Чем черт не шутит

      «Ничтожество», — Рада представляет, как произносит это вслух, пока старательно делает вид, что изучает собственный рисунок, лишь бы не смотреть на морщинистое лицо преподавателя, тронутое гаденькой улыбкой.       — Шанская, я, безусловно, понимаю, что девочки в твоём возрасте начинают активно интересоваться мальчиками, — Осип Фёдорович причмокивает, театрально выдыхает и поднимет глаза на свою ученицу, — но, неужели, нельзя было обойтись без этой… — мужчина осекается и отводит взгляд, затем задумчиво чешет шею, подбирая подходящее слово, — порнографии?       «Вот же старый блядун»       Девушка незаметно вздрагивает от внезапной волны раздражения, чувствуя, как к щекам начинает приливать кровь. Она в последний раз цепляется за нарисованные лица людей на полотне, про себя отмечая, что Менелай явно охуевает вместе с ней, понимая, какую сцену может учинить преподаватель.       «Ему бы на «РЕН ТВ» — с руками бы оторвали. Это же не человек, а ходячий образ главного героя любой их мелодрамы; такой же до безобразия пресный и тупой — держит голову в патриархальной заднице и гордится этим, как истинный представитель петушиной расы»       — Где Вы здесь увидели порнографию? — Рада спрашивает чисто риторически, потому что Осип Фёдорович все ещё брезгливо, не касаясь бумаги, указывает на член Патрокла.       »…Мертвого, мать его, Патрокла. Бедный юноша. Хорошо, что ты умер до того, как с легкой руки этого биомусора стал мечтой некрофила».       Ситуация казалась гротескно комичной Раде, потому что самой детали, которая так сильно возмутила Осипа Фёдоровича, даже не было видно за его пальцем — настолько она была мала относительно того значения, которое ей придавал мужчина.       «Его мышление оказалось таким узким, что молодой ахеец вместе с его гениталиями и всем культом тела в Древней Греции вызывают в этом мужчине эмоций больше, чем картина отца с мертвым сыном на руках. Пиздец, фейсконтроль по писькам».       Из-за последней мысли Раде пришлось судорожно подавить короткий смешок. Она понимала, что штука вышла, мягко говоря, дерьмовой и неизобретательной, но местами расшатавшаяся нервная система брала своё.       — Я считаю, что рисовать обнаженного мужчину — это слишком для твоего возраста и уровня рисования.       Следующий искромётный и остроумный монолог на тему, кому и что можно писать в стенах этого учебного заведения (хотя, чего душой кривить, Осип Фёдорович просто таким образом хотел завуалировать свои глобальные взгляды на роль мужчины и женщины в искусстве), Рада слушала в пол-уха.       На самом деле, корреляция между «косяками» женской половины учебной группы и частотой замен Осипом Федоровичем их молодой преподавательницы Аглаи Дмитриевны только росла. На таких праздниках жизни не оставалась обделённой или не отправленной строгать примитивные композиции из яблок и вазы ни одна ученица (потому что, хотя рисунок — это высшая математика и, следовательно, только мужская сфера деятельности, живопись тоже не всем даётся!).       «Блять, тебя же явно не мой уровень беспокоит; просто зависть душит, ведь свой хер уже давно иссох — вот ты и доебываешься на ровном месте»       -… перерисуешь к следующему занятию, — и как вишенка на торте, — Все равно, женщины после выпуска, как правило, рисуют натюрморты, котят и детей.       «Надеюсь, когда-нибудь тебя отстрапонят в жопу»       Рада забрала работу и пошла к своему мольберту, по пути проверяя, не испортил ли этот слизняк что-нибудь своими сальными пальцами.       «Илья ведь тоже писал со скульптуры Бернини и, если и говорить о порнографии, то давайте посмотрим, как религиозный экстаз Людовики Альбертони под его кистью приобрёл черты, граничащие с самым тривиальным оргазмом», — возмущалась девушка, пока Осип Фёдорович мучил следующую жертву.       К самому Илье у Рады не было никакой неприязни — он был милым пареньком и вполне себе хорошим человеком, просто, по мнению девушки, выбрал неоднозначную «натуру» для работы.       «Ничего личного, Илья»

***

      Этим вечером в метро не было такой толпы, какая обычно бывает в это время. Рада машинально прошла турникеты и дождалась своего поезда. В полупустом вагоне она позволила себе расслабиться и полностью откинулась на спинку сиденья, облокотившись лбом о перила. Шерстяная зимняя шапка крупной вязки нивелировала трение головы о жёсткий металл и, учитывая состояние девушки, была не хуже пуховой перины.       «Пора прекращать пить», — подумала Рада.- «Некоторые в восемнадцать только начинают, а я хочу уже к семнадцати закончить. Господи, размышляю, как только что закодированная алкоголичка, решившая, что теперь в самый раз встать на путь истинный и выплатить ипотеку, взятую хуй с гаком лет назад» — девушка лениво приподняла уголок губ, позволив себе слабо ухмыльнуться своим мыслям.       Картинка за окном перестала мигать, и механический голос огласил название станции.       «Тупица, ты выпила от силы полторы бутылки пива, а это…», — понадобилось меньше 5 секунд чтобы прикинуть, -»…чуть меньше, чем пол-литра» — Рада удовлетворенно прикрыла глаза, испытав облегчение и легкую гордость за умение не впадать в состояние полного овоща, даже когда пьянела.       Сегодня они с одногруппниками по художественной школе праздновали канун Нового года. Для большинства из них впереди было окончание последнего и решающего одиннадцатого класса и поступление в вуз. Несмотря на огромную тягу к изобразительному искусству, Рада собиралась поступать в экономический, выбрав профиль скорее методом исключения, чем опираясь на подлинный интерес к соответствующим дисциплинам. Вы, бесспорно, можете обвинить девушку в вопиющей неуверенности к собственным силам, но она искренне считала, что когда-нибудь сможет вернуться к искусству как к основной деятельности, а пока ей просто необходима какая-либо подушка безопасности — рынок искусства в России до сих пор сформирован лишь частично, а время, которое ей понадобится, чтобы ее заметили на зарубежных аукционах, ещё надо на что-то пережить. Благо Рада была достаточно усидчивой и терпеливой, чтобы продолжать усиленно заниматься предметами, которые она понимала лишь от силы и едва ли любила.       Девушка проморгалась и попыталась отогнать мысли о сраной профильной математике или о чем похуже (но что может быть хуже?). Ее клонило в сон. Хотя это было чересчур примитивное описание того, что она чувствовала сейчас, да и в любое другое время, когда в ее крови концентрировалось достаточное количество алкоголя. Рада стала замечать такую закономерность лишь недавно. Она медленно растворялась; это ассоциировалось у неё с ренессансом — на этом моменте девушка обычно в дополнение испытывала жгучее чувство стыда, вызванное нелепым и незрелым в такой ситуации сравнением. Рада хотела схлопнуться, как вселенная, или, наконец, закончить свою локальную эволюцию и превратиться в сверхновую звезду. Это состояние обволакивало ее, даря ложное чувство защищенности, но вместе с тем тревожило, потому что по логике недалеко уходило от добровольного саморазрушения. Казалось, предложи девушке опцию «endgame», как будто ее жизнь — это игровой симулятор, и она не против все это закончить. Рада всегда старалась не доводить эти рассуждения до конца, соглашаясь на том, что она занимается откровенным долбоебизмом и что, о боги, хватит уже пиздострадать — года три назад это было бы актуально, а сейчас сплошной моветон.       До ее выхода оставалось две станции, и девушка пообещала себе не уснуть, однако уже через одну усталость взяла своё и Рада задремала.