Шанс на счастье

Под торжествующие возгласы студентов Шармбаттона, которые праздновали победу в первом соревновании турнира, я поднялась вместе со всеми «своими». Трибуны гудели, как растревоженный улей. Сине-золотые шарфы взлетали в воздух, кто-то выкрикивал имя Бенджамина, кто-то затянул факультетский гимн, и голоса, сливаясь в единый торжествующий хор, отражались от каменных стен и уносились куда-то в серое, низкое небо. В этом гаме было что-то почти оглушительное, но я не затыкала уши. Я впитывала этот шум, как губка, потому что где-то там, в самом его центре, стоял Бенджамин, и я знала, что он сейчас улыбается. Улыбается мне, даже если не видит. Но праздник это одно, а долг другое. Я принадлежала Хогвартсу. И сейчас мой долг был поддержать Андроса, пришедшего вторым. Второе место — это не поражение. Это почти победа. И он заслуживал, чтобы его встречали с гордо поднятой головой, а не с кислыми минами. Я поднялась вместе с остальными, Астрид уже бежала вперёд, перепрыгивая через лужи, Элиза семенила следом, бережно подбирая полы мантии, и направилась к арене. Осматриваясь по сторонам, мой взгляд случайно остановился на дурмстранговце. Том самом, широкоплечем, приземистом, чьё имя я так и не удосужилась запомнить. Он стоял в стороне от всех, у самого края поля, и смотрел на трибуны, которые стремительно пустели. Его лицо было неподвижным, как маска, но в опущенных плечах, в том, как он сжимал в кулаке свою пешку, ту самую, что так и не дошла до портала, читалось что-то такое, отчего у меня вдруг сжалось сердце. Никто не подходил к нему. Никто не хлопал по плечу, не кричал ободряющих слов, не предлагал разделить славу хотя бы третьего места. Он был один. Совершенно один в этой толпе. Я вздохнула, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный узел, и продолжила путь. Андрос ждал нас у входа на арену. И, надо отдать ему должное, выглядел он как человек, который только что одержал оглушительную победу. Завидев нашу группу, он раскинул руки в приветственном жесте: широко, открыто, по-хозяйски, и его лицо озарилось той самой самодовольной улыбкой, которая так бесила Астрид и так восхищала остальных. Казалось, второе место нисколько его не заботило. Он был уверен в себе, так уверен, словно уже выиграл весь Турнир, а не только занял второе место на первом испытании. Астрид накинулась первой. Её холодная маска дала трещину и сквозь неё пробилось что-то живое, тёплое, почти лихорадочное. Она щебетала что-то поддерживающее, её голос звенел, как колокольчик, а руки то и дело касались его плеча, рукава, мантии словно она не могла поверить, что он стоит перед ней, целый и невредимый. Я смотрела на неё и думала: когда она успела так привязаться к нему? Когда этот холодный, колючий нордический цветок успел оттаять настолько, что теперь, не стесняясь никого вокруг, почти висит у него на шее? Остальные наперебой поздравляли кто-то хлопал Андроса по спине, кто-то выкрикивал что-то про «следующий раз», кто-то смеялся. Они давали ему шанс купаться в славе, и он принимал это с лёгкостью человека, который знает: слава принадлежит ему по праву. Мы с Северусом молча стояли в стороне. Я, потому что не знала, какие чувства испытываю, наблюдая за ними. Радость? Гордость за факультет? Зависть к Астрид, которая могла так открыто выражать свои эмоции? Или просто усталость, скопившуюся за этот бесконечно длинный день? В горле першило, глаза слипались, и единственное, чего мне сейчас хотелось, это закрыться в своей комнате, упасть на кровать и не шевелиться до завтрашнего утра. Но правила приличия требовали моего присутствия. И я стояла. Прямая спина. Вежливая полуулыбка. Маска. Северус, стоявший рядом, был так же молчалив. Его лицо было непроницаемо, но я заметила, как он время от времени хмурится, глядя на Андроса то ли с одобрением, то ли с раздражением, разобрать было невозможно. Мне хотелось спросить, о чём он думает, но я не стала. Между нами и так было слишком много невысказанных слов, и добавлять новые я не хотела. Дождь стал накрапывать. Сначала редкие, почти невесомые капли, которые можно было списать на туман или дыхание сырого воздуха. Но очень быстро они превратились в мелкую, противную морось, которая забиралась за шиворот и оседала на ресницах холодной испариной. Я подняла голову к небу серому, низкому, совершенно беспросветному, и тяжело вздохнула. Дурмстранг встретил нас дождём в первый день, и дождём же провожал первое испытание. Словно сама природа напоминала, что мы здесь чужаки. Как бы ни хотелось задержаться, пришлось медленно идти в сторону принимающей школы. Колонна студентов вытянулась вдоль раскисшей тропы, ведущей от арены к главным воротам. Мы с Северусом замыкали стройную процессию, отставая на несколько шагов. Я плотнее куталась в мантию, но толстая шерсть уже пропиталась влагой и неприятно липла к шее. Под ногами хлюпала грязь тяжёлая, вязкая, которая норовила стянуть туфлю с каждым новым шагом. Я уже пятую минуту перебирала в голове очищающие заклинания, подходящие для подобного случая, и мысленно корила себя за то, что не захватила перчатки. Из размышлений о заклятии меня вырвал Северус. Он резко, почти грубо потянул меня за рукав сильно, так, что я покачнулась и едва не выронила палочку, которую машинально крутила в пальцах. Его хватка была стальной, и я, не удержав равновесия, сделала шаг в сторону. И только тогда увидела то, что он заметил на долю секунды раньше меня. Колонна. Каменная, массивная, выступающая из стены ровно на высоте моего лба. Если бы не его реакция, я бы впечаталась в неё лицом и тогда ни о каком продолжении Турнира, ни о каких встречах с Бенджамином не было бы и речи. Только боль, кровь и позор перед всей делегацией. Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь, словно пытаясь наверстать упущенное. Холодный камень был так близко, что я могла разглядеть каждую трещинку, каждый выступ. С меня слетела вся сонливость и рассеянность, смытая волной запоздалого страха. Я медленно повернулась к Северусу, который всё ещё держал меня за рукав, и встретилась с ним взглядом. — Аккуратнее, — фыркнул Северус, продолжая тянуть меня за рукав. Его пальцы всё ещё сжимали ткань моей мантии крепко, почти до боли, хотя опасность уже миновала. Казалось, он забыл о том, что пора бы меня отпустить. Или не хотел отпускать. — Спасибо, — неловко потёрла я лоб, который чудом миновал удара. Кожа всё ещё зудела от фантомного предчувствия столкновения, и я мысленно отругала себя за рассеянность. — И как ты плясала во Франции? — Северус наконец отпустил мой рукав, но его голос всё ещё звенел от едва сдерживаемого раздражения. — Наверняка своему денди все ноги отдавила. Саркастичная ухмылка искривилась на его бледном лице тонкая, как лезвие ножа. Но я слишком хорошо его знала, чтобы купиться на эту маску. За ухмылкой пряталось что-то другое. Что-то горькое, тщательно спрятанное, но всё равно проступающее сквозь трещины в его броне. — В Шармбаттоне, между прочим, танцам учат с первого курса, — парировала я, вздёргивая подбородок с наигранной гордостью. — Так что ноги твоего драгоценного денди в полной сохранности. Северус только хмыкнул. Не поверил, конечно. Но продолжать колкость не стал. И на том спасибо. Мы вошли в холодные коридоры Дурмстранга, и сырой воздух замка тут же окутал нас, пробираясь под мантию липкими щупальцами. Здесь, внутри, было немногим теплее, чем снаружи, но хотя бы дождь не хлестал по лицу. Я вытянула из рукава палочку, прищурилась, оценивая масштаб бедствия, и направила острый кончик на носы ботинок друга. Тихое, почти неслышное заклинание и грязь исчезла, оставив после себя лишь влажный блеск на поношенной коже. Самодовольно улыбнувшись, я провернула тот же трюк со своими туфлями. Магия послушно стекла с кончика палочки, и через мгновение моя обувь сияла чистотой, словно я не шлёпала только что по раскисшей грязи, а прогуливалась по паркету бального зала. — Готово, — я вздёрнула подбородок, ожидая, что он хотя бы сейчас оценит мои старания. Северус усмехнулся на этот раз почти тепло, без привычной колкости, и благодарно кивнул. Его плечи чуть расслабились, и на мгновение передо мной оказался не тот колючий, вечно всем недовольный юноша, которым он стал в последние годы, а прежний Северус. Тот самый мальчик, который когда-то ждал меня на скамейке у школы и смущённо прятал взгляд. Мы продолжили путь в тишине. Несколько минут ничего не нарушало покоя, кроме звука наших шагов, отражающихся от каменных стен, да отдалённого эха голосов где-то впереди остальные студенты Хогвартса уже поднимались по лестнице в отведённое нам крыло. Я шла и думала о том, что этот вечер ещё не закончен. — Поразительная страна, — недовольно буркнул Северус, поднимаясь по лестнице. Его голос звучал глухо, почти устало. — Рождество на носу, а снегом и не пахнет. Дождь, грязь, туман — и это они называют зимой. Я мечтательно улыбнулась, расправляя плечи. Перед глазами на мгновение встали пиренейские горы, белоснежные пики, сияющие под зимним солнцем, и залитые светом коридоры Шармбаттона, где никогда не было ни сырости, ни холода. — В Шармбаттоне вообще нет снега, — парировала я, и мой голос прозвучал мягче, чем я хотела. Слишком много тёплых воспоминаний было связано с этим местом. — Там зачарованное небо. Вечная весна. Северус вздохнул. Тяжело, протяжно, словно я только что сказала что-то, что подтвердило его худшие опасения. Его лицо на мгновение омрачилось, и я вдруг поняла: он думает не о погоде. Он думает о том, что для меня Франция стала домом. А он остался там, в прошлом, в промозглом Кокуорте, на детской площадке, где мы когда-то играли в пиратов. Я расплылась в игривой улыбке и легонько подтолкнула его локтем. — Ну что, ты готов к святочному балу? Вопрос был простой, почти невинный, но я заметила, как он дёрнулся. Едва заметно. Совсем чуть-чуть. Его плечи напряглись, а пальцы, до этого спокойно лежавшие на перилах, сжались в кулак. Он не смотрел на меня. Смотрел куда-то вперёд, в темноту лестничного пролёта. Я не поняла. Вернее, не хотела понимать. Я убедила себя, что ему просто не нравятся балы и правда, что ему там делать, в этой толпе разряженных студентов? Он всегда был одиночкой. Всегда предпочитал книги компаниям. И этот бал был для него очередной неприятной обязанностью, не более. — Ещё чего, — буркнул он почти обиженно, отворачиваясь. Его голос прозвучал глухо, словно из-за закрытой двери. Я тихо рассмеялась легко и беззаботно, как смеялась в детстве, когда он изображал великого мага, — и ускорила шаг. До комнат оставалось совсем немного. Северус отстал на полшага. Этого было достаточно, чтобы я не видела, как его лицо исказилось на долю секунды, не больше, прежде чем он натянул привычную маску безразличия. Он смотрел мне в спину, и в его тёмных глазах плескалось что-то, чему он сам не мог подобрать названия. А потом он одёрнул себя, расправил плечи и зашагал следом. Как всегда. На полшага позади. Вечером, сидя за ужином в грандиозном зале Дурмстранга, я наконец позволила себе выдохнуть. День, начавшийся с предрассветной тревоги и продолжившийся оглушительным напряжением первого испытания, медленно скатывался к своему завершению тёплому, сытому, почти уютному. Высокие своды зала, подсвеченные сотнями свечей, плавающих в воздухе, отражали гул голосов, и этот гул был не враждебным, не чужим, а каким-то по-своему родным. Студенты трёх школ, ещё утром готовые перегрызть друг другу глотки за лишний балл, теперь сидели бок о бок, смеялись, обменивались историями и хвастались друг перед другом подвигами своих чемпионов. Я смеялась. Смеялась над остроумной шуткой Астрид она, оказывается, умела шутить, хотя раньше я считала её неспособной на что-либо, кроме ледяного презрения. Смеялась над Элизой, которая, раскрасневшись, рассказывала, как едва не свалилась с трибуны, когда Андроса чуть не сбил Король. Смеялась до слёз, и чувствовала, как напряжение последних недель отпускает меня, словно туго затянутый корсет наконец расшнуровали. Здесь, в делегации, было весело. Я несколько влилась в коллектив, может быть, потому что общее дело сплотило нас лучше любых разговоров по душам. Ещё вчера я чувствовала себя чужой среди этих людей. Ещё вчера они казались мне стаей, которая никогда не примет чужака. Но сегодня, после того как мы вместе переживали за Андроса, вместе мёрзли на трибунах и вместе пробирались к замку под дождём, что-то изменилось. Я всё ещё не причисляла себя к учащимся Хогвартса в глубине души я навсегда останусь студенткой Шармбаттона, воспитанной на этикете и колдографиях, но я больше не была белой вороной. Я была частью чего-то большего, чем я сама. Проходящие мимо студенты Шармбаттона здоровались со мной кто-то кивал сдержанно, кто-то махал рукой, а кто-то даже останавливался, чтобы переброситься парой фраз. Моё сердце каждый раз ёкало, когда я видела знакомые лица. Знакомые и друзья с моего старого факультета, с которыми мы вместе учились и вместе росли на протяжении нескольких лет, улыбались мне так, будто я никуда не уезжала. Будто я всё ещё была одной из них. Я отвечала им тем же махала рукой, посылала воздушные поцелуи, смеялась над их шутками. И на мгновение мне показалось, что я вернулась домой. Но это был не мой дом. Мой дом ждал меня где-то во Франции в уютной просторной квартире бабушки и дедушки на Елисейских полях. А здесь, в Дурмстранге, я была гостьей. Желанной, но всё же гостьей. Внезапно гул голосов начал стихать. Сначала неуверенно, словно кто-то прикрутил громкость на невидимом приёмнике, потом всё быстрее, пока над залом не повисла та особенная, звенящая тишина, которая предшествует важному объявлению. Директора трёх школ вышли в центр зала. Дамблдор в своей неизменной мантии с золотыми звёздами, которые, казалось, подмигивали в свете свечей и остальные. Они объявили о предстоящем мероприятии, которого ждали все. Святочный бал. По залу прокатился вздох: единый, коллективный, полный предвкушения. А потом тишина взорвалась. Девушки разделились на группы с той скоростью, на которую способны только взволнованные барышни, обсуждающие наряды. Астрид, Элиза и ещё пара слизеринок тут же сдвинули головы, зашептались, захихикали. Я слышала обрывки фраз: «…только не розовое, умоляю…», «…а говорят, в Париже сейчас модны…», «…ты видела, какие серьги были на мадам Максим?». Их голоса сливались в единый возбуждённый гомон, и я невольно улыбнулась. В такие моменты все девушки одинаковы неважно, магглы они или волшебницы, англичанки или француженки. Я тоже включилась в разговор, но больше для виду. Мне нравилось слушать их щебетание, нравилось чувствовать себя частью этой девичьей стайки, нравилось давать советы по поводу фасонов и украшений. Как и обещала ранее, я мельком представила девочкам пару парней из Шармбаттона симпатичных, обходительных, с прекрасными манерами. Элиза тут же загорелась, Астрид лишь снисходительно хмыкнула, но в её глазах мелькнул интерес. Она, конечно, всем своим видом показывала, что её сердце занято, но я-то видела: ей приятно. О своей паре я не говорила. Да и всем присутствующим, впрочем, и так было понятно, с кем я буду танцевать на балу. Мой взгляд рассеянно скользнул по залу. Я выискивала одно-единственное лицо среди сотен чужих и не находила. Бенджамин, должно быть, всё ещё был на встрече с директором, или с командой, или с журналистами, на победителей всегда сваливается куча обязанностей. Я вздохнула и уже собиралась вернуться к разговору, как вдруг моё внимание привлекла совсем другая картина. Северус. Он сидел не один. Его увлёк в разговор Андрос наш чемпион, который после сегодняшнего испытания, казалось, излучал уверенность в промышленных масштабах. Рядом с ним сидели ещё несколько парней, и я с удивлением узнала среди них слизеринцев и даже одного когтевранца, с которым Северус, кажется, когда-то вместе ходил на зельеварение. Они говорили о чём-то оживлённо точнее, говорил в основном Андрос, размахивая руками, а Северус слушал. Но это было не то вежливое, отстранённое слушание, которым он обычно одаривал окружающих. Он слушал с интересом. Более того он отвечал. Я приятно удивилась. Северус всегда был одиночкой. Не потому, что не мог поддерживать разговор, он был умнее большинства наших сверстников, начитаннее, остроумнее. Но он словно воздвиг вокруг себя стену, через которую мало кто мог пробиться. Я была одним из немногих исключений, возможно, единственным. И видеть, как он сейчас сидит в компании, как его лицо — впервые за долгое время не искажено саркастичной гримасой, а расслаблено и почти спокойно, было… странно. И приятно. Он заслуживал этого. Заслуживал, чтобы кто-то, кроме меня, увидел в нём не угрюмого зануду, а человека. Умного. Интересного. Достойного. Я улыбнулась и отвернулась, чтобы он не заметил моего взгляда. Не хотелось смущать его своим вниманием, да и, честно говоря, не хотелось, чтобы он подумал, будто я слежу за ним. Я просто была рада. За него. За то, что он, кажется, начинал находить своё место в этом мире даже без моей помощи. И от этой мысли на душе становилось легко и спокойно. А за окнами Дурмстранга, за его толстыми каменными стенами, всё так же моросил дождь. До Рождества оставалось совсем немного. И, кажется, оно обещало быть счастливым. Внезапно, Бенджамин возник перед нашим столом. Он был одет в белое, как и всегда, с той самой безупречной небрежностью, которая даётся только тем, кто родился и вырос среди шёлка и бархата. Белоснежная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, светлый жилет, оттеняющий его рыжие волосы, и форменная мантия Шармбаттона, небрежно наброшенная на плечи, словно он только что вышел из бальной залы, а не с поля боя. За его спиной стояли наши друзья его вечная свита, товарищи по игре в квиддич, которые, казалось, были неотделимы от него, как планеты от звезды. Среди них я заметила Беа она поймала мой взгляд и едва заметно подмигнула. Я вздрогнула, когда всё вокруг затихло. Не просто затихло — затаило дыхание. Студенты Хогвартса, только что увлечённо обсуждавшие платья и пары, разом смолкли. Слизеринки за моей спиной перестали шептаться. Даже Андрос, который до этого что-то втолковывал Северусу, осёкся на полуслове. Все взгляды, как намагниченные, обратились к Бенджамину. И он, надо отдать ему должное, принимал это внимание с лёгкостью человека, который родился в лучах софитов. Впрочем, он любил внимание. Он умело манипулировал им так, как другие манипулируют заклинаниями. И я даже знала, от кого конкретно он получил эту черту. Эрмина, его мать, была точно такой же: стоило ей войти в комнату, и все разговоры стихали, а головы поворачивались в её сторону, словно подсолнухи к солнцу. Бенджамин унаследовал от неё не только рыжину и острые скулы, но и эту необъяснимую, почти магическую ауру притяжения. Он очаровательно улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени, и поклонился. Не просто кивнул, не просто склонил голову в вежливом полупоклоне, а поклонился по всем правилам этикета: одна рука за спину, другая к сердцу, спина прямая, движение, отточенное до совершенства. — Моя леди. Его голос прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали все. Он протянул мне руку открытой ладонью вверх, как рыцарь, приглашающий даму на танец. Я с замиранием сердца взглянула на него, продолжая сидеть на стуле. Мои пальцы, до этого спокойно лежавшие на коленях, дрогнули. Краем глаза я заметила, как у Северуса закатились глаза. Почти физически ощутила это его молчаливое, полное сарказма «ну конечно». Он сидел чуть поодаль, но я знала: он видит всё. Видит, как Бенджамин склоняется передо мной. Видит, с каким обожанием я смотрю на него в ответ. И он считал всё это театральщиной. Дешёвым спектаклем, разыгранным на публику. Я знала это так же точно, как знала, что за окном моросит дождь. Достойна быть любимой. Достойна, чтобы ради меня кланялись при всём честном народе. И я не собиралась отказываться от этого только потому, что кому-то это казалось чрезмерным. — Позволите ли вы, — произнёс Бенджамин, и его голос прозвучал мягко и торжественно одновременно, — мне быть вашей парой на святочном балу? В зале стало так тихо, что я слышала, как потрескивают свечи под потолком. Кто-то сзади тихо ахнул. Элиза, кажется. Или Астрид. Я не оборачивалась. Я смотрела только на него на его рыжие волосы, в которых отражался свет сотен свечей, на его голубые глаза, которые сейчас смотрели на меня с такой нежностью, что перехватывало дыхание, на его протянутую руку, которая ждала моего ответа. Я поднялась. Медленно, плавно, как учила бабушка. Не дёрнулась, не вскочила, не бросилась ему на шею, хотя именно этого мне сейчас хотелось больше всего. Вложила свою ладонь в его она была горячей, сухой, надёжной, и почувствовала, как его пальцы мягко сомкнулись вокруг моих. — Да, — сказала я просто, и это короткое слово прозвучало громче любых речей. Где-то за спиной раздались аплодисменты. Кажется, это были шармбаттонцы. Кажется, кто-то даже присвистнул. Я не оборачивалась. Я смотрела только на Бенджамина, а он смотрел на меня. И его улыбка, та самая очаровательная улыбка, которой он манипулировал толпами, сейчас была адресована только мне одной. Северус молчал. Я чувствовала его взгляд тяжёлый, пристальный, но не поворачивалась. Не могла. Не хотела. И в глубине души знала, что он меня понимает. Возможно, даже прощает. А возможно, и нет. Но это уже не имело значения. Потому что сейчас, в этот самый момент, у меня было всё, о чём я когда-либо мечтала. Дни в подготовке к святочному балу проходили в бурной, какой-то лихорадочной суете, которая захватила всех без исключения. Утром и днём мы учились долго, очень тяжело, до рези в глазах и тупой, ноющей боли в висках. Местные учителя не жалели никого: ни чемпионов, ни группу поддержки, ни даже случайно забредших на уроки студентов других школ. Профессор Дурмстранга, сухой, желчный старик с крючковатым носом, гонял нас по защитным заклинаниям до седьмого пота, а его коллега по трансфигурации, молчаливая женщина с ледяным взглядом, не принимала работы, если на них было хоть малейшее пятнышко. Поблажек не давали никому ни чужакам, ни своим. Мы, впрочем, были слишком заняты другими вещами, чтобы всерьёз переживать из-за академических неудач. Платья. Туфли. Танцы. Вот что занимало умы всех без исключения девушек нашей делегации и, подозреваю, не только нашей. Коридоры Дурмстранга наполнились шуршанием тканей, которые приносили из багажа, и звоном фурнитуры. Девушки то и дело собирались в чьей-нибудь комнате, чтобы обсудить фасоны, сравнить украшения и обменяться лентами для волос. В воздухе витал запах духов тяжёлых, цветочных, немного приторных, и этот запах, смешиваясь с извечной сыростью каменных стен, создавал странную, почти галлюциногенную атмосферу предпраздничного безумия. Мы с Астрид и это была целиком её идея, потому что я бы ни за что не додумалась до такого сама, даже провели небольшой урок для тех, кто чувствовал себя особенно неуверенно на танцполе. Астрид, как выяснилось, несколько лет занималась бальными танцами и двигалась с той хищной, отточенной грацией, которая заставляла окружающих замолкать и смотреть. Я же просто помнила базовые па из уроков этикета в Шармбаттоне там нас учили танцевать с той же неумолимой строгостью, с какой учили держать спину и правильно склонять голову при поклоне и бесчисленные движения пар на балах куда меня приводили бабушка и дедушка. Мы расставили стулья в одном из пустующих залов на верхнем этаже, который удалось отвоевать у вездесущих дурмстранговцев, и принялись за дело. Астрид показывала шаги сначала медленно, потом в темпе, напевая мелодию вальса себе под нос. Девушки повторяли, сбивались, путались в юбках, наступали друг другу на ноги. Кто-то отчаянно краснел, кто-то нервно хихикал, кто-то ворчал, что «у меня никогда не получится», но никто не ушёл. Потому что всем абсолютно всем хотелось быть красивыми в этот единственный вечер. Даже Лили. Я заметила её не сразу. Она стояла в дверях зала, прислонившись плечом к косяку, и наблюдала за нашей тренировкой с тем самым заинтересованным, но отстранённым выражением лица, которое она выработала за последние годы. Её рыжие волосы были забраны в небрежный пучок, на щеках горел лёгкий румянец, а в глазах читалось что-то странное смесь любопытства и нежелания быть замеченной. Она не заходила внутрь, не просила научить, не участвовала в общем гомоне. Просто стояла и смотрела. А потом, ближе к вечеру, я случайно застала её в туалете. Она думала, что там никого нет. Стояла перед зеркалом, вытянувшись в струнку, и отрабатывала па. Раз-два-три, раз-два-три её губы беззвучно отсчитывали ритм, а ноги скользили по каменному полу в неуверенном, но старательном вальсе. Её лицо в зеркале было сосредоточенным, почти сердитым как у человека, который привык всё схватывать на лету и бесится от того, что сейчас у него не получается. Я не стала заходить. Не стала выдавать своего присутствия. Просто отступила назад, в тень коридора, и тихо ушла. Потому что знала: если бы Лили заметила меня, она бы тут же замкнулась, натянула свою привычную маску холодного превосходства и перестала бы танцевать. А танцевала она, надо признать, неплохо. Просто не хотела, чтобы кто-то об этом знал. А по вечерам, когда суета утихала и коридоры пустели, мы с Северусом ходили в библиотеку. Это стало нашим ритуалом почти таким же привычным, как когда-то в Кокукорте, где мы сидели в его пустом доме и обсуждали магию. Дурмстрангская библиотека была огромной, мрачной, но в этой мрачности было что-то своё, какое-то суровое величие. Высокие стеллажи уходили в темноту, теряясь где-то под сводчатым потолком, факелы бросали дрожащие тени на корешки древних фолиантов, и воздух пах старой кожей, воском и чем-то терпким то ли засушенными травами, то ли самим временем. Мы изучали проклятия. Не те, что проходили на уроках защиты от тёмных искусств, безобидные, выхолощенные, одобренные министерством, а настоящие. Древние. Тёмные. Те, о которых в Хогвартсе даже не упоминали, чтобы не будоражить умы впечатлительных студентов. Северус, со своим талантом выискивать редкие тексты, находил книги, о существовании которых я даже не подозревала. Он читал на староанглийском, на латыни, на каких-то рунических наречиях, которые мне приходилось разбирать по слогам, сверяясь со словарём. Мы искали способ снять проклятие бренности. И чем дальше мы продвигались в нашем исследовании, тем мрачнее становилось у меня на душе. В одной книге говорилось, что дементоры это не порождения тьмы, а искажённые человеческие души, обречённые на вечный голод. В другой что проклятие бренности необратимо, и все попытки снять его заканчивались лишь отсрочкой неизбежного. В третьей что единственный способ освободить душу проклятого это применить к нему Патронуса в момент полного превращения. Но что это значило? Убить? Освободить? Авторы расходились во мнениях, и от этого становилось только тяжелее. Я видела это по тому, как Бенджамин всё чаще хмурился, глядя на письма от отца. По тому, как сам Бенджамин, обычно такой лёгкий и беспечный, иногда замирал на полуслове, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом. Он не знал. Он догадывался, что с матерью что-то не так, но не знал всей правды. И я не могла ему рассказать. Я дала слово. Поэтому я сидела в библиотеке до полуночи, склонившись над очередным фолиантом, пока глаза не начинали слипаться, а буквы не расплывались перед глазами. Северус сидел рядом неизменно рядом, и его присутствие было единственным, что не давало мне сорваться в отчаяние. Он не задавал лишних вопросов. Не говорил пустых ободряющих слов. Просто переворачивал страницы, делал пометки на пергаменте и время от времени пододвигал ко мне кружку с чаем, которую каким-то непостижимым образом умудрялся добывать даже в этом суровом замке. И в эти моменты, в этой тишине, нарушаемой только шорохом страниц и потрескиванием факелов, я думала о многом. О том, как странно переплелись наши судьбы. О том, что мальчик, с которым я когда-то играла в пиратов на детской площадке, теперь помогает мне искать способ спасти мать моего возлюбленного. О том, что жизнь никогда не бывает простой и однозначной. И о том, что до святочного бала осталось всего несколько дней. А я всё ещё не решила, как уложить волосы. Платье мне прислала бабушка, они с дедушкой написали трогательное письмо, в котором они поздравляли меня с рождеством и желали мне лучшего времени в жизни. Я растрогалась, читая письмо, а потом, открыв коробку, не смогла сдержать всхлипа, увидев легкое, серебристое платье на тонких бретелях и черными вставками на кружевном корсете. Я вздохнула, проведя руками по шелковой пышной юбке, осмотрела выточки и простые, полупрозрачные черные перчатки. Платье выглядело превосходным. Внезапно, в моем поле зрения появилась Лили, она тоже держала письмо в руках. — Мама и папа передали тебе поздравление с Рождеством. — Кивнула она и развернулась, чтобы пойти готовиться. Я даже не успела поблагодарить ее. Я осталась стоять с конвертом в одной руке и шёлковой юбкой в другой, чувствуя странную смесь эмоций. Родители всё-таки вспомнили обо мне. Или это была просто дань приличию, формальность, которую они соблюдали, чтобы не уронить лицо перед другими? Я не знала. И, если честно, не хотела сейчас об этом думать. Вокруг царил весёлый, звонкий девчачий смех. Астрид, сидя на кровати с ногами, оживлённо обсуждала с Элизой, как лучше уложить волосы «только не локоны, умоляю, это прошлый век». Две слизеринки, чьих имён я так и не запомнила, спорили, кому достанется последняя заколка. Кто-то напевал святочный гимн, кто-то в ужасе ахал, обнаружив пятно на подоле, кто-то уже начинал одеваться и требовал, чтобы все отвернулись. В женской части общежития царил хаос. Но это был счастливый хаос. Предпраздничный. Тот самый, который случается только раз в году и который невозможно ни воссоздать искусственно, ни подделать. Все радовались. Все шутили. Все были едины в своём волнении перед самым важным вечером зимы. Я улыбнулась, прижимая платье к груди, и позволила себе на несколько мгновений забыть обо всём. О проклятии, которое мы с Северусом безуспешно искали способ снять. О Лили, которая так и не стала мне сестрой. О родителях, которые прислали поздравление. Обо всём том, что ждало меня за пределами этого вечера. Сейчас имело значение только одно: бал. И серебристое платье, которое бабушка выбрала для меня. И Бенджамин, который будет ждать меня в зале. Когда я наконец оделась и привела в порядок волосы, то замерла перед зеркалом. Не из тщеславия, а из какого-то странного, почти исследовательского любопытства. Я придирчиво осмотрела себя: каждый изгиб, каждую складку ткани, каждую выбившуюся прядь. И заранее восхитилась сама собой. Это было непривычно. Ново. Почти пугающе. Я никогда не считала себя красавицей. С самого детства, я знала: я не Лили. Не та девочка, которой восхищаются, которую хотят нарисовать, которой посвящают стихи. Высокая и худая даже слишком, до угловатости, с резковатыми чертами лица, доставшимися мне от отца, и бледной кожей, которая не брала загар, а только розовела на солнце. Никаких ярко выраженных форм, никакой плавной женственности, которой так легко и естественно обладала моя сестра. Я была похожа на подростка-тростинку, который ещё не определился, кем ему быть. Но сейчас, с наступлением шестнадцатилетия, я наконец заметила то, чего так долго ждала. Возрастное преображение тихое, почти незаметное, подкравшееся на цыпочках, всё-таки случилось. Необходимые округлости появились в нужных местах, смягчив мою мальчишескую фигуру. Талия, которую бабушка всегда называла «осиной», стала ещё тоньше, но теперь это смотрелось не болезненно, а изящно. Плечи, когда-то торчавшие острыми углами, обрели плавность. И даже лицо моё вечно бледное, острое лицо словно смягчилось, оформилось, нашло свой баланс. Теперь меня вполне можно было назвать интересной. Не красавицей, нет, до красавицы мне всё ещё было далеко. Но интересной. Той, на которую оборачиваются не потому, что она ослепительно хороша, а потому, что в ней есть что-то цепляющее. Что-то, что нельзя определить, одним словом. И я была этим довольна. Даже больше, чем довольна. Я поправила платиновые волосы свои, родные, доставшиеся от отца и бабушки Эннвелл, которые сегодня решила забрать в высокий хвост. Несколько прядей я выпустила у висков, чтобы смягчить линию скул. Концы завила мягкими волнами, которые падали на плечи и щекотали кожу сквозь тонкие бретели платья. Серебристый шёлк холодил тело, а чёрные кружева корсета заманчиво темнели на фоне бледной кожи ровно настолько, чтобы не выглядеть вызывающе, но достаточно, чтобы притягивать взгляд. Я улыбнулась своему отражению. Отражение улыбнулось мне в ответ. Настоящей. Живой. Той Петунией Эванс, которой я всегда хотела быть, но которой никогда не позволяла себе стать. Позади меня продолжалась предпраздничная суета: девушки щебетали, звенели заколками, обменивались духами и советами. Но я не слышала их. Я смотрела на женщину в зеркале, которая смотрела на меня, и думала о том, что этот вечер мой. Что бы ни случилось дальше, какие бы тайны ни ждали меня за порогом этого зала, сейчас, в это мгновение, я была счастлива. Где-то внизу уже начинали собираться гости. Оркестр настраивал инструменты. Бенджамин, должно быть, уже ждал меня. А я стояла перед зеркалом и не могла отвести от себя глаз не из самолюбования, а из тихого, почти благоговейного удивления перед тем, какой я стала. Я глубоко вздохнула, поправила чёрные полупрозрачные перчатки, проверила, не сбились ли шпильки в волосах, и шагнула к двери. Пора была спускаться. У входа в наше крыло стоял Бенджамин. Сердце пропустило удар, когда я увидела его в безупречно-белом костюме, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, что была свойственна только ему. Белоснежный сюртук, расшитый серебряной нитью по воротнику и манжетам. Светлый жилет, подчёркивающий разворот плеч. Брюки, отглаженные до острых стрелок. Он был похож на принца из сказки. Рядом с ним стояла Беа в ярко-алом платье, которое кричало о её присутствии громче любых слов, и Северус. Я удивлённо моргнула. Северус был в костюме. Не в повседневной мантии, не в потрёпанной школьной форме, а в настоящем, приличном костюме. Чёрный сюртук, явно с чужого плеча, но почти идеально подогнанный. Белая рубашка с высоким воротником. Даже волосы, обычно сальными прядями падавшие на лицо, были вымыты и кое-как приглажены. Я не до конца поняла, откуда у него этот костюм. Может быть, Андрос одолжил? Или бабушка, которая всегда питала к Северусу странную, почти материнскую симпатию, прислала его вместе с платьем для меня? Или он сам, втайне от всех, скопил денег с и приобрёл его? Я не знала, но была благодарна кому бы то ни было. Бенджамин улыбнулся. Вежливо, мальчишески, широко. Так, как умел только он: словно весь мир был создан исключительно для этого момента и для этой улыбки. Ступил на одну ступень, чтобы подать мне руку, и я, не колеблясь, вложила свою ладонь в его. — Ты великолепна, — прошептал он, когда мы спускались по лестнице. Его дыхание коснулось моего уха, и по спине пробежали мурашки. — Серьёзно. Я знал, что ты будешь красивой. Но такого… такого я не ожидал. — Ты тоже ничего, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё дрожало от волнения. — Где взял костюм? — Семейная реликвия, — он подмигнул. — Отец в нём танцевал с мамой на их первом святочном балу. Говорит, что именно в этом костюме сделал ей предложение. Я рассмеялась, представляя сурового Жерара де Сервьера, танцующего с Эрминой. Интересно, был ли он тогда таким же строгим, или всё-таки улыбался? Участники турнира должны были открывать бал, а потому, когда мы добрались до грандиозного зала, Бенджамин повернулся ко мне и, галантно поцеловав кончики моих пальцев, оставил Беа и Северуса позади. Те исчезли где-то в толпе я проводила их взглядом и заметила, как Беа что-то говорит Северусу, а тот, вопреки ожиданиям, не огрызается в ответ, а лишь кивает, пряча ухмылку. В зале было шумно. Сотни голосов сливались в единый гул, свечи под потолком мерцали и роняли тёплый золотистый свет на разряженных студентов. Пахло воском, духами и чем-то сладким кажется, пуншем, который подавали у дальней стены. Я огляделась: Астрид в своём изумрудном платье уже стояла в паре с Андросом, который, как всегда, выглядел так, будто весь мир принадлежал ему по праву рождения. Мы встретились взглядами я и она, и обменялись короткими кивками. Удачи, говорил этот кивок. Ты справишься, отвечал мой. Музыка открытия заиграла. Первые ноты вальса поплыли над залом, и сотни ног одновременно качнулись в такт. Я повернулась к Бенджамину, и мы приняли начальную позу. Его рука легла мне на талию твёрдо, уверенно, так, что я сразу перестала бояться споткнуться. Моя ладонь нашла его плечо. Пальцы переплелись. И мы закружились. — Я рад наконец станцевать с тобой, — прошептал он, когда музыка увлекла нас в водоворот. И это было правдой. Мы танцевали и весь остальной мир перестал существовать. Не было ни Турнира, ни проклятий, ни Северуса, который где-то там, в толпе, наверняка наблюдал за нами. Только музыка и мы, кружащиеся под звуки инструментов. Танцы лились одни за другим плавные, тягучие, как мёд, и быстрые, как сердцебиение. Вальс сменялся кадрилью, кадриль, чем-то медленным, почти интимным, когда руки Бенджамина лежали на моей талии, а моё дыхание касалось его шеи, и мы двигались в такт, хотя никакого такта уже не существовало. Существовали только мы. И музыка. И тепло его ладоней сквозь шёлк. В пунш кто-то подмешал что-то совсем противоречащее правилам. Я поняла это не сразу просто в какой-то момент смех стал громче, движения свободнее, а границы между мной и миром словно растворились в золотистом свете свечей. Никто не возмущался. Никто не звал преподавателей. Все студенты трёх школ, ещё вчера готовые перегрызть друг другу глотки за лишний балл, смеялись, запрокидывая головы, и кружились, кружились, кружились, пока звёзды под потолком не начали сливаться в одну сияющую полосу. Я смеялась тоже. Громко, свободно, забыв обо всех правилах приличия, которым меня так старательно учили. Юбка моего серебристого платья взлетала и опадала, как крылья, бретели соскользнули с одного плеча, но я не замечала. Я пила пунш, танцевала с Астрид, танцевала с Андросом, танцевала с кем-то из Шармбаттона, чьего имени не помнила, а потом Бенджамин снова оказывался рядом, и мы снова сливались в единое целое, и это было правильно. А потом я почувствовала это. Жар. Не тот жар, что от танцев, знакомый, приятный, разливающийся по мышцам усталостью, а другой. Он поднимался откуда-то изнутри, из самого низа живота, и растекался по телу горячей волной, заставляя сердце биться быстрее, а кожу гореть даже под тонким шёлком. Я подняла глаза на Бенджамина. Он смотрел на меня и в его взгляде я увидела то же самое. Тот же голод. То же нетерпение. То же желание, которое не имело ничего общего с пуншем, но которое пунш или то, что в него подмешали, сорвал с поводка. Он не спросил. Просто взял меня за руку крепко, почти до боли, и потянул за собой. Мы выскочили в коридор. Дверь захлопнулась за нами, отсекая гул голосов и музыку, и в наступившей тишине я услышала наше дыхание. Тяжёлое. Прерывистое. Синхронное. Вокруг не было никого. Только каменные стены, факелы, бросающие дрожащие тени, и бесконечная анфилада дверей, уводящая куда-то в темноту. Мы ушли, оставляя весь замок со всеми его правилами, запретами, ревнивыми взглядами и недосказанными словами оставаться за пределами сознания, здесь и сейчас, существовали только мы. Я не помню, кто сделал первый шаг. Кажется, мы качнулись друг к другу одновременно два небесных тела, захваченные гравитацией. Его губы накрыли мои. Жарко. Бурно. Не было той нежности, того трепетного благоговения, с которым он целовал меня раньше, было что-то иное. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к нему так крепко, что я почувствовала каждый изгиб его тела сквозь ткань безупречного белого сюртука. Мои пальцы запутались в его рыжих волосах, сжимая, притягивая ближе, ещё ближе так, чтобы, между нами, не осталось ни миллиметра пространства. Он оторвался от моих губ только для того, чтобы прошептать куда-то мне в шею: — Я не могу больше ждать. И я ответила — хрипло, сбивчиво, не узнавая собственного голоса: — Не жди. Мы не знали, куда идём. Просто двигались вдоль коридора, сплетённые в объятиях, натыкаясь на стены, опрокидывая что-то, чего я не замечала. Дверь комнаты ведущая в крыло Шармбаттона, поддалась под его плечом, и мы ввалились в гостиную. Быстро поднялись к спальням. Его кровать была отделена, он же участник турнира. Это была маленькая келья, зато уединенная. Тихая. Тяжелая дверь захлопнулась за нами с грохотом, но мы не обращали на это внимание. Все чем мы были заняты это друг другом. Он остановился. Посмотрел на меня и в его глазах, затуманенных желанием, я увидела вопрос. Тот самый, который он не решался задать словами. Тот самый, который я уже давно решила для себя. И притянула его к себе. Дальше не было слов. Были только ощущения. Горячая кожа под моими ладонями его плечи, спина, линия позвоночника, уходящая вниз. Его губы на моей шее, на ключицах, на груди жадные, но в то же время осторожные, словно он боялся, что я рассыплюсь под его прикосновениями. Тяжёлое шерстяное одеяло, которое сначала кололось, а потом стало мягким и тёплым, согретое нашими телами. Сбившееся дыхание, которое мы делили на двоих. Стук сердца, отдававшийся где-то в висках. Он замер надо мной, опираясь на локти, и его рыжие волосы упали вперёд, занавешивая нас от всего остального мира. В полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора резкие тени под скулами, горящие голубые глаза, приоткрытые губы. Я провела ладонью по его щеке, чувствуя лёгкую колкость — он не успел побриться перед балом, — и улыбнулась. — Я люблю тебя, — сказал он, выдохнул, словно эти слова были самым большим сокровищем, которое он боялся расплескать. — Я знаю, — ответила я, притягивая его к себе. — Я тоже тебя люблю. А потом всё исчезло. И остались только мы двое подростков, которые впервые в жизни доверили друг другу не только свои сердца, но и свои тела. Он снова поцеловал меня теперь медленнее, глубже, словно пробуя на вкус каждое мгновение. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я приоткрыла рот, впуская его. Поцелуй стал влажным, глубоким, и я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как наши языки сплетаются в медленном, тягучем танце. Его губы скользнули ниже к подбородку, к шее, к тому месту за ухом, где бился пульс, и я выгнулась навстречу, не в силах сдержать стон. Он целовал ямочку между ключицами, и каждый поцелуй был чуть более влажным, чуть более жадным, чем предыдущий. Его язык оставлял на моей коже горячие, быстро остывающие дорожки, и от этого контраста жар его рта и прохлада воздуха по всему телу бежали мурашки. Мои чёрные перчатки мешали. Он пытался расстегнуть крошечные пуговки на запястьях их было не меньше шести на каждой, и его пальцы, такие уверенные, когда он держал палочку или метлу, сейчас предательски дрожали. Одна пуговка выскользнула из петли, вторая, третья он тихо выругался по-французски, и я хихикнула. Хихикнула, потому что это было так нелепо, так по-человечески, что всё напряжение, весь страх, всё то, что я копила в себе весь этот вечер, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. — Давай я, — прошептала я, помогая ему. В четыре руки мы справились быстрее. Перчатки упали на пол, и я тут же запустила освободившиеся пальцы в его волосы, притягивая его к себе для нового поцелуя. Но теперь настала моя очередь бороться с его запонками серебряными, с фамильным гербом де Сервьеров, которые никак не хотели выскальзывать из петель. — Кто вообще придумал эти штуки? — пробормотала я, дёргая непослушный металл. — Мой пра-пра-пра-дедушка, кажется, — усмехнулся он. — Передай ему, что я его ненавижу. Он рассмеялся низко, грудью, и его смех отозвался вибрацией где-то у меня в солнечном сплетении. В конце концов запонки сдались. Рубашка отправилась следом за перчатками, и я наконец увидела его. По-настоящему. Без всех этих безупречных сюртуков и шёлковых жилетов. Просто Бенджамин с широкими плечами, которые ещё не до конца налились мужской тяжестью, с рельефом мышц на животе, проступающим под бледной кожей, с россыпью веснушек на груди, которых я никогда не замечала раньше, потому что они прятались под воротниками. Его кожа была горячей на ощупь, почти обжигающей, и под моими ладонями я чувствовала, как бьётся его сердце быстро, неровно, в унисон с моим. Он потянулся к моему платью. Бретели соскользнули с плеч легко, почти сами, и серебристый шёлк пополз вниз, обнажая грудь. Я инстинктивно прикрылась рукой не от стыда, а от какой-то древней, врождённой уязвимости, но он мягко отвёл мою ладонь. — Не прячься, — прошептал он. — Ты красивая. Ты самая красивая из всех, кого я видел. И, наклонившись, коснулся губами моей груди. Сначала легко, почти невесомо просто тёплое дыхание и влажный след от языка. Потом смелее. Его губы сомкнулись вокруг соска, и я ахнула, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. Он ласкал меня ртом медленно, тягуче, и каждое движение его языка отдавалось где-то внизу живота горячей пульсацией. Я запустила пальцы в его волосы, сжимая их, притягивая его ближе, хотя, казалось, ближе уже невозможно. Он переключился на вторую грудь, и теперь уже я не могла сдержать стон низкий, гортанный звук, который я никогда раньше не издавала и даже не подозревала, что способна издать. Его рука скользнула ниже. По моему животу, по выступающей тазовой косточке, по внутренней стороне бедра медленно, дразняще, и остановилась там, где жар был уже почти невыносимым. Я раздвинула ноги, давая ему доступ, и когда его пальцы наконец коснулись меня там, я выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Он замер на мгновение, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться осторожно, изучающе. Его пальцы скользили по влажным складкам, находя самую чувствительную точку, и я дышала часто-часто, сжимая в кулаках край шерстяного одеяла. — Не останавливайся, — выдохнула я, и он подчинился. Он ласкал меня пальцами то круговыми движениями, то лёгкими нажатиями, и с каждым движением напряжение внутри меня скручивалось всё туже, как пружина. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как мышцы пульсируют в такт его прикосновениям, как по телу разливается горячая, тягучая истома. Я была мокрой очень мокрой, и его пальцы скользили легко, без всякого сопротивления, что вызвало во мне одновременно и стыд, и возбуждение. Он, кажется, тоже это почувствовал. Поднял на меня глаза тёмные, затуманенные желанием, и прошептал: — Ты готова? Я кивнула. Я не могла говорить. Я вообще не могла думать, только чувствовать. Тогда он переместился, устраиваясь между моих бёдер. Я чувствовала его твёрдого, горячего, у самого входа, и на мгновение меня захлестнула волна паники. Это происходило на самом деле. Сейчас. С ним. Я заглянула ему в глаза и увидела там то же самое страх, смешанный с желанием, и это, как ни странно, успокоило меня. Он взял себя в руку я мельком увидела это движение и удивилась тому, каким большим и тёмным показался мне его член в тусклом свете, и направил в меня. Сначала только головка коснулась входа горячая, гладкая, пульсирующая. Он замер на мгновение, а потом начал входить. Медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Я чувствовала каждое мгновение этого проникновения. Как растягиваются мои мышцы, уступая ему. Как моё тело, такое узкое и нетронутое, сопротивляется, а потом поддаётся. Как он заполняет меня изнутри глубже, глубже, пока не вошёл полностью. Было больно. По-настоящему больно острая, тянущая вспышка где-то глубоко внутри, и я вскрикнула, вцепляясь ногтями в его спину. На глазах выступили слёзы. Он тут же замер. Застыл надо мной, дрожа от напряжения, и я чувствовала, как пульсирует внутри меня его плоть горячая, живая. — Прости, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Прости. Я могу остановиться. Хочешь, остановимся? — Нет, — прошептала я, часто дыша. — Нет. Просто… дай мне секунду. Он ждал. Его губы касались моего лба, висков, мокрых от слёз щёк. Он шептал что-то по-французски нежное, ласковое, и его голос, его дыхание, его руки, которые гладили мои плечи, успокаивали. Постепенно боль отступила. Сменилась другим ощущением странным, распирающим чувством наполненности. Он был внутри меня. Весь. До конца. И это было… правильно. — Теперь можно, — прошептала я, подаваясь бёдрами навстречу. Он начал двигаться. Сначала медленно почти нежно, выходя почти полностью и снова погружаясь. Я чувствовала каждое движение: как его плоть скользит внутри меня, как мышцы сжимаются вокруг него, как с каждым толчком становится всё легче и легче. Боль уходила, уступая место удовольствию новому, незнакомому, но уже захватывающему. Мои бёдра сами нашли ритм, подстраиваясь под его движения. Я обхватила его талию ногами, прижимая к себе ещё ближе, и он понял этот безмолвный сигнал. Его темп ускорился. Теперь он входил в меня глубже, резче, и каждый толчок отдавался волной жара где-то в низу живота. Я слышала звуки влажные, откровенные, и они только разжигали моё возбуждение. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, моё не лучше. Мы двигались вместе, как единый организм, и мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Были только его глаза, его руки, его плоть внутри меня и нарастающее, скручивающееся в тугую спираль напряжение. — Я сейчас… — выдохнул он, и его голос сорвался. — Да, — прошептала я. — Да, давай. Он сделал ещё несколько глубоких, сильных толчков, и я почувствовала, как его тело напряглось, как он излился в меня горячо, пульсирующе. Это ощущение его дрожь, его стон, его семя внутри меня стало последней каплей. Моё собственное удовольствие накрыло меня волной: острое, почти болезненное, оно прокатилось по всему телу, от кончиков пальцев до макушки, и я выкрикнула его имя, не узнавая собственного голоса. Пульсация внутри меня длилась ещё несколько мгновений и его, и моя, а потом мы оба обмякли, обессиленные. Он рухнул на меня, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и его вес, его тепло, его всё ещё прерывистое дыхание были самым правильным, что я когда-либо чувствовала. Мы лежали так долго соединённые, влажные, опустошённые и переполненные одновременно. Его плоть всё ещё была внутри меня, уже мягкая, но всё ещё тёплая, и я не хотела, чтобы он выходил. Не хотела разрывать эту связь. Не сейчас. Не так скоро. — Я люблю тебя, — прошептал он куда-то мне в шею. — Я знаю, — ответила я, гладя его по влажным от пота волосам. — Я тоже тебя люблю. Больше, чем ты можешь себе представить. За окном всё так же клубился туман, но мне казалось, что я уже вижу первые проблески рассвета. Бал, должно быть, закончился. А здесь, в маленькой комнате в чужой стране, мы вдвоём начинали новую главу. И она обещала быть прекрасной.