Шанс на счастье

Я медленно открыла глаза. Веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, и каждый вздох давался с трудом грудную клетку сдавливало, словно на неё положили что-то тяжёлое. В висках стучала тупая, навязчивая боль, а всё тело ощущалось чужим: лёгким, маленьким, совершенно неуклюжим. Я попробовала пошевелить пальцами, они дрожали и почти не слушались. Над койкой, заслоняя тусклый больничный свет, склонились три тени. Двое мужчин и женщина. Я попыталась сфокусировать взгляд и едва не закричала. Лица, искажённые горем и тревогой, надвигались на меня из мутного марева, а запах антисептика душил, вызывая тошноту. Я закашлялась: слабо, жалко, по-детски. — Пока не спешите… — начал один из мужчин, врач, судя по белоснежному халату, но его слова утонули в шуме крови, запульсировавшей в ушах. Перед глазами всё плыло. Я попыталась приподняться и тут же рухнула обратно на подушку. Голову прострелило такой болью, что из глаз брызнули слёзы, а перед глазами заплясали чёрные пятна. Из горла вырвался слабый, жалкий стон, и я сама испугалась этого звука: тоненький, писклявый, с детской мелодичностью. Совсем не мой голос. Сквозь пелену я разглядела второго мужчину молодого, с помятой одеждой и тенью небритости на щеках. Он шагнул ближе, и его крупная, тёплая рука легла мне на голову. Пальцы осторожно, почти с благоговением, погрузились в волосы, гладя, успокаивая. Я вздрогнула от неожиданности, но тут же замерла. От этого простого, необъяснимо знакомого прикосновения по телу разлилось тепло. Будто я знала эту руку. Будто она была единственным якорем в штормящем море боли и страха. — Туни, доченька… — прошептал мужчина хрипло, сдавленно, будто сквозь ком в горле. — Скажи хоть словечко… Рыжеволосая женщина рядом тяжело, с надрывом вздохнула, и её рука вцепилась в ворот платья над сердцем. «Мама», мелькнуло в голове. Стоп. Эта измученная, заплаканная женщина с огненными волосами не моя мать. Откуда тогда это странное, навязчивое ощущение родства? Почему так хочется прижаться к ней и зарыться лицом в плечо? И тут, словно молния в тумане, вспыхнуло воспоминание. Яркий солнечный день, смех, и я, маленькая, кричу что-то весёлое, обращаясь к этой самой женщине: «Мама! Смотри!» Девочка в лёгком платьице, рыжие кудри развеваются на ветру. Она балансирует на краю скалы, размахивая руками, и кричит звонко, беззаботно: «Я фея! Лети-и-и!» И прыгает. Вода внизу пенится вокруг чёрных, острых камней. Но, словно по волшебству, накатывает высокая волна, подхватывает падающего ребёнка и отбрасывает в сторону, прочь от смертоносных пиков. Короткий взвизг и девочка исчезает под водой. А следом, не раздумывая ни секунды, ныряет вторая, блондинка в точно таком же платьице. Я. Я отчётливо ощутила, как ледяная вода обжигает кожу, как лёгкие сжимаются стальными тисками, а в груди разгорается нестерпимый, обжигающий огонь. Перед глазами мелькающее светлое пятнышко, платьице маленькой фигурки, отчаянно загребающей ручонками к далёкому солнцу. Воздуха не хватало. Темнота наваливалась пеленой, когда остатки сил, последний рывок угасающего сознания, ушли на одно: толчок. Стопой в мягкое, маленькое тело. Вверх. Вытолкнуть её. Сестру. К свету, к воздуху, к жизни. — Я… в порядке… — сорвалось с моих губ. Женщина, «мама», ахнула и вцепилась в ворот платья. — Ты… ты не помнишь?! Я попыталась замотать головой и тут же пожалела: боль вспыхнула с новой силой. Слабость была такой всепоглощающей, что хотелось просто закрыть глаза и провалиться обратно в беспамятство. Но я заставила себя выдавить хрипло: — Помню… она прыгнула с обрыва… а я за ней. Спасти… Мама сделала резкий, шумный вдох, будто впервые за долгие часы позволила себе дышать полной грудью. Её плечи, до этого скованные невидимым панцирем страха, опустились, сбросив тяжесть. Папа, стоявший как натянутая струна, тоже дрогнул, и мускулы на его скулах расслабились, смягчив суровость черт. Волна их облегчения была почти осязаемой. — Спасти сестру это поступок исключительной храбрости, мисс Эванс, — проговорил доктор, и в уголках его глаз легли лучики одобрения. Затем он лёгким, но настойчивым жестом отвёл родителей к двери. Оставшись наедине с врачом, я с трудом приподнялась на локте. Мир качнулся, но я вцепилась взглядом в его лицо, пытаясь найти хоть какую-то опору в происходящем безумии. — Итак, мисс Петуния Эванс, — его голос прозвучал чётко, как удар колокольчика. — Как вы себя чувствуете сейчас? Моё тело содрогнулось, словно от удара током. Петуния Эванс. Два слова, от которых кровь застыла в жилах. Знакомое до тошноты имя из сотен прочитанных и перечитанных книг. В голове мгновенно всплыл образ: вялая, завистливая женщина с лицом, вечно перекошенным брезгливостью, тётка знаменитого Мальчика-Который-Выжил. Неужели это я? Неужели моя душа угодила в тело той, кого я всегда искренне презирала? Горькая усмешка сама собой искривила губы. Я буквально переваривала эти два слова, ощущая, как они обжигают изнутри, перекраивая реальность. Пауза повисла густая, как сироп. — Я… в порядке, месье, — наконец выдавила я. Слово «месье» вырвалось само собой, чужеродное, как эхо из другой жизни. Врач удивлённо приподнял бровь, но ничего не сказал. Осмотр закончился быстро: градусник, прослушивание, пара вопросов, свет в глаза. Меня признали здоровой, но велели беречься. Когда родители вышли в коридор благодарить докторов, я наконец осталась одна и первым делом попросилась к зеркалу. Медсестра нехотя проводила меня до крошечной больничной уборной. Из глубины отражающего стекла на меня смотрела маленькая девочка лет пяти. Длинные, тонкие волосы пепельного цвета обрамляли бледное личико; голубые глаза, казавшиеся огромными на исхудавшем лице, блестели от недавних слёз. Острые скулы, маленький нос, упрямый подбородок. Красивая. Чужая. Я подняла руку, отражение послушно повторило жест. Пошевелила пальцами, они дрожали и были ужасно непослушными. Я попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла какая-то жалкая гримаса. — Ладно, — прошептала я сама себе, сжимая край раковины с такой силой, что побелели костяшки. — Ладно. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Но внутри всё дрожало и сжималось от ужаса. Потому что я помнила себя, Рене Кроуфорд, двадцатилетнюю студентку художественного факультета, фанатку книг о Гарри Поттере, дочь театральной актрисы и бизнесмена. Я помнила свою квартиру, запах масляных красок, тёплый бок моей собаки, утренние пробежки в парке. И не помнила, как умерла. Совсем. Родители ждали в коридоре. Лили мелкая, рыжая, с огромными зелёными глазищами сорвалась с места, едва завидев меня. — Туни! — завопила она, на полном ходу врезаясь в меня. Я покачнулась, чуть не рухнув на кафельный пол, потому что ноги всё ещё были ватными и совершенно не держали, но каким-то чудом удержалась на ногах. Обняла её в ответ. Она была тёплой, живой, и от её рыжих волос пахло солнцем и детским шампунем. Моя сестра. Та самая Лили Поттер, чья смерть станет началом великой истории, и чей сын перевернёт весь магический мир. — Ты же знаешь, что спасла меня? Ты герой! Герой. Я слабо улыбнулась. Если бы она знала, что её настоящая сестра, возможно, умерла в той воде, спасая её. А я не она. Я самозванка, занявшая чужое тело. Но эти мысли пришлось отложить. Папа без особых усилий подхватил нас обеих на плечи, мама, поблагодарив доктора, поспешила за нами, и мы отправились домой. Точнее, в отель, в котором остановились на время отпуска. По дороге я рассматривала родителей украдкой. Папа высокий, светловолосый, с такими же острыми скулами и голубыми глазами, как у меня. Мама рыжая, стройная, с усталым, но красивым лицом. Лили была её точной копией. Я же пошла в отца. Интересно, заметили ли они, что их старшая дочь вдруг стала странно молчаливой и слишком пристально на них смотрит? В кафе было шумно и празднично. Лили трещала без умолку, заказывая себе всё подряд, мама улыбалась, папа читал газету, но то и дело посматривал на нас с нежностью. Я же сидела, ковыряя свой десерт, и пыталась привести мысли в порядок. — Поскольку с Туни всё хорошо, мы должны это отпраздновать только, чур сегодня без мороженого, — объявила мама, строго глядя на меня. Я рассеянно кивнула, хотя мороженого мне хотелось меньше всего. В горле стоял ком, а от одного вида жирного крема, украшавшего торт Лили, меня начинало мутить. Детский организм, ослабленный после утопления, реагировал на всё совершенно непредсказуемо. Лили выбрала себе огромный молочный коктейль и кусок шоколадного торта размером с её голову. Я же ограничилась скромным «Париж-Брест» и чашкой зелёного чая без сахара. Это была моя привычка из прошлой жизни — избегать лишнего сахара. Но здесь, в теле пятилетнего ребёнка, кофеин подействовал с утроенной силой: через десять минут после первого глотка у меня задрожали руки и бешено заколотилось сердце. Я торопливо отставила чашку, но мама уже заметила. — Что с тобой, милая? Ты вся дрожишь. — Ничего, — солгала я, пряча руки под стол. — Просто устала. Это было правдой лишь отчасти. Усталость действительно наваливалась свинцовой тяжестью, но куда сильнее меня пугала мысль, что я понятия не имею, как управляться с этим телом. Оно было маленьким, слабым, и реакции его были для меня совершенно чуждыми. Приходилось через силу улыбаться, чтобы не испортить родителям долгожданный выход. В тот вечер, в отеле, когда нас с Лили уложили спать, я долго лежала без сна. Лили тихо сопела, раскинувшись на соседней кровати, а я смотрела в потолок и пыталась осознать произошедшее. Итак, факты. Я умерла. Или, по крайней мере, моя душа каким-то образом переместилась в тело ребёнка в тело Петунии Эванс. Той самой Петунии, которую я в прошлой жизни искренне презирала. Сухой, завистливой мещанки, испортившей жизнь своему племяннику. Но сейчас, глядя на спящую Лили, я не чувствовала к ней ненависти. Только растерянность. И странную, почти материнскую нежность. А ещё страх. Потому что я помнила канон. Помнила, что Лили погибнет. Помнила, что Петуния останется одна, озлобленная и несчастная. Помнила каждую строчку, каждую смерть, каждую несправедливость. И теперь от меня зависело, случится ли всё это снова. С этими мыслями я провалилась в тревожный, рваный сон, первый за долгое время. Мне снилась та самая скала, только на сей раз я падала вниз, а Лили стояла наверху и молча смотрела, как я исчезаю в чёрной воде. Я проснулась в холодном поту, дрожа, но в комнате было тихо и темно, и только мерное дыхание сестры напоминало, что всё это лишь кошмар. Уснуть снова я уже не смогла. Так и лежала до рассвета, глядя в окно и считая звёзды, которых было непривычно много для городского неба. Утро началось с крика сестры и её бешеных скачков по комнате. Лили воображала себя феей, размахивая невидимой волшебной палочкой. Я же едва нашла в себе силы подняться с постели. Всё тело ломило, будто меня избили; каждое движение отдавалось тупой болью в суставах. Последствия утопления были куда серьёзнее, чем я предполагала. — Лучше бы я была принцессой! — кричала Лили, прыгая с кровати на кровать. — Давай в аристократок, — предложила я, пытаясь отвлечь её от опасных прыжков. — Я буду леди Дианой, а ты — графиней Йоркшир. Лили радостно закивала, и следующие полчаса мы провели, чинно расхаживая по комнате и изображая великосветских дам. Признаться честно, это было даже забавно. Я поймала себя на мысли, что в прошлой жизни у меня никогда не было такой сестры, с которой можно играть. Я была единственным ребёнком, и все мои игры происходили в одиночестве. Когда в комнату вошла мама и принялась расчёсывать Лилины волосы, я вновь почувствовала острый укол ревности. Она смотрела на младшую дочь с такой любовью, так нежно касалась её рыжих кудрей, а на меня лишь бросила быстрый, оценивающий взгляд и велела умываться. Я подчинилась. Умылась холодной водой, заплела косичку, натянула платье. Дежурная улыбка. Идеальная осанка. Никто не должен заподозрить, что внутри этой маленькой девочки прячется взрослая женщина, которая до смерти хочет домой. В свою квартиру. К своим книгам. К своей собаке. Но дома больше не было. Был только этот мир. И мне предстояло в нём выжить. Я выпросила у родителей ежедневник. Объяснила тем, что у старших девочек в школе увидела и хотела соответствовать, где они записывали всякое, и раз у меня теперь столько увлечений и занятий, мне просто необходимо записывать свои успехи. Родители, польщённые моей сознательностью, согласились без лишних вопросов. Конечно, на первых страницах я и правда заполнила расписание и списки нужных материалов. Но с обратной стороны блокнота, скрываясь от чужих глаз, я собиралась записывать свои настоящие мысли. Всё, что касалось магии, прошлой жизни и моих страхов. В тот же вечер, притворившись спящей, я дождалась пока родители уйдут в свою комнату, зажгла маленький ночник, раскрыла чистую страницу и вывела красивым, как мне казалось, почерком: «Что со мной произошло?». Итак, первое, что можно было утверждать с почти полной уверенностью: я умерла. Другого объяснения у меня не было. Я перечитала столько книг о реинкарнации, пересмотрела столько сериалов, что мысли, расходящиеся с этой версией, просто отказывались посещать мою голову. Второе: как я оказалась в теле Петунии? Вот моя итоговая версия. Я переродилась в теле будущей миссис Дурсль в тот самый момент, когда та, героически спасая Лили, прыгнула за ней со скалы. Возможно, в самом переселении душ и заключался её магический выброс. Но это звучало слишком фантастически даже для меня. Скорее всего, испугавшись своей «ненормальности», настоящая Петуния просто запечатала способности, став сквибом, а не магглом. Для окружающих разница невелика разве что в родословной. Родным она могла не рассказать о волшебстве по множеству причин: страх, что от неё откажутся, что её сочтут сумасшедшей, или просто детское желание быть «как все». Я перечитала написанное и вздохнула. Всё это были лишь догадки. Но они давали мне хоть какую-то опору в хаосе. Вернувшись в школу, я с головой ушла в учёбу. Это был мой способ не сойти с ума. Я выбрала два кружка: рисование и шахматы. Рисование — потому что это была единственная ниточка, связывающая меня с прошлой жизнью. Шахматы — потому что я всегда хотела научиться играть по-настоящему и втайне мечтала об этом ещё там, в своём мире. Но реальность оказалась безжалостной. На первом же занятии по рисованию, когда учитель велел нам выводить прямые линии и кружочки, я столкнулась с жестокой правдой: детские руки не слушаются. Вообще. Мелкая моторика была ещё не развита, пальцы дрожали, а линии упрямо ползли в стороны. Я стирала и начинала заново, снова стирала и снова получалась какая-то кривая, дрожащая полоса, не имеющая ничего общего с тем, что я хотела изобразить. Стирая неровный штрих в сотый раз, я чувствовала, как внутри закипает раздражение. «У Петунии явно нет таланта к рисованию», мрачно подумала я, но эта мысль не принесла облегчения, а лишь добавила горечи. Учитель, проходя между рядами, заметил мои отчаянные попытки и остановился у парты. — Неровно, — констатировал он очевидное. Я подняла на него взгляд, полный разочарования. И в этот момент произошло нечто странное. Внутри что-то будто бы щёлкнуло. Мои пальцы сами собой сжали карандаш чуть сильнее, и когда я снова опустила глаза на бумагу, ахнула. Линии, которые я только что безуспешно выводила, вдруг стали идеально ровными, словно проведёнными по линейке, а круги обрели безупречную геометрию. Я резко взглянула на учителя, но он уже отошёл к другой ученице, полностью поглощённый своими задачами. Когда он вернулся, то удовлетворённо кивнул: — Вот, теперь замечательно. Видишь, стоит только приложить старание, и всё получается. Я выдавила из себя благодарную улыбку, радуясь несуществующему успеху. Но как только он скрылся за соседним рядом, я снова уставилась на рисунок. В груди всё похолодело. Это был не мой навык. Это был магический выброс. Настоящая, самая настоящая магия, которая только что проявилась у меня на глазах! Оглядевшись по сторонам, никто ничего не заметил. Я тихо, стараясь не привлекать внимания, выскользнула из кабинета и добежала до туалета. Сердце колотилось где-то в горле. Я бросилась к зеркалу и увидела испуганную девочку с растрёпанными косичками. В голове крутился один и тот же вопрос: почему Петуния, у которой случился выброс, не попала в Хогвартс? Неужели я ошиблась, и это тело всё-таки обладает магией? Вечером я почти не слушала, о чём щебечет Лили. Она взахлёб рассказывала родителям о предстоящем школьном концерте, а я сидела, сжимая в кармане ту самую тетрадь, и думала только о своём. С шахматами вышла и вовсе катастрофа. Первую же партию я проиграла. Вчистую. Мальчику на год младше меня. Я тупо смотрела на доску, не в силах понять, где допустила ошибку. Мой взрослый, аналитический ум тот самый, который помогал мне просчитывать сложнейшие стратегии в видеоиграх, здесь давал постоянные сбои. Детский мозг попросту не справлялся с многозадачностью. Преподаватель хвалил других за красивые комбинации, а меня лишь утешал: «Ничего, в следующий раз повезёт». От этого «повезёт» хотелось скрипеть зубами. Я никогда не полагалась на везение. Я привыкла побеждать знаниями. А здесь моих знаний как будто и не существовало вовсе. Я записывала каждую комбинацию, каждое правило, каждый совет. Учила наизусть дебюты. Но когда садилась за доску снова проигрывала. Однажды, после третьего поражения за вечер, я выскочила из класса, сдерживая слёзы. Меня душила злоба. На саму себя. На это никчёмное, слабое тело. На весь этот мир. Но сдаваться нельзя. Я запретила себе плакать, по крайней мере на людях. В выходные я устроила себе ещё одно испытание. Родители с Лили уехали в гости на целый день, а я «заболела» в лучших традициях прогуливания школы из моей прошлой жизни. Мама хотела остаться, но папа мягко убедил её, что я справлюсь сама. Когда их машина скрылась за поворотом, я выдохнула с облегчением. Пора было действовать. Родительская спальня встретила меня тишиной и запахом маминых духов. Я залезла в шкаф и стала аккуратно прощупывать вещи, как делали это в фильмах. Почти сразу наткнулась на галстук отца, на обратной стороне которого красовались вышитые красными нитями руны. Руны на удачу! Папа всегда называл его счастливым. Теперь понятно почему. На шкафу, под слоем пыли, обнаружились четыре тряпичные куколки-оберега по одной на каждого члена семьи. Чьи они? Мамины или папины? Я осторожно вернула их на место и полезла под кровать. Там, среди старых коробок, нашёлся только фотоальбом. Одна из фотографий привлекла моё внимание: мой отец в окружении людей в красивых мантиях. Все улыбались, но в глазах отца застыла печаль. Я поспешно захлопнула альбом. В прикроватных тумбочках меня ждала главная находка. У отца ничего, кроме часов. А вот у мамы… Я вытащила сложенный вчетверо листок и пробежала глазами. Список покупок. Только вместо молока и хлеба там значились: «маринованные паучьи глаза», «перчатки из драконьей кожи», «огонь-ягоды» и дальше по списку. Мои руки дрожали. Мама тоже волшебница! Или, по крайней мере, была ею! Я переписала список в свой ежедневник, вернула всё на место и на цыпочках прокралась обратно в свою комнату. Сердце колотилось как бешеное. Итак, у меня есть доказательства. Родители связаны с магическим миром куда сильнее, чем я предполагала. Но почему они скрывают это? Почему Лили волшебница, а меня считают обыкновенной? И главное, что мне со всем этим делать? В тот вечер, когда семья вернулась, я вела себя идеально. Помогала маме на кухне, играла с Лили, улыбалась папе. А ночью, когда все уснули, я снова раскрыла свой дневник и стала писать. О магах, о выбросах, о тайнах родителей, о своих страхах. Это помогало. Слова ложились на бумагу, и хаос в голове понемногу превращался в стройную картину. У меня была цель: разобраться, кто я теперь такая, и получить свой шанс на счастье. Чего бы это ни стоило. Через несколько дней, возвращаясь из школы, я впервые увидела его. Мальчика, чьё имя я знала так же хорошо, как своё собственное. Худого, бледного, с сальными чёрными волосами, падающими на глаза. Его одежда была неопрятной и явно не новой, а вид болезненно-тощим. Он стоял чуть поодаль от школьных ворот и смотрел на нас с Лили с каким-то странным выражением: смесью любопытства и настороженности. — Туни! — закричала Лили, волоча его за руку. — Это Северус! Мы подружились! Я замерла. Северус Снейп. Живой, настоящий, стоит в двух шагах от меня. Мой любимый персонаж, чью историю я знала наизусть. Человек, который в каноне стал несчастным, озлобленным, смертельно уставшим от жизни двойным агентом. Вот он, ещё ребёнок, с тёмными, глубокими, совершенно недетскими глазами. — Рада познакомиться, Северус, — сказала я как можно приветливее, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Для друзей я просто Туни. Я улыбнулась ему открыто и искренне. Он на мгновение поднял на меня взгляд, смущённо улыбнулся в ответ и тут же спрятал лицо, уставившись в землю. — Я тоже, Петуния… то есть, Туни, — тихо ответил он. Лили тут же принялась что-то рассказывать, перескакивая с одного на другое с той удивительной лёгкостью, на которую способны только дети. Она тараторила без остановки о школьном концерте, о новой игре, в которую они играли с соседскими ребятами, о том, что миссис Флеминг сегодня была в красивом платье, а мальчик по имени Дин опять дёрнул её за косичку. Её голос звенел в вечернем воздухе, и она даже не замечала, что ни я, ни Северус почти не слушаем. Я кивала невпопад, вставляя короткие «да», «надо же», «подумать только», но на самом деле всё моё внимание было приковано к мальчику, шагавшему по правую руку от меня. Я украдкой разглядывала его, стараясь, чтобы это не выглядело слишком откровенно. Северус был худым до болезненности. Запястья, торчавшие из коротковатых рукавов старого пиджака, казались неестественно тонкими; ключицы выпирали над воротником несвежей рубашки так остро, что, казалось, вот-вот проткнут кожу. Ткань пиджака была затёртой на локтях, а пуговицы не совпадали по цвету одну, видимо, пришивали второпях, и она была чуть светлее остальных. Обувь выглядела так, будто её носили несколько поколений подряд: стоптанные подошвы, треснувшая кожа на сгибах, развязавшийся шнурок, который волочился по земле и собирал на себя осеннюю грязь. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени следы постоянного недосыпа, от которых лицо ребёнка казалось неестественно взрослым. Волосы длинные, чёрные, сальные свисали вдоль щёк неопрятными прядями, закрывая половину лица, и он то и дело убирал их за ухо нервным, дёрганым движением. Всё в нём кричало о бедности, одиночестве и полном отсутствии заботы со стороны взрослых. Но стоило ему поднять на меня глаза тёмные, глубокие, с каким-то странным мерцанием в самой глубине зрачков, и всё внешнее отступало, становилось неважным. Потому что в этих глазах горел тот самый огонёк, который я так хорошо помнила по книгам. Огонёк острого, цепкого ума, который не могла погасить даже нищета. Огонёк тайны, древней, как сам магический мир. И, возможно, огонёк магии той самой, что уже бурлила в его крови, ещё не осознанная до конца, но уже проявляющаяся в мелочах. Я заметила, как он иногда чуть шевелит губами, будто проговаривая что-то про себя, как его пальцы сами собой складываются в странные фигуры, словно он пытается удержать невидимую палочку. Привычки будущего зельевара пробивались уже сейчас, в этом возрасте, и от осознания этого у меня по спине пробежали мурашки. Я поймала себя на мысли, что знаю о нём куда больше, чем он может себе представить. Я знала, кем он станет. Знала, через что ему предстоит пройти. Знала каждую трагедию, каждую потерю, каждую ошибку, которая превратит этого замкнутого мальчика в самого одинокого человека во всей магической Британии. И от этого знания мне становилось физически больно. Хотелось схватить его за руку и сказать: «Всё будет хорошо. Я не дам тебе пропасть». Но я не могла. Пока что я была для него просто сестрой Лили, странноватой девчонкой, которая слишком пристально на него смотрит. Наконец мы дошли до школьных ворот. Здесь наши пути должны были разойтись: нам с Лили направо, в сторону приличных домиков с ухоженными палисадниками, ему налево, в мрачные закоулки Паучьего тупика, где даже солнечный свет казался тусклым и серым. Северус остановился и принялся нерешительно переминаться с ноги на ногу, явно не зная, как попрощаться. Он то поднимал руку, чтобы помахать, то опускал её, то открывал рот, будто собираясь что-то сказать, но слова застревали где-то в горле. Щёки его слегка порозовели единственное проявление цвета на бледном, почти сером лице. Лили, устав ждать, уже тянула меня за рукав, но я мягко высвободилась и шагнула к Северусу. Мне хотелось, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы понял: его здесь ждут. Что он больше не один. — Приходи к нам завтра после школы, — сказала я, стараясь вложить в голос всю теплоту, на которую была способна. — Будем играть. У нас есть отличная площадка за домом, и качели, и даже старый дуб, на который можно залезать. Лили покажет тебе наш штаб. Он удивлённо моргнул растерянно, недоверчиво, будто не мог поверить, что эти слова действительно адресованы ему. В его глазах промелькнуло что-то похожее на надежду, но он тут же спрятал её за привычной маской замкнутости. Потом кивнул быстро, дёргано, как китайский болванчик, и, резко развернувшись на каблуках, почти бегом бросился прочь. Его чёрная фигура быстро растворилась в сумерках, и только эхо торопливых шагов ещё несколько секунд отдавалось от стен соседних домов. Лили проводила его взглядом и хихикнула. — Он странный, — заявила она тоном великого эксперта по человеческим душам. — И молчит всё время. И смотрит так, будто чего-то боится. И одежда у него смешная. — Он хороший, — возразила я, оборачиваясь к сестре. — Просто ему не повезло. Очень не повезло. С родителями, с домом, с деньгами. Понимаешь? Лили пожала плечами. Ей, с её природной общительностью, лёгкостью и уверенностью в том, что мир создан специально для неё, было трудно понять таких, как Северус. Она не знала, что такое голод. Не знала, каково это носить обноски с чужого плеча. Не знала, каково это бояться идти домой, потому что там тебя никто не ждёт. Но я-то понимала. Слишком хорошо. Потому что в прошлой жизни я тоже чувствовала себя одинокой пусть и по другим причинам. И я знала, как много значит, когда кто-то протягивает тебе руку. Мы пошли домой. Лили всю дорогу болтала теперь уже о том, что приготовит мама на ужин, и о том, можно ли ей взять добавку десерта. Я слушала её вполуха и думала о Северусе. О том, придёт ли он завтра. О том, смогу ли я стать ему настоящим другом. О том, имею ли я право вмешиваться в его судьбу, которую знаю наперёд. Дома нас встретили привычные запахи и звуки: из кухни тянуло жареным цыплёнком и специями, мама суетилась у плиты, папа сидел за кухонным столом, просматривая какие-то счета. Я скинула портфель у двери, чмокнула отца в щёку и поднялась к себе. Моя комната встретила меня тишиной и привычным творческим беспорядком. На столе громоздились кисти, пузырьки с тушью, коробки с акварелью и пастелью. У мольберта стоял неоконченный пейзаж одинокая ель на фоне серого неба, которую я пыталась нарисовать уже которую неделю, и всё безуспешно. На подоконнике высилась стопка учебников, а рядом валялась та самая тетрадь, на полях которой сегодня утром распустились магические цветы. Я взяла её в руки, пролистала цветы всё ещё были там, яркие, живые, будто нарисованные профессиональным художником. Но я-то знала: это не моя заслуга. Это магия. Я села на кровать, достала из-под подушки свой заветный ежедневник и, закусив губу, принялась писать. «Сегодня я познакомилась с Северусом Снейпом. Он оказался именно таким, каким я его представляла, замкнутым, недоверчивым, пугливым, как дикий зверёк, которого слишком часто били. Его глаза поразили меня больше всего: тёмные, глубокие, совершенно недетские. В них читается такая бездна одиночества, что у меня сердце сжимается. Лили считает его странным. Она ещё слишком мала, чтобы понять. Но я знаю: он особенный. Он станет великим волшебником если, конечно, этот мир не сломает его раньше времени. И, может быть, мне удастся изменить его судьбу. Может быть, нам вместе удастся изменить всё». Я остановилась, перечитала написанное и горько усмехнулась. Пафосно. Слишком пафосно. В прошлой жизни я обожала писать фанфики о сильных героинях, которые с лёгкостью меняли реальность, спасали любимых персонажей и выходили сухими из воды. Теперь я сама стала такой героиней и на собственной шкуре ощутила, как это на самом деле тяжело. Реальность оказалась куда суровее. Взрослый разум в детском теле — это не дар, а проклятие. Я всё знаю, всё помню, но ничего не могу сделать так, как надо. Мои руки не слушаются. Мой мозг не справляется с простейшими задачами. Единственное, что у меня получается хорошо, это притворяться. Притворяться обычным ребёнком, который не знает о магии, не знает о будущем, не знает, что его младшая сестра обречена. Притворяться, что я не боюсь. Но я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что всё испорчу. Боюсь, что этот мир сломает меня раньше, чем я успею его изменить. И самое страшное я понятия не имею, кто я теперь такая. Волшебница? Сквиб, как отец? Самозванка, занявшая чужое тело? Три магических выброса за несколько месяцев это слишком много для сквиба и слишком странно для обычной девочки. Но если я волшебница, почему мне не приходит письмо из Хогвартса? Почему мои родители так старательно делают вид, что ничего не происходит? Что они скрывают? И как мне докопаться до правды, если я даже не могу нормально держать кисть в руке? За окном стемнело. Лили уже давно спала в своей комнате я слышала, как она ворочается и что-то бормочет во сне. Родители улеглись около часа назад: внизу хлопнула дверь их спальни, и в доме воцарилась тишина. А я всё сидела над дневником, перечитывая старые записи и делая новые. О моих выбросах. О странном поведении родителей. О галстуке с рунами и куколках-оберегах. О списке магических ингредиентов в маминой тумбочке. Слова ложились на бумагу, и хаос в голове понемногу превращался в стройную, пусть и пугающую, картину. В нашей семье определённо что-то не так. И это «что-то» напрямую связано с магией. Я закрыла дневник, спрятала его в тайник под половицей новый, куда более надёжный, чем предыдущий. Старый тайник в ящике с красками я забросила после того, как однажды застукала Лили, роющейся в моих вещах. Она, конечно, сказала, что искала ластик, но я-то видела: она искала что-то другое. Может быть, догадывалась о моих секретах. Может быть, просто проявляла детское любопытство. В любом случае, рисковать не стоило. Закончив с дневником, я легла в кровать и уставилась в потолок. Спать не хотелось. Мысли о Северусе, о Лили, о магии, о родителях всё это крутилось в голове, не давая покоя. Я думала о том, придёт ли он завтра. О том, как он смотрел на меня перед тем, как убежать, с этой недоверчивой, робкой надеждой, от которой у меня сжималось сердце. Может быть, у меня действительно получится с ним подружиться. Может быть, я смогу стать для него кем-то большим, чем просто сестра его будущей любви. Может быть, вместе мы сумеем что-то изменить. Эта мысль согрела меня изнутри, растопив холодный комок страха, который поселился где-то под сердцем с самого момента пробуждения в больнице. Я закрыла глаза и впервые за долгое время провалилась в сон без кошмаров. Мне снился солнечный луг, и мы втроём я, Лили и Северус бежали по нему куда-то вдаль, к горизонту, где небо сливалось с землёй в золотистом сиянии. И в этом сне никто из нас не боялся будущего. Потому что будущее ещё можно было изменить.