Чем черт не шутит

Конец главы шел очень туго, особенно диалоги, которые писались неделю и, на самом деле, почти что выстраданные. Поэтому я решила "а хули" и приурочила выход ко дню своего рождения.

И как-то вот хочется написать чуть больше о себе. Что-то конкретное, чтоб прям в лоб, а не только эти размытые детали, которые еще надо постараться вычленить между слов в самой истории (потому что и сама история ― идеи, взгляды и точки зрения в ее основе ― это все тоже отчасти я). Не знаю, чем конкретно продиктован этот порыв (на самом деле, знаю ― тщеславием, чем же еще), но таков мой каприз.

Я скоро выпускаюсь из бакалавриата по экономике. С дипломом по гендерным исследованиям. На этот моменте Вы можете пойти и перечитать пролог, а потом подумать "фемка ебанутая". И я скажу "да". Но это так, смехуечки, потому что gender studies is love gender studies is life. В принципе так же, как и поведенческая экономика.

С фикбуком мое взаимодействие очень долго ограничивалось чтением чужих работ. Но даже в тот период какие-то потуги в свою собственную писанину были.

Первая работа и сразу в джен, сразу в ориджиналы, потому что в двенадцать лет ты до глупого претенциозный. Там была написана одна единственная глава (к сожалению или к счастью, она утеряна), которая даже блять не повествовала, а тупо вводила в лор мира, где были какие-то срачки между ведьмами и не-ведьмами. А не-ведьмы были мужчинами, в основном, и да, это что сюжет "Змея и Голубки" (книга мне не зашла)??? Но самое смешное ― это потуги в библейские сука отсылки, потому что я сделала тринадцать кланов и один из них отвела предателям. Ну, шарите, да, как с апостолами Христа. Сидела и кайфовала сама с себя, потому что ну блять гениально же. Ну и главная героиня обязательно из породы мне 5 лет хочу в психо кидс.

Вообще, познакомься я с самой идеей фанфикшена раньше, и в черновиках было бы больше таких корявых шедевров. Потому что, о, этот потенциал, взращенный на май литл пони, русалках и ВИНКС, когда ты лежишь в кровати перед сном и придумываешь различные сюжеты (и обязательно с мертвыми родителями ― но это я потом с психологом как-нибудь проработаю)!

В общем, да. Нас давно двое ― я и мой эскапизм.

Так вот. В честь ДР прошу написать что-нибудь содержательное в отзывах. Или хоть что-нибудь. Статистику так-то поднимают и комментарии с лаконичным "это говно".

И как бэ вот: др-прошел-все-расходимся (втб, тиньк). Вдруг кто-то захочет скинуть 100 тугриков на чупи-чупс (то, что сосут чемпионы). В комментариях к переводу можете указать имя ― я, может, в Вашу честь ребенка назову. Даже если будет мисмэтч по полу.

Глава, на удивление, вышла больше, чем обычно, примерно почти в два раза. А это значит вдвое больше удовольствия или разочарования ― каждому свое. Всем приятного прочтения!

      ― Алиса, включи свет.       В просторной гостиной загорается световая панель. Тут же следом оттуда раздается недовольное ворчание. Оксана неторопливо садится на пуфик в прихожей и начинает снимать сапоги. Звук расстегивающейся молнии заставляет предвкушать долгожданную свободу от каблуков. Женщина улыбается. У нее сегодня был отличный день. Лучший за последние шестнадцать лет, а может и больше. Она позволяет себе громко зевнуть, пока возится с шубой от Валентино, пытаясь запихнуть ту в чехол для одежды. Затем непривычно шаркает по полу тапочками. Оксана не боится, что привлечет его внимание, даже когда при входе в гостиную ее нога натыкается на пару пустых бутылок, которые с лязгом падают на пол. Оно ушло, и женщина уверена, что это насовсем.       Из опрокинутой бутылки вытекает алкоголь, и лужица задевает правый тапок. Пиво, судя по горьковатому хмельному запаху. Удивительно. Она предполагала, что это будет что-то покрепче. Алексей обычно на промилле не скупился. Шлифовал страх спиртом, трус позорный. Видимо, сегодня он пил не по этому поводу – тоже почувствовал, что оно больше их не потревожит. Как же все-таки приятно ощущать себя хозяином в собственном доме. Оксана осматривается. Вид гостиной ее удручает, но все же он не способен омрачить внутреннего ликования. Посреди комнаты прямо под палисандровым столом находится сам виновник погрома. Точнее, валяется в компании из очередных пустых бутылок. Женщина презрительно вздыхает:       ― Алиса, включи подогрев пола.       Туша опять что-то мямлит в бессознательном состоянии, и Оксана подходит ближе. «Надо же, какое убожество», ― думает женщина. Глаза мужчины опухли, на раскрасневшихся щеках были видны следы от соленых дорожек, а у верхней губы блестели не до конца засохшие сопли. И даже такая картина вызывала у нее куда меньше сочувствия, чем дыра в дорогущей плазме, которую эта скотина, вероятно, в пьяном угаре умудрилась пробить ножкой стула. Как только ему повезло не порезаться об осколки. «Лучше б не повезло», ― заключает про себя.       Уродец. Он всегда ее подставлял. Глупый, ничего не стоящий мужчина. Она согласилась стать его женой, отлично понимая, что на самом деле выходит замуж из-за его богатых родителей. У них могли бы получиться вполне себе достойные партнерские отношения, Оксана даже была готова родить, но на ее четвертом месяце беременности этот недомерок внезапно решил укусить кормящую его руку и вдрызг рассорился со своим папашей из-за собственных амбиций. Взыграл максимализм, видите ли, не хочет он на военного юриста доучиваться последний год, хочет в эстраду. Несколько месяцев Алексей бессовестно тратил сбережения на кастинги, «нужные» знакомства, пока она всеми правдами и неправдами уговаривала хозяина квартиры не выселять их за задолженности и экономила, на чем могла. В итоге ничего и не получилось – единственные звезды в его жизни так и остались на погонах.       Их выселяют, они кочуют по квартирам многочисленных друзей Алексея, ряды которых начинают стремительно таять. Он устраивается стажером в частную кантору и вечно ноет ей, как его постоянно шпуняет начальство и не воспринимают всерьез коллеги. Оксане приходиться бросить универ и тоже начать подыскивать себе работу. Они находят какую-то халупу на окраине города. Череда бесконечно унылых серых дней, ссоры, скандалы, уговоры помириться с родителями. Роды. А потом и сделка с самим чертом.       Первым делом Оксана подаст на развод. Он же еще даже не знает, что она «внесла коррективы» в их брачный договор. Голым до нитки Оксана, конечно, бывшего мужа, человека, что сидел с ней все эти шестнадцать лет в одной лодке, не оставит. Отдаст ему одну из квартир в центре – на ренте вполне себе проживет – и сменит все телефонные номера к чертовой матери. А потом повторно выйдет замуж за достойного человека. У нее уже как раз есть один на примете. Это будет выгодный союз – ее акции плюс его и контрольный пакет у них, считай, в кармане.       В какой-то момент женщина замечает, что из прихожей приглушенно раздается телефонный рингтон. Обеспокоенная тем, что она могла обнаружить это слишком поздно, Оксана устремляется на звук. По ее ощущениям, прошла еще одна вечность, пока она наконец не нашла мобильный в одном из внутренних карманов сумки. На экране отображается номер. Это не кто-то из ее контактов, но Оксана точно знает, кто ей звонит. Ей необходимо подготовиться. Женщина смотрит на свое отражение в зеркале у комода и пытается изобразить самое скорбное выражение лица, на которое только способна. Собеседник, конечно, ее не увидит, но она надеется, что так ей будет легче вживаться в роль безутешной матери. Оксана выдыхает и уже собирается принять звонок, как из освещенной гостиной доносится сиплый голос:       ― Оксан, ― Алексей заходится в кашле, прочищает горло, ― ты дома?       ― Заткнись нахер, ― цедит женщина, появляясь в проеме и демонстрируя горящий дисплей, и мужчина ошарашенно прикрывает рот рукой, замирая как олень перед фарами автомобиля.       Рингтон замолкает, и она раздраженно выругивается. Ей необходимо немедленно перезвонить. Оксана садится на пуфик, горбится, опираясь локтями о колени. Она закрывает глаза и несколько секунд слушает набат из стучащего в ушах сердца и гудков. Господи, как же она устала!       ― Оксана Михайловна, ― раздается на другом конце телефонной линии. ― Добрый вечер. Это Олег.       ― Олег! ― ее голос дрожит так, будто она ждала этого звонка целый день. ― Здравствуйте. Вы нашли мою девочку?! ― и тихий – потому что так труднее заподозрить в неискренности – всхлип в конце.       ― Оксана Михайловна, тут такое дело… ― собеседник волнуется, и женщина принимает это за хороший знак. ― Мы отследили ее устройство по GPS. Последнее зафиксированное местоположение, предположительно, между Таганской и Китай-городом. Но потом… В общем, я попросил знакомого пробить ее телефон по IMEI, и, понимаете, ничего. Самого устройства как будто нет. Простите, но думаю, Вам лучше обратиться в полицию.       ― Боже… ― она начинает скулить в трубку, хотя сама хочет рассмеяться и посмотреть, как этот человек отреагирует на такое откровение.       ― Послушайте, Вам просто необходимо написать заявление о пропаже. Ничего плохого еще не случилось! Это может быть просто, как Вы и говорили, подростковый бунт. К тому же, у органов полномочий больше и инструментарий шире. Да и я Вас ни в коем случае не бросаю. Если что, обращайтесь обязательно.       ― Хорошо, Олег, спасибо… Спасибо Вам большое. До связи.       Она откидывается назад, стена приятно холодит лопатки. И тут плотину будто прорывает – женщина плачет. Надрывно, уже по-настоящему.       ― Милая…― заискивающе тянется из гостиной.       ― Катись к черту, ― вымученно шепчет Оксана. ― Вместе с этим… Катитесь вы оба… Да гори оно гаром.       Она наконец свободна. Шестнадцать лет она пыталась собрать свою жизнь по кусочкам, стараясь быть незаметнее тени в собственном доме, чтобы лишний раз не пробуждать оно, которое свободно ходило себе по квартире, училось, посещало кружки. Оно любило разыгрывать спектакли, издевалось: иногда имитировало заботу, чаще ― интерес к живописи, расстраивалось из-за плохих оценок, обижалось и даже, кому рассказать, делало вид, что тащится по этим дебильным китайским мультикам. Играло в семью. Но теперь оно ушло. Сгинуло в ад или еще куда, как и обещало. Их с Алексеем долг уплачен.              

***

       Разогретый на коже воск пахнет медом. Сладковатый запах напоминает Шаню времена, когда он во время обучения несколько месяцев работал на пчелиной ферме в центральном районе страны. Бесцеремонно возвращает его в тот период его жизни, когда он был никем. Буквально – тогда он даже собственного имени не имел, не говоря о статусе или каком еще более сложном социальном атрибуте.       Сейчас все определенно иначе, но… Всегда есть это «но». Шань хмыкает своим мыслям. Он уверен, что прошлый он ― тот, который каждый день засыпал в тесной лачужке, плотно набитой детьми и подростками, и не знал, что принесет ему новый день ― прокомментировал бы это не иначе как словом «зажрался». «Ошибка новичка», ― думает Шань. Там, на дне человеческой экосистемы, виден лишь один рубеж, и кажется, что для счастливой жизни достаточно лишь перевалить за эту условную черту. А стоит посмотреть чуть дальше собственного носа, начинаешь понимать, что и понятие «счастливой жизни», и уровень возможностей, с которого она начинается, у каждого свой. Шаню стыдно вспоминать, что именно когда-то выступало пределом его амбиций, однако и отказываться от своего прошлого было бы с его стороны как минимум глупо.        И все же.       Ему предоставили отдельную палатку в этом лагере, он на хорошем счету у самой Фей Тао, но брезгливые отмашки некоторых напыщенных отпрысков из богатственных семей (и не только) как среди представителей военной элиты, так и среди обычных солдат все еще сильно задевают его гордость.       Да и для отщепенца в чужой стране гордость – слишком большая роскошь.       Его форма отличается от рядовой. Нет, правда, Шань бы мог даже назвать ее красивой, если кто-то вообще хоть когда-то употреблял именно это слово, чтобы охарактеризовать одежду-в-которой-идешь-убивать (умирать). Нет ― как же ― золотная нить, которой были прошиты манжеты и ворот, дорогое сукно… это точно была одежда-в-которой-идешь-защищать-родную-страну, одежда-для-медалей, вся такая чистая, опрятная, в меру торжественная. Не такая роскошная как у военачальников из Совета, конечно, но и точно не такая, как у обычных солдат, а последним она достается, как правило, поношенная, выцветшая, с преобладанием каких-то бурых и темно-коричневых оттенков ― будто заранее пропитанная кровью, сажей и землей. Будто тебя заранее закопали. Да, Шань и тут на порядок выше, и он, бессомненно, чтит порядки стороны, которая его кормит. Встает с восходом солнца, но дается ему это явно не так легко и естественно. Делает высокую прическу, но без воска на курчавых волосах та смотрится весьма комично по здешним меркам.       Шань чуть сильнее, чем это необходимо, нажимает на гребень, проводя им по волосам от уха и вверх, царапает кожу. Он думает, что навряд ли кто-то из Страны Огня знает, насколько тяжело вымывать воск из волос ― по крайней мере, так часто и в таких количествах, какие требуются ему. Да что там воск! Воск в его случае ― удача. Когда однажды пришлось довольствоваться смолой, он ходил чуть ли не с волосяным шлемом на голове, который, к тому же, еще и знатно вонял хвоей, и каждый, включая даже самого ничтожного поломойку, считал своим правом, своим долгом (!) якобы незаметно поглазеть, похихикать над ничтожными попытками иноземного выскочки быть похожим на них. Впредь Шань был более осмотрителен. В любом случае, если бы он не умел быстро учиться на своих ошибках, здесь бы он точно в итоге не оказался.       Шань внутренне напрягается, задерживает дыхание, будто по команде, когда в отражении зеркала видит, как внутрь палатки сначала проникает бледная рука, раздвигая тяжелую ткань занавеса, а потом на пороге выпрямляется фигура рослого человека ― настолько, что Шань поначалу сомневается, что его визитер не заденет и так провисающие полы.       На самом деле, стоило бы сразу подняться и выказать почет на случай, если это окажется кто-то из знати. Однако рука явно была неженской, а, значит, это не госпожа, да и не в ее манере было приходить лично. Что до Джао и остальных ― Шань был уверен, что скорее бы солнце стало вставать на западе, чем бы они снизошли до его скромной обители. Что ж, некоторые из высших чинов предпочитали и вовсе делать вид, что Шаня не существует, и однажды донельзя забавная мысль посетила его голову ― случись так, что по какой-либо немыслимой причине жизнь этих аристократишек окажется в его руках, любой из них откажется от нее, не раздумывая. Ну и пускай, думает Шань. Пускай продолжают лелеять свою гордость, не замечая, как очередная условность однажды обернется для этих честолюбов затянутой на шее петлей.       Шань все еще сидит, но уже вполоборота лицом к незваному гостю, и смотрит на того нечитаемо. По крайней мере, он надеется, что это выглядит со стороны именно так, потому что Шань пока окончательно не определился с реакцией.       С одной стороны, а что он мог? Накричать, выставить вон, как ― он уверен ― сделал бы любой другой на его месте?.. Да, любой другой с белесой кожей, глазами цвета раскаленного металла ― но не он. И пускай даже у мужчины напротив лицо было все в рытвинах от ожогов, точно вспаханный грунт, ― может как раз-таки именно за подобного рода выходки его свои же и подожгли? ― даже уродство, непременно, воспринималось здесь всеми вокруг с куда большем снисхождением, чем его ― Шанево ― клеймо «чужака», от которого ему было некуда деться, ибо оно было с ним с самого рождения ― подарок матери и отца, которые, очевидно, тоже имели темную кожу и синие глаза… и этот широкий нос… Но была здесь и другая мысль. Она кричала наперекор его выученной осторожности, горела как сигнальная вспышка, мигала каютной сиреной и Шань испугался, что она вот-вот оставит след на его лице (а может, уже оставила!), и что это будет как будто в довесок к его иноземной внешности. Что теперь внутренняя непокорность отпечатается у Шаня на лбу быстрее, чем он успеет взвесить, стоит ли оно того.       Шань поднимается медленнее, чем того требует ситуация. Тянет время для размышлений.       Нет. Зачем он тогда вообще цеплялся за эту лучшую жизнь, если все равно придется слизывать грязь с чужих сапог? А Шань был уверен ― стоит только показать этим огненным ублюдкам свою слабину, и рано или поздно они зайдут еще дальше. Нельзя было позволить им подмять себя, но где же пролегала грань? Как бы так упереться рогом, чтоб эти самые рога ему потом и не пообломали? Ну, раз уж он нужен Фэй Тао, то пусть та впрягается за него, если что.       ― Как Вас пропустила стража? Я думал, что четко дал понять, чтобы меня не беспокоили в ближайшее время, ― раз уж гость все еще не изъявил желания объясниться, то так тому и быть ― Шань возьмет инициативу на себя.       Мужчина напротив неловко улыбнулся, и Шань сразу насторожился. Незваный гость и так не выглядел опасно. Попробуй тут быть грозным, когда из-за травмы твои веки ― что верхние, что нижние ― навсегда останутся слегка приопущены, из-за чего лицо будет казаться уставшим, даже грустным. Словно его кожа была сделана из воска, который от высоких температур поплыл вниз, а потом так и застыл. Но этот странный жест… что это? Такой нелепый, что его тут же захотелось отзеркалить. Шань достаточно насмотрелся на солдат этой страны, особенно молодых. А молодость часто шла о бок со спесью, из-за чего все эти без пяти минут вояки ходили с крепко приросшими к лицам масками надменной строгости. Ну, может в своих кругах они и оттаивали, но уж точно не в компании Шаня. Не когда он был настолько рядом.       ― Меня недавно определили в служение госпоже Фэй Тао, ― когда Шань услышал его голос, который несомненно хорошо бы ложился на ди-цзы, стало только хуже. В этом голосе не было и намека на пренебрежение. Не было даже тени унизительных интонаций. Странный он, думал Шань. Неужели из этих? Которые к таким как он с пряником вместо кнута, потому что находят в своей патронической благосклонности к заморской зверушке извращенное удовлетворение. ― А пропустили меня, собственно, потому что я к Вам с посланием от нее.       Тем не менее, пазл сложился. Шаню даже сделалось как-то злорадно весело. Ему было интересно, сколько же своих человек выделили «в служение» госпоже в этот раз прозорливые чинуши из Совета. Естественно, это было сделано исключительно контроля ради. Чтобы подсадить свои глаза и уши.       И неудивительно. Род Тао входит в десятку древнейших и самых богатых в Стране Огня, но до последнего времени (до последнего главы дома, точнее) имел влияние исключительно в сфере искусства, поскольку занимался перепродажей антиквариата, организацией выставок, аукционов, жертвовал огромные средства в поддержку театра, живописи, литературы. Да там даже были отдельно уполномоченные люди, которые искали таланты прямо на улице ― выискивали самородки из бродячих артистов, музыкантов и прочих, отсеивая сброд.       В общем для Совета беда пришла, как говорится, откуда никто не знал. Не ожидавшие, что кто-то с фамилией Тао будет сувать нос в их дела, чиновники верхушки просмотрели момент, когда новая глава этого рода стала приближенной самого Императора и начала, как они считали, вкладывать в уста правителя ― тогда еще Азулона ― сомнительные идеи.       Шань не понимал, почему Совет продолжает все эти обреченные на провал попытки подослать своих людей, будто в этой ситуации возможно выстрадать что-то количеством. После какой по счету неудачи до них наконец дойдет, что госпожа всегда может предложить за верность куда больше, чем вся их стариковская шайка вместе взятая? Хотя бы потому, что только дураку неочевидно, что ее слово уже давно стало на порядок весомее, чем их обещания.       Шань поджимает уголки губ в дежурной улыбке и протягивает руку. Мужчина ― этот придурок все еще не соизволил представиться ― суетливо дергается, заводит правую руку за спину.       ― Ох, ― рывком тот выдергивает из-за пояса футляр и одновременно с этим сконфуженно выдыхает, когда оторванная печать повисает на тесьме. Но Шаню кажется, что он сам это предвидел. Будто такой исход читался по лицу мужчины, по его поведению ― всем этим неуклюжим ужимкам… будто тот готовился изобразить удивление заранее. ― Я… я… ― его глаза бегают, словно он взглядом пытается поймать скачущую из угла в угол крысо-белку. А Шань ― наоборот. Смотрит, ищет, подмечает на предмет малейшей несостыковки, фальши. ― Прошу простить мне мою неосторожность. Видимо, зацепился за крепеж танто, и я неаккуратно дернул...       Шань чуть ли не прыскает. Вместо этого наружу вырывается какой-то сдавленный полухрип. Духи, как можно было ляпнуть подобное в такой щекотливой ситуации! Будь на месте Шаня Джао, он бы заставил этого увальня использовать нож по назначению. Шань был поражен до возбужденного покалывания в пальцах, до дрожи! Если этот человек… только гипотетически ― Шань ведь пока не уверен в своих подозрениях ―, если представить, что этот мужчина сделал это специально, если он на самом деле уже вскрыл футляр и добрался до содержимого… раздери его Кох, какой отчаянный игрок! Так искусно изображать неповоротливого нелепого идиота!       ― …Я не вскрывал печать, я… ― спешно затараторил он, тыча футляром в сторону Шаня, будто стараясь избавиться от этой ноши поскорее. ― Вы можете спросить у стражи снаружи. Я же показывал им донесение, значит они должны подтвердить, что печать была на месте, а при Вас как бы я?.. Как бы я бы…       ― Как Ваше имя? ― Шань старательно прячет любое свидетельство о собственных догадках за напускной доброжелательностью.       ― Мое? ― мужчина хлопает глазами и растерянно рассматривает пустую ладонь, из которой Шань мгновением назад забрал футляр. ― Азуса. Лейтенант Азуса.       ― Что ж, лейтенант. ― Шаню весело. Шаню редко выпадает возможность почувствовать над кем-то власть. ― Думаю, мне нет смысла представляться, поскольку я должен был быть Вам уже известен хотя бы в качестве адресата. Предлагаю забыть этот маленький конфуз. В любом случае, ничего страшного не произошло, и я, как Вы и посоветовали, допрошу стражу, но не волнуйтесь ― исключительно в качестве формальности. А теперь порошу Вас удалиться. Думаю, ― он демонстративно стучит пальцем по корпусу футляра, выбивая из-под ногтя звонкий «щелк», — это все-таки что-то важное, как считаете?       ― Да, наверное, ― Азуса пожимает плечами и насилу кривит лицо в улыбке, выжидает пару секунд, словно в подтверждение, что разговор закончен, и разворачивается к выходу. ― Благодарю.       Шань держит маску вежливой расположенности, пока полы палатки не скрывают широкую спину лейтенанта от его взгляда, а потом делает глубокий вздох.       Он весь какой-то перевозбужденный, и сейчас, оставшись наедине с собой, он понимает, насколько глубоко нырнул в это ощущение, которое кажется ему теперь ненастоящим. Все, произошедшее минутами ранее, будто потеряло эмоциональную память, стоило его недавнему собеседнику уйти. Как актер, окончивший финальную партию, тот сошел со сцены, и Шаню, как единственному зрителю, остается только быстро переварить впечатления.       И Шань спешит. Пока еще окончательно не потух тот импульс. Он вертит футляр в руках. Тесьма чистая, без каких-либо дополнительных следов воска, как если бы печать прикрепляли не единожды. Корпус цел. Сама печать тоже не выдает следов повторного вскрытия. Но лишь на первый взгляд. У Шаня что-то переворачивается в животе, когда на обратной стороне восковой пластины он кроме следов от тесьмы замечает еще кое-что. Шань перепроверяет трижды и каждый раз убеждается, что это то, что он искал. Небольшие углубления. «От воздуха», ― приходит догадка. Такое могло случиться, да. Если на кусочки застывшего воска сверху налепить печать. Тогда размягченный воск остынет быстрее, чем заполнит все неровности. Возможности перетопить печать полностью в такой ситуации ведь просто нет ― тогда повредится гравировка. А вот слегка нагреть обратную сторону ― есть. Особенно, если ты маг огня.              

***

      Ощущение, словно она подглядывает. Свидетельствует что-то, предназначенное вовсе не для нее, но вид от первого лица как будто даже не дает право выбора. Волнительно и немного стыдно. А еще это похоже на отрывок просматриваемого уже в сотый раз фильма. Она уже знает, что произойдет дальше, что будет неприятно. Думает, что может избежать его ответа, но все попытки ― сплошь трепыхания. Когда закрываешь глаза и отворачиваешь голову перед пощечиной, но на самом деле просто подставляешь щеку.       Конечно, он откажет. Потому что от чужих воспоминаний пестрит и ноет, будто это было вчера и будто это было с ней. А еще потому что он тоже науськивает. Шепчет будто в четыре уха сразу ― в ее, Радины, и этой женщины ― мол, смотри, человечка, вот он, предатель.       Предатель отказывает. Отворачивается от нее и от когда-то совместно взращенных идеалов. И это не просто неприятно. Чужие эмоции смыкаются над грудной клеткой точно капкан. Держат вплоть до пробуждения и даже дольше. Рада открывает глаза в новый день с незнакомым именем, которое вертится на кончике языка, но его буквы то и дело ускользают. Как песок сквозь пальцы.       И паршиво так, что сдохнуть хочется.              

***

      Что-то определенно было не так. С ней. Причем уже очень давно, правда вот осознание этого факта пришло только сейчас. Рада проснулась с этой мыслью, с ней же и позавтракала. Да и после того, как напросилась у старосты кому-нибудь в помощники, эта мысль никуда не делась.       Рада не стала отмахиваться. А смысл? Что-то подсказывало ей, что это не то, что стоит просто проигнорировать в надежде, что само рассосется, исчезнет, растает как пена на воде. Ей дали поводья ― вот пусть и выруливает. Посмотрит, куда заведут ее эти раздумья. А если отложит в долгий ящик, сама же потом в него и сыграет.       Вот только нырять в это с головой Рада не решалась. Подступалась потихоньку, и каждое новое умозаключение приходилось переваривать как самую тяжелую пищу. Чего стоило только прокрутить в голове утренний инцидент.       Утренний инцидент. Да, здесь действительно было, над чем подумать.       У нее были грязные ноги. Не в пыли, которую она действительно могла бы подцепить, ступая босиком по не шибко чистому полу в доме. Они были чуть ли не по щиколотку в земле и холодные, будто Рада решила заделаться в земноводные. Пожалуй, не самое лучшее открытие после пробуждения.              У нее были. Грязные. Ноги.              А следы вели из дома. Вереницей тянулись меж комнат вниз по лестнице и прямиком на улицу, где направление уже было не отследить. Поначалу Рада думала, что все еще видит сон. Она надеялась, что все это было просто сном. Но потом на первый этаж спустились ребята. И у них сразу появилось много вопросов.       Рада посчитала, что дать ответ, даже такой, в достоверности которого она не была полностью уверена, лучше, чем вообще никакой. Лучше, чем признать, что она сама ничего не понимает. Потому что иначе это привлекло бы внимание. Потому что суеверие местных все-таки ее напугало. Настолько, что Рада опасалась, как бы Аанг, Катара и Сокка тоже не подхватили такие настроения, поэтому давать лишнего повода для этого не хотела.       Рада сказала, что лунатит. И это было одновременно и спасением, потому что вроде как разрешило все недопонимания между ней и ребятами, и последним шагом в пропасть. Потому что, на самом деле, она никогда раньше не лунатила. Раньше ― то есть до этого. До всего этого. До попадания в этот ненормальный мир, который как будто был несуразной калькой с ее родного. Лунатизм не был чем-то естественным для нее. И что самое страшное, он был чем-то неотделимым от нее. Чем-то, что она могла бы ― но вовсе не хотела! ― ненароком притащить за собой обратно домой. И этот лунатизм, обретенный ей здесь, ― Рада была уверена ― отличается от того, который мог бы с ней приключиться в ее мире.       Теперь было ясно как день, что проблема находится не только снаружи. Рада начала бояться, что ничего не решится, если она просто найдет способ вернуться, потому что что-то не то было прямо внутри нее. Что-то неправильное, неорганичное. Что-то, что, возможно, было вовсе не следствием ее незапланированного путешествия, а причиной.       Кора отходит неохотно даже с учетом того, что в руках у девушки небольшой нож. Одна нога болит, вторая ― на которую теперь перенесен весь вес тела ― затекает. Рада недовольно пыхтит и беззвучно произносит ругательства, когда ей необходимо неудобно вывернуть корпус, чтобы ненароком не срезать лишнее. Нинг ― лекарь из хижины ― уже, поди, жалеет, что согласилась взять ее с собой. То Рада кору снимет близко к корню, то луб повредит, то чуть сама не убьется. Правда, последнее Нинг волнует, скорее, в меньшей степени, чем все остальное. По крайней мере, так думает сама Рада.       Думает и обижается про себя, когда не замечает за женщиной никаких признаков сочувствия или, может быть, лояльности к ее травме. И проникается жгучим стыдом, когда лекарь бьет прямо куда надо, будто читает ее мысли: «Кто ж тебя силком сюда тянул?». А никто ее и не тянул. Шла она сюда, чтобы хоть чем-то себя занять, создать видимость контроля ситуации. А лицо корчила, будто делает всем одолжение.       Понимает, что неправа во всем, оттого и стыдно.       Время бежит за этим занятием, как течение мелкой подвижной речушки. Во всяком случае, Рада не успевает заскучать. Только удивляется всякий раз, когда бросает взгляд в сторону Нинг, которая успевает обработать от двух до четырех деревьев, пока Рада возится с одним. Ей кажется, что она сплошь какой-то увалень. Вопрос только в том, вообще или только сегодня, только с этого утра. Можно ли списать ее нерасторопность на внутреннее замешательство? Или, может, она и люди этого мира ― это вообще разные биологические виды, которые только выглядят похоже, а на самом деле последние в разы быстрее, сильнее, да еще и всякие штуки с природными элементами творить могут, если особенно повезет.       И все-таки она рада, что пошла. Точнее, что ей разрешили увязаться следом. Здесь ― в лесу ― хорошо. Из звуков только звуки природы да приглушенное копошение Нинг, которая из-за своего скоростного темпа успевает отойти чуть вглубь. Так что, да, Раде здесь еще и уединенно. Можно спокойно вскрывать себе черепную коробку, а в перерывах от этой экзекуции отвлекаться на работу, которая временами все же требовала определённой сосредоточенности.        ― Это последнее. Доколупливай, и хватит, ― низкий по женским меркам голос выдергивает Раду из собственных мыслей.       Девушка машинально оборачивается, пошатнувшись. Почти не кривится, когда подбитая мышца на левой ноге капризно отзывается тупой болью. Нинг стоит рядом, склонившись над плетенной корзинкой, в которую Рада складывала свою долю.       Как давно эта женщина подошла? Раде неловко от того, что она, вероятно, могла долго не замечать чужого присутствия. Может и не совсем уж долго, но точно достаточно, чтобы за это время Нинг успела засвидетельствовать что-то, чего бы Раде не очень-то хотелось ей показывать. Она же не говорила вслух? Не должна. Обычно она так не делает, но вдруг.       ― Я мало собрала, ― пришлось озвучить очевидное. ― Нам этого хватит?       ― Нам? ― Нинг фыркает, пока обходит ствол. Женщина принимается срезать кору с другой стороны дерева. ― Нет, нам не хватит. Ты так долго возишься, что тебя можно здесь навсегда и оставить. Когда дойдешь до последнего дерева, первое уже заново успеет нарастить кору. ― Рада поджимает губы, а потом начинает беззвучно передразнивать лекаря. Все равно за стволом ее сейчас не видно. ― Нет, это вам.       ― Нам? ― переспрашивает практически просто так, просто потому что все внимание сейчас занято куском, который особенно туго отходит.       ― Ты что, не только хромая, но еще и глухая? ― недовольное лицо Нинг все-таки появляется из-за дерева. ― Что ты смотришь на меня как черепаха-отшельник на отлив? ― и Рада смотрит теперь уже совсем по-другому. Тяжело и раздраженно. Но лекаря это будто не волнует. ― Конечно, вам. Тебе, аватару и тем двоим из водного племени. Сколько вам там до Северного полюса добираться? И что, вы считаете, что вам ничего не надо? Ни мази никакие, ни настойки?       ― Ну, надо… наверное, ― Рада опешила. Лекарства-то им бы не помешали. Однозначно. Она как раз уже гадала, изобрели ли в этом мире антибиотики, но все пока подсказывало, что ответ ее не порадует. Да и в любом случае, уж из коры они их точно не получат, да?       ― Наверное, ― проворчала женщина. ― Ты выглядишь самой старшей из твоих друзей.       ― Ага.       ― Что «ага»? ― Рада нахмурилась и закатила глаза. Как же стремно было ощущать, что твоя жизнь буквально зависит от расположения к тебе некоторых людей. Приходилось терпеть. Перспективу отхватить какие-нибудь лекарства, пускай и, может, самые примитивные, упускать не хотелось. Да и портить отношения с местными было себе дороже. ― Я имею в виду, что тебе бы не помешало об этом позаботиться, раз такое дело. Нужна мазь от ожогов, как минимум. Вы ж видели огенивиков. Представляешь, сколько вам еще встретится по пути?       Рада не знает, сколько стычек с людьми огня придется застать конкретно ей, но надеется, что это будут единичные случаи. Она вообще не ожидает, что полетит с ребятами на полюс ― верит, что попадет домой раньше. Более того, у нее и мысли нет, чтобы погружаться в реалии этого мира, поэтому девушке сразу хочется откреститься от участия во всех этих сборах и планированиях на долгий срок.       ― Много, ― но, с другой стороны, эти лекарства нужны ребятам, а Раде ничего не стоит сейчас подыграть. ― Пожалуй, мы будем очень признательны, если вы… ну… предоставите нам, что сможете, в дорогу.              

***

      ― Кто пишет? ― обычно Зуко таким не интересуется. Принц вообще мало что замечает вокруг себя в погоне за аватаром, а сейчас, когда буквально совсем недавно подтвердилось, что его поиски не напрасны, нетерпение будто сжигает его изнутри.       Зуко мало спит. Кажется, что тени под его здоровым глазом скоро обгонят по ширине Большой водораздел. Мальчишка часто забывает поесть, из-за чего Айро переживает, что он скоро снова станет терять в весе. И хотя такое происходит не впервые, привыкнуть к этим приступам какой-то нездоровой одержимости просто невозможно. Никогда не знаешь, когда они начнутся, сколько продлятся и насколько сильно Зуко изведет себя в этот раз.       Поэтому, даже несмотря на несвойственность таких вопросов со стороны племянника, Айро воспринимает это как хороший знак. По крайней мере, принц наконец оторвался от карты.       ― Давний друг, мой Принц, ― жаль только, что растянуть этот диалог не получится ― правду Айро сказать не может, а на придумку мало-мальски адекватной легенды времени нет. ― В прошлый раз я раскритиковал его стратегию с двумя хризантемами и колесом.       ― Поверить не могу, что кто-то пишет ради такой ерунды, ― Зуко быстро теряет интерес.       Снова хватается за циркуль и прячет взгляд в карту. Только пока не спешит ничего выводить.       Айро замечает ― не может не, ведь знает его с рождения ― в голосе настолько зачерствевшую обиду, что, вероятно, Зуко даже и не подозревает о ней. Настолько глубоко вмуровал в себя, что поди отыщи концы (поди отыщи там хоть что-то, когда на поверхности лишь одно).       Когда-то и Зуко получал письма. Еще в самом начале его изгнания ему точно писала дочка клерка городских ворот Укано, и, возможно, эта переписка бы имела продолжение, если бы принц ответил хотя бы на одно ее письмо. Зуко, не достигший на тот момент и четырнадцати, но уже испытавший на своем пути и утрату, и унизительное предательство, ощущающий себя на самом дне, вероятно, не захотел тащить туда за собой еще кого-то.       Один раз написала Азула. Ее весточка была сплошь филигранно припудренная манерностью желчь, которая разъедала все самое хорошее, что только могло остаться в человеке.       Озай не писал. Ни разу. Хоть ― Айро уверен ― его письмо Зуко и ждал в самую первую очередь. Ждал… чего? Что человек, который собственноручно заклеймил его как скотину, захочет после приголубить? Что он одумается и отменит его ссылку? Ничего из этого, конечно. Просто, наверное, как оно обычно бывает, после всех этих кнутов ему хотелось наконец и пряника. Хотя бы самый зачерствевший, завалявшийся кусок.       Желтоватая бумага шуршит под сухими пальцами. Айро готов на некоторое время отпустить размышления о семейной драме, просто потому что то, что сейчас находится у него в руках, может быть выше всех уже имеющихся проблем. Сначала он медлит. Если этому моменту суждено стать переломным, то он хочет еще немного его оттянуть. Еще немного побыть в безмятежном «до».       Айро читает в два захода. В первый ― скользит по содержанию мельком, цепляется за отдельные иероглифы. Быстро бросает эту затею, потому что весь текст ― шифр. Так сходу ничего и не понять. Поэтому он возвращается в начало, читает вдумчиво. Каждая новая строчка ― очередное замирание старого сердца. И вот конец ― и ничего. Облегчение, граничащее со смятением.       О Фэй Тао в Ордене знают не больше его самого. Только предположения. Кого набирают в ее отряды «пустолицых»? Что рядом с ней забыл мальчишка заклинатель крови? Какие идеи лично она нашептала его брату? Что она делала в захваченном порту народа земли? Сплошное неясно. Сплошное выяснить-не-удалось. Ее мотивы ― потёмки, ее нестареющее тело ― загадка.       А последняя группа, которую Орден посылал выяснить все это, так и не вернулась обратно. И было это еще во времена, когда Айро вел войска на Ба Синг Се.       За окном виднеются заснеженные шпили Патолы. Слабо, будто в дымке ― потому что корабль уже достаточно далеко от горной гряды. И Айро кажется, что между пиками назревает гроза.       Гроза их всех скоро настигнет. И они рискуют встретить ее совсем неподготовленные.              

***

      ― Боже, как же он чувствует…       Сокка в обмундировании воительниц Киоши выглядел комично. Причем не потому, что это был женский наряд ― да и не знай Рада заранее, она бы даже не определила, что он женский ― а потому, что вел себя так, будто на него как минимум нацепили розовую балетную пачку. Поразительно. Чуть больше ткани вокруг бедер ― и мальчишка, кажется, способен растерять всю свою былую самоуверенность.       Краски на лице, по всей видимости, тоже смущали парня. Рада такой логики не понимала. Как он и здесь умудрялся делить на мужское и женское? По цвету? В любом случае, она помнила (этот день ей не забыть), что Сокка точно уже однажды наносил боевой макияж. Тогда, еще на полюсе, когда его деревню посетили люди огня.       Стоило мыслям зацепиться за последних, как брови Рады дернулись. Она часто возвращалась туда. В начало. И поражалась: она была не так уж и удачлива, учитывая, что с ней вообще приключилась вся эта история с другим миром, но, видимо, этой удачи все же хватило, чтобы выйти с того корабля живой. Повезло, что она тогда пребывала в полу-адекватном состоянии. Мало думала, много что принимала как данное. Соглашалась с правилами игры. Наверное, начни Рада уходить в отрицание, отторжение того, что видит ― и она бы уже кормила червей.       Или рыб. Да, определенно рыб. Кто б захотел заморачиваться с ее обгоревшей тушей?       Иногда действовать чисто рефлекторно полезно для жизни.       ― Что ты сказала? ― Сокка ожидаемо взъерепенился.       ― Говорю, тебе идет, ― Рада иронично улыбается сквозь зевок, слегка прикрывая рот рукой. Она устала. Она впахивала с самого утра, пока кто-то откровенно страдал херней. Во всяком случае, так думала сама Рада. ― Будто наконец в своей среде. Ну, ты ж у нас воин. Теперь хоть выглядишь более грозно.       И Сокка уязвленно огрызается:       ― Очень смешно, ― но потом мгновенно веселеет. Кажется, Рада догадывается, что он сейчас скажет. ― Ты ж такая Хохмачка, ― и она кивает, мол, «да, это я». Беззлобно и немного снисходительно.       Она кидает беглый взгляд на Суюки и их глаза встречаются. Та улыбается как-то лукаво, и Рада понимает, что расстановка сил опять не в ее пользу. И чем, спрашивается, такую девушку как Суюки смог заинтересовать такой парень как Сокка?       ― И что это за запах? ― Сокка поддается ближе и принюхивается, из-за чего Рада машинально делает короткий шаг назад. ― Пахнешь как старуха, ― он кривится в гримасе, показательно зажимая нос рукой.       ― Это от дегтя, умник… ― «ебаный».       Они с Нинг ковырялись с ним добрые несколько часов перед тем, как женщина сжалилась и даровала Раде вольную, сказав, что с остальным разберется сама. Остальное ― это самая скучная часть во всем процессе. Сидишь у костра и ждешь, пока из нескольких килограммов коры в лучшем случае сцедится полкило дегтя. А потом смешиваешь с каким-то порошком и получаешь, предположительно, мазь Вишневского местного разлива. Ну, по крайней мере, с таким ядреным запахом у Рады были однозначные ассоциации. Да и по области применения все сошлось.       ― Ладно. Не буду больше мешать вашей увеселительной программе. Лучше скажи мне, где твоя сестра.       ― Не знаю. Занимается своими… э-э-э… девчачьи делами? Наверное.       ― Девчачьими. Делами, ― скепсиса в голосе девушки было хоть отбавляй. ― Допустим.       Суюки вздохнула и неодобрительно покосилась на Сокку:       ― Меньше часа назад видела ее у лавочников. Может, она еще там. Все-таки сборы ― занятие небыстрое.              

***

      ― Дать тебе платок?       ― Что ты тут делаешь? ― Рада смаргивает с глаз пелену, растирает слезы, чтобы получше рассмотреть говорящую. Она склоняется к тому, что это Ламинг ― узнала по голосу ―, но хочет быть точно уверенной.       Приходится задирать голову. Тени на лице воительницы накладываются на и без того сложный рисунок и создают дополнительный контраст. У Рады в голове всплывают образы языческих идолов. Монументальных каменных изваяний… И это совсем ничего не дает.       Да, это Ламинг. Возможно. Скорее всего.        Их взгляды встречаются. Рада замечает в чужих глазах что-то, что ей определенно не нравится. В них непонимание. В них жалость ― и себя-то, конечно, сейчас пожалеть очень-очень хочется, но самой, без зрителей. Поэтому Рада стыдливо отворачивается:       ― Да, можно мне платок, ― делает глубокий вздох, чувствует, как все внутри содрогается перед очередным потоком слез, и спешит добавить, ― пожалуйста, ― но голос все равно превращается в какой-то скулеж.       Рада слышит сзади шорох ткани и то, как под ногами Ламинг хрустит наст.       ― За гостями тут принято присматривать, ― воительница подходит ближе, ее уже улавливает боковое зрение, и Рада про себя думает, хоть бы та так там и осталась ― сбоку ―, а не прошла дальше к валуну напротив, чтобы сидеть лицом к лицу. ― Вы можете свободно ходить по деревне, но нам лучше быть в курсе того, где вы.       Ламинг опускается на поваленное дерево по правую руку от Рады, протягивает той кусок темной ткани.       ― Спасибо, ― девушка громко высмаркивается, хмурится и протирает под носом. ― А «перевертышей» это в особенности касается, я так понимаю.       ― Правильно понимаешь, ― выдает неохотно. В ответ молчание. ― Что-то случилось?       «Давно уже случилось. Почти две недели назад», ― хочет огрызнуться Рада, но решает начать по-другому:       ― Так ты ж «присматривала» за мной. Разве не видела?       Видела, ― легко соглашается Ламинг. ― Но не слышала. Ну то есть… Я была слишком далеко, чтобы все слышать. Я специально так. Не хотела еще и подслушивать.       ― М-м-м, ― Рада не знает, смеяться ей или плакать. С одной стороны, ей хотя бы частично сохранили приватность, с другой ― это значит, что придется все разъяснять. ― Аанг хочет остаться здесь.       Когда Катара сообщила ей эту новость, она не поверила ― понеслась на поиски монашка с лихорадочным нетерпением. Не слушала ни призывов успокоиться, ни заверений, что, мол, они-то ― Катара и Сокка ― от плана (который она не помнит, чтобы с ней обсуждали) не откажутся и поедут с Радой на полюс.       «Сдался мне этот полюс».       Сдался ей этот мир и его обитатели. Особенно ― малолетние, у которых все так до смешного просто, что это даже жестоко. Втроем-то они, естественно, и доберутся быстрее, и целее будут ― даром у них что ли недовоин и недопокоритель в команде? И она ― Рада ― прицепом.       ― А ты не хочешь, чтобы?.. ― Ламинг это известие удивило, но связи она пока не видела.       ― А я домой хочу. Аанг обещал!.. ― Рада давится словами, кривится и цокает, потому что понимает, что сама себя и завела в ловушку ожиданий. Шумно выдыхает. ― Вообще-то, ничего он мне не обещал. Но я почему-то думала, что он поможет мне вернуться.       К страху и разочарованию примешивалось пресловутое чувство унижения. Унизительно было продираться сквозь плотную живую стену из восторженных детей, чтобы попасть на аудиенцию к другому ребенку. Унизительно было понимать, что твоя жизнь зависит от этого самого ребенка, и в то же время не видеть в его глазах осознания этого простого факта.       Унизительно было разреветься перед ним и убежать.       ― Ну, аватар не единственный, кто может что-то сделать. ― Ламинг улыбается так уверенно, что на мгновение у девушки в груди расходится тепло. Зажигается огонек надежды. ― Ты сможешь показать на карте, где твой дом? ― и сразу тухнет.       ― Его нет на ваших картах. Мы проверяли, ― выдает она быстрее, чем Ламинг успеет возразить. ― Ни на карте Сокки и Катары, ни на карте столетней давности, которая была у Аанга.       ― А-а-а… Какое-то совсем маленькое поселение, что его на картах не отмечают, ― понимающе кивает Ламинг. Потом поворачивает голову в сторону Рады и замирает, теряя возможность что-то добавить.       По ее плечам расходятся ледяные мурашки, будто сам Владыка той стороны стоит сзади и от его дыхания встают дыбом волосы на загривке. Ламинг рефлекторно подается назад, рукой опирается о ствол, и шершавое прикосновение древесины к внутренней стороне ладони становится самым ярким ощущением.       Рада смотрит тяжело. Ламинг думает, что та взглядом чуть ли не замахивается, отчего сама внутренне напрягается будто перед ответным броском. Глаза ее широко распахнутые горят каким-то нехорошим вызовом, воспаленный от слез белок ― кровавые разводы на воде. От крыльев носа до кончиков рта у Рады пролегли тени, у челюсти на короткое мгновение показались желваки.       А потом линия ее рта кривится, уголки губ ползут вниз, и напряжение Ламинг уходит так быстро, что той кажется, что это все ей привиделось.       ― Пиздец… ― тянет Рада и отворачивается, поджимая колени и роняя лицо в руки. Под веками вновь скапливается горечь. Секунду назад она так злилась из-за чужих «тупых» предположений… А теперь внутри словно выжженное поле. ― Я из другого мира, ― она выпрямляется и хлопает ладонями по коленкам. ― Может, с другой планеты. Ты знаешь, что такое планета? ― получает неуверенный кивок и нервно хихикает, заставляя Ламинг опять почувствовать себя неудобно в ее компании. ― Ну, а это ничего не меняет. Ты можешь знать или не знать, верить или не верить, но другого объяснения у меня не будет.       Воительница хмурится и ловит себя на мысли, что сейчас хотела бы оказаться где-то не здесь и, желательно, где-то не с Радой. Она помнила, что что-то такое вчера упоминал аватар, но не воспринимала это настолько буквально. Да, она уверена, никто в их деревне не воспринял эти небылицы всерьез. И тем не менее, говорить что-то надо было ― она кожей ощущала, как эта потребность исходила от Рады.       ― Хорошо, пусть так, ― слова давались тяжело, выходили со скрипом. ― Допустим, так оно и есть, ― Ламинг кивает, будто так это будет звучать весомее, будто так она и сама поверит в то, что говорит. ― Что ты собираешься делать? Как ты думала попасть… в свой мир?       И Рада немного тушуется, опускает взгляд и свешивает одну ногу ― пяткой бередит проталины, пока воительница терпеливо ждет.       ― Я думала, найду мудрецов каких-нибудь там…       ― Кого?       ― Ну, кого-нибудь, кто может знать о моем мире, или о хождении между мирами, или еще что. Кто это у вас тут может быть? Ученые? О квантовой физике слышала? А о…       ― Погоди-погоди, ― Ламинг вскидывает руки. ― Я поняла. Не эти твои ка… ку… ― кривится и качает головой, будто отмахивается от незнакомых слов. ― Тебе бы на материк. В какой-нибудь крупный город. Я, правда, не уверена, что даже там найдется кто-то, кто сможет дать тебе ответы. Но если не там, то даже не знаю, где еще.       — Это все, конечно, хорошо, вот только без Аанга и его летающей коровы путь туда заказан. В любом случае, это будет дольше и… а как по-другому добираться, я и не знаю.       ― Так оставайся, ― и Рада снова преждевременно хмурится, но в этот раз старается не показывать свое недовольство. ― Наш отряд скоро должен сменить старших воительниц у границ Ба Синг Се. Возьмем тебя с собой.       Ламинг, конечно, ожидает, что вот теперь уже решение найдено и, соответственно, Рада должна бы заразиться ее воодушевлением.       ― Как скоро?       ― Через несколько месяцев.       Рада горбится. Улыбается и угукает голосом более тонким, чем хотела бы. Даже не угукает ― просто утвердительно мычит. А сама думает, хорошо, что еще не изошлась на всхлипы, потому что, на самом деле, чувствует себя уже слишком уставшей для очередной истерики.       Голову в оцепление брали не самые оптимистичные мысли. Пропустить пару месяцев или даже чуть больше. С этим вроде можно смириться ― при условии, что после путь домой найдется за считанные дни. Пропустить год? Пять лет? Или сколько? Сколько она потратит на поиски? Сколько она готова потратить на поиски? Что она будет делать в своем мире, если попадет туда только в тридцать? А в двадцать? Двадцать, конечно, лучше тридцати, но неужели уже настолько, что она в принципе готова к такой перспективе?       День хотелось закончить преждевременно. Внутренние торги подстегивали усталость, но жизнь продолжается, даже если кажется, что терпишь что-то невыносимое.       ― Почему у вас воюют одни девушки?       Ламинг нашлась с ответом не сразу. Отчасти, потому что не ожидала резкой смены темы разговора, и еще ― потому что не сразу поняла, с чего Рада сделала такие выводы.       ― У нас воюют все. Просто среди воинов Киоши традиционно одни девушки, ― Рада приняла вид может и не крайней, но вполне себе достаточной заинтересованности, поэтому Ламинг продолжила. ― Во времена Аватара Киоши в Царстве Земли женщины были… как бы это сказать, весьма ограничены в выборе занятий. Никто их даже грамоте не учил. Рождаешься и умираешь, а между этим занимаешься хозяйством. Первая школа, где могли учиться девочки, появилась здесь, на этом острове. Как и первые отряды воительниц. Аватар Киоши считала, что женщины тоже могут защищать свой дом, а еще, что они тоже могут иметь воинскую честь и доблесть. И, как видишь, здесь такие порядки и по сей день, хотя на материке все еще осталось много пережитков.       ― И ты гордишься этим, да? ― Рада бесхитростно улыбнулась. ― А на войну отправляться не страшно?       Ламинг задрала голову и прищурилась, ослепленная пробивавшимися сквозь крону деревьев солнечными лучами. Рада показалась ей сейчас такой знакомой через себя прошлую. Как давно это было? Когда-то и она сама придавала значение столь многому. Плакала, если больно, пока слезы не умаслят собственную жалость; боялась, отдаваясь страху без остатка. И, конечно, радовалась так самозабвенно, что теряла всякую бдительность.       Быть в Киоши ― значило смотреть наперед и брать выше, чем кажется, что можешь. А еще Ламинг научилась отсеивать ненужные сантименты, которые разрушали душу и дух и являли в своей природе ничего более, чем страдания ради страдания. Это, тем не менее, не означало, что в ее жизни не было осечек или минут слабости, но во всяком случае предавалась она им значительно меньше, чем люди вне воинского учения и муштры.       ― Горжусь. Очень сильно горжусь, ― Ламинг мельком смотрит на Раду, которая выглядит теперь значительно лучше, чем в самом начале их разговора. Воительнице очень хочется рассказать ей кое-что еще. По правде говоря, она чувствует жгучее желание поведать хоть кому-то, что в ней живет не только эта гордость, что, к собственному стыду, иногда она готова отдать первенство среди ее приоритетов не долгу и не воинской чести, а чему-то более тривиальному. Девушка воровато оглядывается. ― На самом деле, я почти не боюсь. Я очень хочу туда, понимаешь? На материк, ― выражение лица у Рады недоумевающее, но осуждения воительница в нем не считывает. Продолжает уже чуть тише, с придыханием. ― Мне куда страшнее думать, что я всю жизнь буду прозябать здесь, где все такое знакомое до оскомины. ― Ламинг чуть медлит перед тем, как выдать следующее, потому что о родном доме надо бы отзываться с почтением, но… ― Иногда мне кажется, что я скорее умру от скуки, чем в бою.       Рада приоткрывает рот, но слова будто теряются где-то по пути от диафрагмы к связкам. Она задумчиво смотрит перед собой, нервно скребет ногтями по щеке.       И эта заминка натягивает внутренние струны Ламинг до предела ― на сердце камнем ложится сожаление и девушка начинает корить себя за неуместные откровения. Думает, что надо бы попросить Раду не говорить об этом никому. На случай, если для той это не было очевидным.       ― Я тоже в детстве мечтала путешествовать…       Они обе подскакивают, когда тишину разрезает протяжный зов горна.              

***

      ― Где Хохмачка? ― нервозность Сокки бередит что-то колючее в груди Катары.       Девочка стоит совсем рядом с Аппой, пока Аанг и ее брат в спешке укладывают последние пожитки. Она не хочет думать, что бы было, не заметь они вражеские корабли еще на подходе к острову. Да и смысл гадать ― воспоминания о нападении на ее родную деревню, когда их всех застали врасплох, выжжены на подкорке черепа, а отдельные эпизоды ― точно яркие всполохи (красные, преимущественно) ― никогда не тускнеют.       Катара нервно сцепляет руки, мнет пальцы. Чувствует, как магия внутри рвется раненным зверем в огненном кольце. Тянет то ли в бегство, то ли в бой. Только бы не стоять на месте.       Ожидание медленно отравляет.       Она настороженно замирает, когда улавливает чье-то приближение. Шум торопливых шагов и тяжелого дыхания очень скоро являет свой источник. И это вроде как Хохмачка, хорошо.       Но что-то не так. Это что-то бьет обухом со всего размаха, запускает сердце в очередной марафон. Это что-то ей знакомо. Образы сменяются быстрее, чем Катара успевает реагировать. Кажется, слизистую носа начинает раздражать запах гари и жженой плоти еще до того, как расстояние между девушками сократится до такого, на котором уже действительно возможно что-то почувствовать.       Хохмачка не сбавляет скорости, проносится мимо и чуть ли не всей дури врезается в тело Аппы. Зверь мычит и начинает взволнованную возню ― тоже чувствует.       У Катары в висках бьет набатом, она медлит, стоит, будто ногами к земле приросла, но окрик Сокки действует отрезвляюще. Девочка разворачивается и внутренне изумляется ― в голове каша, в горле ком, но тело поддается очень легко, ноги переставляются так, будто это самое лучшее, что у нее когда-либо получалось.       Южанка взбирается в седло, и они взлетают.       Аанг держит поводья, Сокка, перевалившись грудью через борта, что-то пытается разглядеть внизу.       И никто из них пока не заметил. Запах никого пока не волнует ― вон у Сокки тоже подол обугленный. Катаре бы надо сказать самой, причем как можно быстрее, но она не может и слова выдавить. Вместо этого она следит. Взглядом скользит по фигуре напротив.       Хохмачка сидит полубоком у края седла. Руками сжимает борт до побеления пальцев. И немигающим взглядом смотрит куда-то перед собой. Ее трясет будто в ознобе, лицо обескровленное, а глаза больные ― в них свет блуждающих огней.       Из-под обожжённого ворота справа проглядывает подозрительно красный участок кожи. Тянется вдоль шеи, задевает линию челюсти и даже чуть выше. Рукав, точнее то, что осталось от ткани там, тоже выглядит до ужаса неважно.       Катара хочет закрыть глаза, когда их взгляды встречаются. Хохмачка смотрит почти осознанно, улыбается как-то виновато:       ― Я хочу домой, ― сипло доносится до южанки.       Когда Хохмачка пропускает короткий беззвучный смешок, Катара понимает ― это оно. Сейчас начнется.       ― Мне надо сойти, ― уверенно выдает девушка. Она подрывается, и этот безумный порыв Катаре понятен как все самое очевидное в этом мире.       ― ДЕРЖИТЕ ЕЕ! ― южанка кричит, сама не зная, кому конкретно адресует этот приказ. Скорее всего ― самой себе, потому что, не кинься она сейчас на Хохмачку, и та бы успела спрыгнуть.       Катара наваливается всем своим весом, пытаясь удержать, а тело под ней бьется отчаянно. Так, что та даже в какой-то момент получает локтем в живот, и она не знает, скручивает ли ее от этого самого и от того, что на мгновение ей кажется, что вот-вот и ее хватка недопустимо ослабнет.       Кажется, что до момента, когда рядом оказывается Сокка, проходит вечность. А Хохмачка кричит на ухо так дико, что девочка думает, что их слышно даже там ― внизу. Она открывает глаза и ей чудится, что человеческий муравейник действительно замирает.