Шанс на счастье

Я не помнила, как прокралась обратно в спальню. Всё, что осталось в памяти от этого пути, обрывки ощущений, смазанных усталостью и тем особым, блаженным опустошением, которое приходит только после пережитого счастья. Холодные каменные плиты под босыми ногами туфли я, кажется, оставила где-то там, в той комнате, и сейчас даже не могла вспомнить, где именно. Тяжёлая дверь, которая не хотела открываться бесшумно и предательски скрипнула, заставив меня замереть на пороге. Тёмный коридор, освещённый лишь редкими факелами, которые уже догорали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. И такая глубокая тишина, что в ней тонули даже мои шаги. Тишина, которая обволакивала, как ватное одеяло, и делала всё происходящее похожим на сон. Помню только, как упала в кровать. Не легла, а именно упала, лицом в подушку, не раздеваясь, не расплетая растрёпанный высокий хвост, в котором ещё запутались бриллиантовые шпильки. Мышцы гудели той сладкой, тягучей усталостью, которая бывает только после долгого танца. Или после чего-то большего, чем танец. Глаза закрылись сами собой, и я провалилась в сон. Праздничные выходные давали мне прекрасную возможность восполнить запас сил и энергии, потраченных в этом сумасбродном и абсолютно чудесном вихре эмоций и событий. Никаких уроков, никаких тренировок, никаких обязательств. Только отдых. Только сладкое, тягучее безделье, которого я была лишена уже много недель. И я намеревалась использовать каждую минуту этого отдыха по полной. Когда я открыла глаза и хоть немного проморгалась, на часах уже было десять утра. Свет, пробивающийся сквозь узкое стрельчатое окно, был тусклым и серым за ночь туман так и не рассеялся, окутав замок плотным, непроницаемым покрывалом. В спальне стояла тишина, нарушаемая только тихим, размеренным дыханием спящих девушек. Астрид, свернувшаяся калачиком под своим изумрудным одеялом, что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Элиза раскинулась на кровати звездой, свесив одну руку на пол. Остальные тоже спали вповалку, в тех же позах, в каких рухнули после бала. Я слабо зевнула, прикрывая рот ладонью, и потянулась. Осторожно, очень осторожно, чтобы не разбудить остальных, я сползла с мягкой постели. Каждое движение отдавалось в теле странной, незнакомой прежде болью тянущей, приглушённой, но настойчивой. Я поморщилась, но улыбка всё равно тронула мои губы. Я на цыпочках прошла к двери, ведущей в ванную, и аккуратно прикрыла её за собой. Щеколда тихо щёлкнула, отсекая меня от остального мира. И только тогда, в этой крошечной комнатке с холодным каменным полом и потускневшим зеркалом, я позволила себе выдохнуть полной грудью. Всё тело болело. Каждый осторожный шаг отдавался тянущей, почти приятной болью где-то глубоко внизу живота. Мышцы ныли те, о существовании которых я раньше даже не подозревала. На плечах, там, где его пальцы сжимали меня в порыве страсти, проступали едва заметные синяки. Я коснулась их кончиками пальцев чувствуя как по коже побежали мурашки. Я подошла к зеркалу и взглянула на своё отражение. Вид у меня был, честно говоря, совершенно неприличный. Растрёпанные волосы, в которых каким-то чудом ещё держалась одна-единственная шпилька, сбились в колтун на затылке. Тушь, которую я так старательно наносила перед балом, осыпалась тёмными крошками под глазами. На шее, чуть ниже уха, алело крошечное пятнышко, след от его губ, который я вчера не заметила, а сегодня уже ничем нельзя было скрыть. Я прижала пальцы к этому пятнышку и почувствовала, как кровь приливает к щекам. Горячая волна смущения и гордости захлестнула меня с головой. Воспоминания о прошедшей ночи нахлынули разом: его руки, его губы, его шёпот, его вес на моём теле, то, как он двигался внутри меня. Я вспомнила всё. И едва не издала громкий, совершенно несолидный писк восхищения самой собой, который успела погасить лишь в последний момент, зажав рот ладонью. Я сделала пару шагов и вошла в несколько просторную душевую. Никого не было и я, закрыв шторку, включила воду. Горячие капли упали на мое все еще возбужденное тело. Однако, со временем, когда пар заполнил все пространство, я заметила как приятная усталость в мышцах и запрятанная глубоко боль стали исчезать, смываться под напором горячей воды. Впрочем, эта боль была даже несколько приятной. Но скорее, от осознания того, что конкретно я сотворили прошлой ночью. Мы сотворили. Я мечтательно улыбнулась, запрокинув голову назад. Я стояла так с закрытыми глазами, а мои мысли были полностью поглощены событиями этой чудесной ночи. Воспоминания о его руках, ласково и нежно описывающих контуры и изгиб моего тела, наши сбивчивые слова любви, которые мы шептали друг другу в тот самый момент. Его бесконечная, джентльменская осторожность, внимательность. Образы всплывающие а моей голове заставили меня прикусить нижнюю губу. Горячая вода обволакивала меня в нежный, почти невесомый купол. А проекции моей фантазии, заставляли тело вспоминать, запутывая тугой клубок вожделения внизу живота. Хотелось попробовать еще раз, насладиться этим моментом где-то в уединении, где-то, где я чувствовала себя дома. Хотя, теперь, после того как я отдала ему всю себя, я вполне считала что могу назвать домом любое место где будет Бенджамин. Из душа я выползла обновленной, как змея сбросила старую кожу. С особым вниманием я села на парапет, предназначенный как раз чтобы на нем сидеть, я стала приводить себя в порядок. Расчесала платиновые волосы, аккуратно проводя ладонями по влажным прядям и вычесывая остатки укладывающего средства. Поры лица тоже очистила, стараясь сохранить здоровье кожи и свежесть. Этот тихий, незатейливый ритуал помог мне окончательно прийти в себя. Кисть мягко скользнула по красному пятну на шее, скрывая постыдный знак. В тот момент, когда я отложила принадлежности, в ванную комнату, медленно вплыла Астрид, потирая глаза. Взглянув на меня, она прищурилась. — Когда ты пришла? — Спросила она, глядя на мое отражение в зеркале. Девушка выглядела не лучше. Уставшая, бледная, оперлась на раковину, пытаясь прийти в состояние. — Ночью. — Ответила я, медленно собирая свою сумочку с банными принадлежностями. Астрид на мой комментарий только выдохнула и кивнула, пробурчав что-то вроде «понятно», я тактично поднялась. — Зря, вы ушли, вчера было весело. — Пробормотала она под конец, когда я уже почти вышла из комнаты. Я лишь пожала плечами, кивнув. — Мы тоже не скучали. — Пожала плечами я, закрывая за собой дверь. Время понеслось вперёд со страшной, неумолимой силой. Рождество кончилось, оставив после себя лишь горстку воспоминаний, тёплых, как догорающие угли в камине. Второй тур выпал на начало марта, когда горы вокруг Дурмстранга ещё были укутаны снегом, но в воздухе уже пахло весной, той особенной, горьковатой свежестью тающего льда и пробуждающейся земли. Дни становились длиннее, но легче от этого не становилось. Всё это время преподаватели и судьи строили второе испытание. Мы лишь издалека наблюдали за постройкой, гадая, что же скрывается за высокими деревянными щитами, которыми обнесли старый магический амфитеатр неподалёку от замка. Щиты были зачарованы так, что даже самое острое зрение не могло пробиться сквозь них, а любопытных студентов, пытавшихся подобраться поближе, отбрасывало мягкой, но настойчивой волной отталкивающих чар. Нас даже близко не подпускали к строившимся конструкциям до момента, пока не подошёл сам день турнира. Слухи, разумеется, ходили. Говорили о зеркалах. О тумане, который не развеивается даже под прямыми солнечными лучами. О том, что испытание будет проходить не на открытом воздухе, а внутри какого-то лабиринта. Но всё это были лишь догадки, такие же зыбкие, как мартовский снег под ногами. Объявленное испытание оставило в замешательстве даже Северуса. Когда директор Дурмстранга зачитал условия, зеркальный лабиринт, отражения-двойники, развилка с выбором. Он вдруг нахмурился так, что его брови почти сошлись на переносице. Он сидел рядом со мной на трибуне, сложив руки на груди, и молчал всё время, пока остальные обсуждали детали. Я не спрашивала, о чём он думает, но по его лицу видела: он анализирует. Раскладывает по полочкам каждое слово, каждую лазейку, каждую возможную ловушку. Северус всегда так делал, и я привыкла к этому его молчаливому присутствию, похожему на присутствие тени: ощутимому, но не навязчивому. Хотя, признаться, меня многое начало удивлять в переменах в его поведении. После Святочного бала мой друг заметно преобразился. Не то чтобы он стал другим человеком, нет. Он всё так же язвил, когда его что-то раздражало, всё так же закатывал глаза при виде особо пафосных жестов Бенджамина, всё так же прятал лицо за прядями тёмных волос, когда не хотел, чтобы кто-то читал его эмоции. Но что-то в нём изменилось. Что-то едва уловимое. Теперь я могла найти его часто обменивающимся фразами или даже вступившим в оживлённый диалог среди членов делегации. Он больше не сидел в углу с книгой, делая вид, что окружающие его не интересуют. Он сидел с книгой, но теперь рядом с ним часто оказывался Андрос, и они обсуждали прочитанное: иногда спорили, иногда соглашались. Северус даже начал играть в шахматы, и не с кем-нибудь, а с тем же Андросом, который, кажется, находил в этом мрачном когтевранце что-то, чего не видели другие. И это было даже не то, что я заметила в их динамике отношений в начале поездки. Тогда они были просто попутчиками, объединёнными общим делом. Теперь же в их разговорах появилось что-то похожее на взаимное уважение. Но что больше всего меня удивило, так это их встречи с Беа. Сначала мы с Бенджамином заметили их в одной из галерей. Это было вскоре после Рождества, когда коридоры ещё были украшены гирляндами из серебристого инея, который не таял даже в тепле. Мы шли, взявшись за руки, обсуждая что-то незначительное, кажется, Бенджамин рассказывал мне о новой тактике для квиддича, и вдруг он остановился. Я проследила за его взглядом. В дальнем конце галереи, у высокого стрельчатого окна, стояли двое. Северус и Беа. Они не заметили нас, и в этом не было бы ничего необычного, если бы не одна деталь: они разговаривали. Не просто обменивались вежливыми фразами, как это бывает между малознакомыми людьми, а разговаривали. Беа что-то говорила, оживлённо жестикулируя, а Северус слушал. И не просто слушал, отвечал. Его губы двигались, и на его лице не было привычной саркастичной маски. Он выглядел почти заинтересованным. Бенджамин тихо присвистнул. — Кажется, твой друг нашёл себе компанию поинтереснее, чем мы с тобой, — прошептал он мне на ухо, и в его голосе прозвучала та самая лукавая нотка, которую я так хорошо знала. Я пихнула его локтем в бок, но ничего не ответила. Мы поспешили уйти, пока нас не заметили, и весь оставшийся вечер я ломала голову над тем, о чём могли говорить эти двое. Потом я заметила их снова. В библиотеке, где мы с Северусом обычно работали над нашим тайным исследованием проклятий. На этот раз он был один. Почти один: на столе перед ним лежала книга, которую я никогда раньше у него не видела. Это был старый, потрёпанный томик по истории Шармбаттона. Книга была явно не из библиотеки Дурмстранга. Я узнала её по характерному переплёту с гербом академии. И я узнала ещё кое-что: закладку, которая лежала между страниц. Ярко-алую, шёлковую, с вышитой золотой нитью буквой «Б». Закладка Беатриче. Она всегда носила её с собой, утверждая, что это единственная вещь, которая не даёт ей забыть, кто она такая и почему учится магии. Я ничего не сказала Северусу. Ни в тот день, ни позже. Я просто наблюдала. За тем, как они иногда оказываются рядом: в столовой, в коридоре, на вечерних тренировках, куда Северус, вопреки обыкновению, стал захаживать, садясь в самый дальний угол и делая вид, что читает. За тем, как Беа, пролетая мимо него на метле, бросает короткий взгляд и тут же отворачивается, словно ничего не произошло. За тем, как он чуть дольше обычного задерживается взглядом на небесно-голубом пятне её мантии в толпе других студентов. Я не спрашивала, потому что знала: он сам не готов говорить об этом. Может быть, даже не понимает до конца, что с ним происходит. Но я видела. И где-то глубоко внутри, в том уголке моего сердца, который всегда болел за моего друга, расцветала тихая, почти робкая надежда. В конце концов, Северус заслуживал, чтобы кто-то смотрел на него так, как смотрит Беа. Чтобы кто-то видел в нём не мрачного зануду, а человека. И если этим кем-то окажется моя лучшая подруга из Шармбаттона, то я буду только рада. В день испытания я проснулась с тем самым тревожным чувством в груди, которое всегда предшествовало важным событиям. Солнце ещё не взошло, но небо за окном уже серело, и я лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к размеренному дыханию спящих девушек. Астрид что-то пробормотала во сне, Элиза перевернулась на другой бок. Всё было как обычно. Но ничего не было обычным. Второе испытание. Зеркала. Я вспоминала всё, что знала о магических зеркалах: о Еиналеж, о тех древних артефактах, которые хранились в запасниках Шармбаттона и на которые нам показывали только издалека. Ничего хорошего эти знания не сулили. Зеркала всегда показывали правду. А правда редко бывает приятной. Я встала раньше всех, умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, и оделась с особой тщательностью. Не потому, что хотела произвести впечатление. Просто ритуал застёгивания мантии, поправления воротника, завязывания галстука помогал мне успокоиться. Когда всё идёт своим чередом, мир кажется чуть более предсказуемым. Чуть более управляемым. За завтраком я почти не ела. Бенджамин сидел за столом Шармбаттона, и я видела, как он улыбается своим товарищам, как пожимает плечами в ответ на какие-то шутки, как выглядит совершенно спокойным. Но я знала его достаточно хорошо, чтобы заметить: его пальцы чуть сильнее обычного сжимают вилку, а взгляд иногда расфокусируется, устремляясь куда-то в пустоту. Он волновался, но не показывал этого. Он всегда знал как стоит вести себя лидеру, которым он никогда и не хотел быть. Северус сел рядом со мной. Молча пододвинул ко мне кружку с зелёным чем, без сахара, именно таким, какой я любила. Я благодарно кивнула. Мы не обменялись ни словом, но в этом и не было нужды. Перед выходом к арене я поймала взгляд Беа. Она стояла в дверях, поправляя свою мантию, и смотрела куда-то в сторону нашего стола. Я не сразу поняла, на кого именно, но проследила за направлением её взгляда и наткнулась на Северуса. Тот, в свою очередь, слишком внимательно изучал содержимое своей тарелки. Беа улыбнулась сама себе, едва заметно, уголками губ, и выскользнула в коридор. Я сделала вид, что ничего не заметила. А потом прозвучал сигнал, призывающий всех на арену, и мы поднялись. Второе испытание начиналось. Мартовское солнце, холодное и яркое, заливало трибуны магического амфитеатра, но согреться от его лучей было невозможно. Я сидела, плотнее кутаясь в мантию, и чувствовала, как ветер с гор пробирается под шерсть, заставляя кожу покрываться мурашками. Вокруг меня шумели студенты трёх школ, их дыхание вырывалось облачками пара, а возбуждённые голоса сливались в единый гул, отражавшийся от каменных стен древней чаши. Я слышала обрывки споров о том, кто победит, слышала смех, слышала, как кто-то выкрикивает имена чемпионов. Но всё это проходило где-то по краю моего сознания. Потому что в центре амфитеатра, окутанные лёгкой дымкой тумана, возвышались три огромных зеркала. Они были выше человеческого роста, в массивных рамах из тёмного дерева, покрытых резьбой, которая, казалось, двигалась в такт дыханию. От зеркал исходил холод. Не физический, а какой-то иной, глубинный холод, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Я смотрела на них и не могла отвести взгляд. В их мутной, подёрнутой рябью поверхности мне чудились силуэты. Рядом со мной сидел Северус. Он молчал, но его молчание было не пустым, а наполненным, как всегда, когда он обдумывал что-то важное. Я покосилась на него и заметила, что его взгляд направлен не на зеркала и не на чемпионов, которые уже выстроились у подножия амфитеатра. Он смотрел куда-то левее, на трибуны Шармбаттона. Я проследила за направлением его взгляда и заметила знакомое пятно среди сине-золотых мантий, Беа. Она сидела, выпрямив спину, и, кажется, даже не подозревала, что за ней наблюдают. Или делала вид, что не подозревает. Я не была уверена, но заметила, как Северус чуть заметно поменял позу, устраиваясь удобнее, и как его пальцы, до этого неподвижно лежавшие на коленях, сжались в кулак, а потом медленно разжались. На поле наконец, зашевелились и я перевела взгляд туда. Директор Дурмстранга поднялся со своего места. Его голос, усиленный магией, разнёсся над амфитеатром, заставляя всех замолчать. Он объявил условия испытания: зеркальный лабиринт, отражения-двойники, развилка с выбором. Каждый чемпион должен войти в своё зеркало, пройти сквозь иллюзии и найти Сердце Сада. Первый, кто вынесет кристалл наружу, побеждает. Толпа взревела. Трое чемпионов шагнули вперёд. Бенджамин, высокий и светлый в своей безупречной белой мантии, на мгновение обернулся. Андрос стоял рядом с ним, разминая плечи, и выглядел как человек, который заранее уверен в своей победе. Третий чемпион, дурмстранговец, чьё имя я наконец узнала, Вильгельм, стоял чуть поодаль. Он был всё так же молчалив и сосредоточен, и его широкие плечи были напряжены так, будто он готовился не к магическому испытанию, а к рукопашной схватке. Сигнал прозвучал. Чемпионы шагнули в свои зеркала и исчезли, растворившись в серебристой ряби. На несколько мгновений в амфитеатре повисла тишина. А потом зеркала ожили. В каждом из них замелькали образы. Сначала смутные, едва различимые, они постепенно обретали чёткость, и зрители, затаив дыхание, вглядывались в чужие отражения. Время тянулось невыносимо медленно. Я сжимала край скамьи так, что побелели костяшки, и не могла оторвать взгляда от зеркала Бенджамина. А потом случилось неожиданное. Зеркало Вильгельма вспыхнуло зелёным светом. По трибунам пронёсся изумлённый вздох. Дурмстранговец вышел первым. Он появился из зеркала, держа в руке живой кристалл, пульсирующий мягким изумрудным сиянием. Его лицо было бледным, как мел, а в глазах застыло что-то такое, отчего мне стало не по себе. Он не выглядел победителем. Он выглядел как человек, который только что потерял что-то очень важное. Зал взорвался аплодисментами, но Вильгельм не ответил на них. Он просто поднял кристалл над головой, показывая судьям, а потом отошёл в сторону и сел прямо на холодную землю, опустив голову. Никто не подошёл к нему. Никто не поздравил. И я вдруг поняла, что он, возможно, выбрал прямой путь. Пожертвовал чем-то. И теперь расплачивался за это. Прошло ещё несколько томительных минут. А потом зеркала Бенджамина и Андроса вспыхнули почти одновременно. Золотой свет и алый свет вырвались из их поверхностей, и двое чемпионов появились на арене с разницей в несколько секунд. Бенджамин держал кристалл в левой руке, а правой придерживал разорванный рукав мантии. Его волосы были растрёпаны, на щеке алела царапина, но он улыбался. Андрос вышел следом, тяжело дыша. Его кристалл пульсировал алым, и на его лице было странное выражение. Судьи зашептались, совещаясь. Я затаила дыхание. Директор Дурмстранга поднялся и объявил результат. Вильгельм занимает первое место с сорока семью баллами. Штраф за скорость, но бонус за решительность. Бенджамин и Андрос делят второе место с сорока пятью баллами каждый. Бонус за командный дух, проявленный в общей зоне, и за отказ от ненужной жертвы. Я выдохнула с облегчением. Второе место. Не победа, но и не поражение. И главное, он цел. Он жив. Он стоит там, на арене, и улыбается мне. Трибуны разразились аплодисментами. После объявления результатов нас отпустили. Я спустилась с трибун, лавируя между студентами, и бросилась к Бенджамину. Он стоял у подножия арены, всё ещё держа в руке золотистый кристалл, который уже начинал угасать, исполнив свою роль. Завидев меня, он раскинул руки, и я повисла у него на шее, не обращая внимания на то, что вокруг толпятся люди. Его руки сомкнулись вокруг моей талии, и на мгновение весь мир сузился до этого объятия. — Я так боялась за тебя, — прошептала я куда-то в его плечо. — Я знаю, — ответил он, гладя меня по волосам. — Но всё обошлось. Я отстранилась и внимательно осмотрела его лицо, осторожно касаясь пальцами царапины на щеке. — Что это? Тебя там кто-то атаковал? — Колючки, — усмехнулся он. — Обходной путь был не самым дружелюбным. Но я справился. Краем глаза я заметила, как Андрос, всё ещё тяжело дыша, принимает поздравления от Астрид. Она стояла перед ним, её светлые волосы растрепались на ветру, а на щеках горел румянец. Она не обнимала его, не бросалась на шею. Просто стояла и говорила что-то, глядя ему прямо в глаза, и её голос был тихим и серьёзным. Андрос слушал. А потом вдруг улыбнулся, не своей обычной самодовольной улыбкой, а какой-то другой, более мягкой. И взял её за руку. При всех. Астрид не отдёрнула ладонь. Я отвернулась, пряча улыбку. Всё шло так, как должно было идти. Вильгельм всё ещё сидел на земле. Он ни с кем не говорил. Его товарищи по Дурмстрангу стояли неподалёку, перешёптываясь, но никто не решался подойти. Я вспомнила, как после первого испытания он уходил один, понуро опустив голову. И сейчас, когда он победил, он снова был один. Я поколебалась мгновение, а потом отпустила руку Бенджамина. Он понял меня без слов. Андрос, глядя на него, последовал его примеру, отпуская руку товарища. — Поздравляю, — сказал Бенджамин, останавливаясь в двух шагах. Его голос прозвучал тихо, но он услышал. Поднял голову. Его глаза были серыми, как мартовское небо, и в них застыла такая глубокая, безысходная усталость, что у меня перехватило дыхание. — Ты прошел испытание первым. Это впечатляет. — Охотно подхватил Андрос, делая еще один шаг, чтобы понравиться с Бенджамином. Он ничего не ответил. Только кивнул и снова опустил голову. Они не стали настаивать. Бен только хлопнул его по плечу и они с Андросом отошли в сторону. Когда они вернулись к нам с Астрид, неловко переглядывавшимся, Бен просто обнял меня за плечи и повёл прочь с арены. В коридоре, ведущем к нашему крылу, я заметила две фигуры. Северус и Беа стояли у окна и разговаривали. Вернее, говорила в основном Беа, а Северус стоял и слушал, и на его лице не было привычной саркастичной маски. Только спокойное внимание. Мы с Бенджамином переглянулись. Он приподнял бровь, но промолчал. Я тоже ничего не сказала. Но они, повернув головы к нам, поспешили поскорее, чтобы поздравить Бенджамина лично. Вчетвером, мы поспешили в одно из мест, где можно было собраться небольшой группой и провести какое-то время в тишине. Это, конечно, после того как мы сопроводили Бенджамина в лазарет для обработки ран. В библиотеке, где мы удобно расселись вчетвером в уютном читальный зале, я поняла что на моей душе внезапно стало как-то легко. Я весело улыбалась, когда Северус называл Бена излюбленным прозвищем, а мы с Беа хихикали.