Schlattbur drabbles

Уилбур уже несколько месяцев боялся этого дня.   Четыре месяца и двенадцать дней, если быть точным.   И четыре часа. И тринадцать минут. И двадцать две секунды.   Не то чтобы он считал или что-то в этом роде.   "Боялся", возможно, не подходящее слово для этого, но он не мог впомнить хотя бы одно слово, чтобы охватить эмоциональную бурю чувств, захлестнувшую его.   Он находился в реабилитационном центре четыре месяца, двенадцать дней, четыре часа, тринадцать минут и двадцать две секунды.   А теперь он выписался. Завершеным. Здоровым. Трезвым.   С чипом и все такое. И вот он стоял на холодном бетоне перед своей квартирой- их квартирой.   Уилбур был дома. После всего того времени, всего того гребанного времени, которое он там провел, он был свободен, на самом деле чертовски свободен.   Но теперь настало время для той части, которая заполнила его сердце страхом тяжелее , чем он мог вынести- после четырех месяцев, четыре длинных месяцев- он увидит его .   Шлатт.   Его... блять, он вообще был его парнем? В последний раз, когда они встречались лицом к лицу, можно с уверенностью сказать, что Уилбура отправили далеко не на счастливой ноте- будет ли Шлатт все еще считать его таковым? Он переехал? Нашел кого-нибудь получше? Выкинул все свое дерьмо в окно и выбросил вместе с этим все их воспоминания?   Уилбур писал письма. Он звонил по телефону. Целые эссе, написанные на яркой белой бумаге, беспорядочные и отчаянные, молящие об ответе, сопровождаемые толком не  составленными голосовыми сообщениями, с бесчисленными тихими извинениями, которые так и не были услышаны. Все ради ничего. Мертвая тишина. Ни одного слова от его ой как обеспокоенного парня.   Отбросив эти горькие мысли, Уилбур наконец разморозился, сделав первые шаги к лестничной клетке, поднявшись так бесшумно, как только возможно, пробираясь к темной деревянной двери, которую он слишком хорошо знал. Квартира 215. Каждый инстинкт в нем умолял его бежать, развернуться, покинуть город, сесть на поезд, бежать от него, бежать от Шлатта- некоторые вещи лучше оставить в покое, а некоторых людей лучше оставить без забот, без бремени.   Это все, чем он когда-либо был для Шлатта. Бремя. Парень-наркоман, который проводил ночи- и большенство дней- потерявшим сознание на полу или спотыкавшись в тумане, который отделял его от всех остальных, никогда не беспокоившимся о своем возлюбленном с заплаканным лицом.   Уилбур вытер свои неупавшие слезы со своего лица, глубоко вздохнул и вытянул руку перед деревом, зажмурился, как мог, прежде чем трижды постучать, звук был для него почти тошнотворным.   Он затаил дыхание, руки дрожали, когда он держал сумку, заполненную различными бумажными воспоминаниями о времени, проведенном в бесполезных сеансах терапии.   И как раз в тот момент, когда он подумал, что его сердце собиралось выпрыгнуть, дверь скрипнула, тихий, знакомый звук, открываясь настолько медленно, как он думал, ее возможно открыть. И вот он. Шлатт. Его Шлатт. Стоял там, без эмоций на лице, в рваной одежде, с массивными мешками под глазами, темнее неосвещенного дома позади него.    Ни один из них не говорил. Казалось, что весь воздух был высосан из мира, оставив их в тяжелой тишине, глаза не могли отвести взгляд от друг друга.   Единственная слеза упала из карих глаз, просверлив в нем дыру, бесстрастное лицо превратилось в выражение такой искренней печали, что Уилбур мог поклясться, что он почувствовал, как часть его раскололась изнутри.    "Уилбур". Шлатт наконец заговорил, его голос дрожал от волнения, единственная слеза превратилась в ручей слез, стекавший по его лицу.   На мгновение подавившись собственными рыданиями, Уилбур только покачал головой, каким бы жалким он ни был. Он хватал ртом воздух, не в силах выговорить ни слова, прикрывая рот рукой, когда он плакал, плечи дрожали. Прежде, чем он успел извиниться, или убежать, или встать на колени и умолять Шлатта простить его за то, что он такой чертовски глупый, такое чертово разочарование- руки обвились вокруг него, крепко держали его, внезапное тепло другого, окружающего его. Он вздохнул, жалкие рыдания стихли на мгновение, прежде чем вернуться назад, так же сильно, как и прежде, пропитывая плечо Шлатта, пока Уилбур прижимал руки к себе, выдыхая четыре месяца, двенадцать дней, четыре часа, тринадцать минут и двадцать две долбаных секунды невыразимой печали.   И наконец, Уилбур был дома.