал что выжила и сохранила рассудок, но не подходил. То-ли боялся, то-ли хотел навсегда вычеркнуть ее из своей жизни. Специалист даже просил о переводе в другую команду, но чертов Саладин дал отказ.       Парень пил второй бокал эльфийского вина, когда в зал вошла она. Как всегда безупречна, он мазнул по ней уже пьяным взглядом, подмечая детали. Ее платье сильно отличалось от того, что было на ее подругах, сейчас она была похожа на принцессу даже больше, чем кто-либо в этом зале. Синее платье из струящегося шелка, простое, совершенно не вычурное, но настолько утонченное, что Ривен не мог перестать смотреть.       — Блядство, — снова глоток, и снова он смотрит на нее, понимая, что поступает совершенно безрассудно, но все же ставит бокал и начинает двигаться в ее сторону. Да, желание потанцевать с ней было точно безумным, но устоять было сложно. Она была слишком прекрасна и слишком одинока в этом своем наряде. Она походила больше на нимфу, принцессу или даже богиню, снизошедшую до них, жалких смертных.       Раз. Ривен вдыхает полную грудь. Два. На выдохе он делает несколько уверенных шагов. Три. Он замирает, продолжая глупо взирать на профиль мужчины, что так нагло вторгся в личное пространство Дары, явно приглашая ее на танец. Сердце совершает кульбит, когда она вкладывает свою руку в его, мило улыбаясь. И он ведет ее, потом кружит, придерживая ее за талию, как казалось ему, даже слишком непозволительно близко он ее прижимал.       Терпение кончилось, и ревность, взорвавшаяся внутри мерзкой тяжестью, уносит парня прочь. Ему не место на этом празднике веселья.