Чем черт не шутит

      Сокка шмыгает носом и бросает очередной недовольный взгляд в сторону Аанга. Самого мальчишку едва видно с такого расстояния, а его радостные (Сокка уверен, что радостные, потому что, если честно, будь он покорителем, то наверняка был бы и сам не против такого аттракциона) крики глушит океан. Но Сокка не маг – он перестал ждать пробуждения сил в шесть. И именно поэтому парень уверен, что ему никогда не понять этой залихватской веселости, с которой такие люди, как Аанг, отдаются чуть ли не каждой авантюре. Не то чтобы он видел много магов за свою жизнь, но почему-то (с недавнего времени) начал считать, что эта черта обязательно должна прослеживаться в каждом покорителе. Да, даже в его сестре! Сокка видел, как она колебалась, как азартно горели глаза – такие же синие, как и водная гладь, словно его отражение – и как девушка опасно наклонялась через и так невысокие и не особо надежные бортики седла, с восторгом следя за удаляющимся желто-оранжевым пятном, пока он, Сокка, дрожащими руками удерживал поводья и боялся, что Аппа за отсутствием хозяина откажется слушаться.       Духи, именно тогда он так резко почувствовал этот контраст: маги другие. То есть практически совсем другие - с отсутствием здравого смысла и чувства самосохранения. Неужели способность управлять стихией полностью заменяет осторожность, стоит покорителю достичь более-менее приемлемого уровня в своем ремесле? Ну, или насовсем вытесняет память о том, что каждый человек, на минуточку, смертен? Прижавшаяся в тот момент к седлу и намертво вцепившаяся в борт опасно бледная Хохмачка – вот с кем Сокка чувствовал духовное родство. Вот! Вот, до чего его довели! Ему только и оставалось, что ощущать себя больше похожим на человека-отщепенца, непонятно, из другого ли мира или еще откуда (в первое он не верил), но точно не от мира сего. А от того, что этот факт пришлось заметить и принять, легче не становилось.       Парень устало выдыхает, голова чешется от грязи, желудок будто прилип к спине, а надоедливое солнце слепит. Но зато оно греет, что не может не радовать. Сокка рад избавиться от очередного слоя одежды - казалось бы, всю жизнь провел на полюсе, но, на самом деле, сам так и не привык к этим дурацким, неповоротливым и тяжелым шубам. Он вытягивает ноги. Сначала неуверенно – ждет, что тепло быстро покинет его тело и ему опять придется вернуться в прежнее положение – но мягкие лучи уже напекают высокие скулы (несильно и почти незаметно на прохладном воздухе), поэтому южанин расслабляется, тянет носки, разминает затекшие конечности. Сокке хорошо, какие бы неприятные мысли ни роились в его наполовину бритой башке, ведь они наконец на суше после нескольких дней в небе. Это был пока их самый длинный перелет, который подкосил даже его – мужчину, воина, человека, ответственного за всю команду… А на Хохмачку-то и подавно смотреть было… Как?.. Он не может подобрать точное слово – на языке вертится что-то необычное, умное, и Сокка все же хочет описать это так же искусно и высокопарно, так же круто, как это делал Урия – да, он единственный так умел! – но не может (А Урия теперь на войне с отцом, да.) …В общем, что-то вязкое и липкое холодило грудную клетку, стоило ему тогда посмотреть на эту девчонку. Словно ее состояние начинало передаваться и ему, хотя он и упорно гнал его от себя. Хотелось избавиться… выкинуть ее за борт, лишь бы не мозолила глаза, не плодила свое отчаяние на остальных. И Сокка даже пугался таких мыслей. Они были такие же чужеродные, как и человек, на которого те были направлены.       Парень думает, что Хохмачка вовсе не плохая. Просто она ему не нравится. Он готов поверить, что с ней случилось что-то страшное – все-таки война сплошь и рядом и у каждого обязательно найдется своя задушевная история – но понять, зачем та выдумывает какие-то небылицы про другой мир, словно самая особенная… Люди вокруг него всегда были частью какой-то общей скорби, скучивались вместе и никогда этого не стыдились. Все всё понимали. Никто не стремился бить себя в грудь, мол, мое горе тяжелее, непонятнее, необъятнее… У Катары, правда, иногда бывали свои заскоки, но Сокка понимал, что они проистекали из ее глубокого чувства вины, и надеялся, что она все-таки перерастет это. Хохмачка – «Духи, кто ж ей такое имя придумал?» – весь перелет спала или валялась (обязательно спиной ко всем!). Покинуть горизонтальное положение ее заставляли редкие для всей компании перекусы или просьбы Катары с чем-то помочь, что все-таки удивляло Сокку и не позволяло ему полноценно про себя хаять девушку. Единственное, что ему нравилось – и он с трудом это признавал, – так это ее рассказы. Сокка не может точно сказать, кто чаще, Катара или Аанг, допытывались до Хохмачки с просьбами рассказать что-то еще о ее «ничуть-не-выдуманном-мире», но, в общем, когда эти двое приставали к ней и она расщедривалась на историю другую, южанин всегда внимательно слушал. Особенно ему были симпатичны диковинные притчи, на которые у девушки была богатая фантазия. Она, правда, постоянно пыталась придумать каждому произведению автора, чьи имена были одно причудливее другого, но Сокка был непреклонен внутри, хотя вместе с этим и старался не препираться. Может, отчасти, потому что просто хотел послушать еще и боялся спугнуть ее настрой, а, может, потому что она в такие моменты так напоминала ему об Урие, который давно – еще в хорошие времена – собирал целую ораву детворы у костра и рассказывал им легенды о духах, добрых и злых, о смелых воинах, об океанских чудовищах и, конечно, о других народах. И пока Хохмачка вяло пыталась поддержать дискуссию с распаленными Аангом и Катарой о парне, который до последнего выбирал месть и в конце рассказа умер, Сокка в своей голове возрождал воспоминания о его родном поселении до набега людей огня, мысленно прогуливался по улочкам, которые уже исчезли из-за ненадобности, и испытывал тянущую ностальгическую грусть от того, что его дом повторяет судьбу Волчьей бухты.       Сейчас же южанин вернулся к тому, о чем запрещал себе думать на родном полюсе. Тогда он еще даже не подозревал, что все-таки когда-нибудь его покинет. Зато теперь Сокка может действовать, теперь надежда, что получится раздобыть хоть немного сведений об отце и соплеменниках, крепнет. Он обязательно расспросит о них во всех бухтах и портах, которые будут встречаться им на пути – должен же быть хоть кто-то, кто помнит несколько кораблей народа воды, которые пришвартовывались к местным пристаням, чтобы переждать шторм или, например, закупить провиант в дорогу.       Сокка слышит сзади шаги. Горсть песчинок жидкой волной окатывает его ладонь, когда рядом с ней парень замечает остановивший ботинок, поперек обмотанный какой-то тряпкой. Парень хмыкает и думает, что долго Хохмачка так не проходит и что это первый на его памяти случай, когда у обуви полностью отходит подошва. Он ждет, что она пойдет дальше, но девушка больше не двигается. Сокка слегка раздраженно поднимает голову, чтобы поинтересоваться у той, что ей нужно, и видит, что Хохмачка даже не смотрит на него – просто тупо пялится перед собой, пока в ее коротких волосах медными отблесками путается солнце. Сокка уже раздражен не слегка, Сокка уже даже злится, потому что «неужели больше нет другого места, как рядом с ним, где можно постоять и повтыкать в пустоту», но, сто́ит Хохмачке опустить на него свои (слишком!) глубоко посаженные глаза, как он теряется и чуть не выдает свои мысли с потрохами. Говорить девчонкам в лицо, что они далеко не писанные красавицы, нельзя, но тут дело вообще не в этом. Пожалуй, единственное свидетельство «иного» происхождения Хохмачки, которое Сокка никак не мог опровергнуть даже для себя, буквально было на ее лице, и привыкнуть к ее другой внешности оказалось сложнее, чем он думал.       – Ты это видел? – парень моргает и тупо переспрашивает вопрос, пока глаза, настолько широкие, что туда может залететь хоть орава злых духов прямо как в сюжете какой-нибудь дурацкой присказки-страшилки для детей, всматриваются в его – совсем обычные и явно более защищенные от такой участи. – Рыб меньше стало…       И пока Сокка силится унять растревоженное старушечьими поверьями сердце и понять, о каких рыбах идет речь, Хохмачка уже срывается с места и бежит к берегу, во всю глотку пытаясь докричаться до Аанга.       

***

      День был сумбурный, отвратительный и непонятный. Ставлю ему десять отбитых задниц из десяти. Сначала Аанга чуть не сожрал исполинский морской змей. Собственно, благодаря этому событию моя копилка страхов явно пополнилась, потому что теперь я знаю, что, оказывается, Аппа не самое большое чудище в этом мире, да что уж там, по сравнению с этой страхолюдиной зубр был вполне себе прелестной и воспитанной домашней зверушкой. Да – громкой (даже когда спит). Да – вонючей. Но отнюдь не плотоядной, за что я, пожалуй, смогла бы даже его полюбить.       И вот как бы все обошлось уже, да: Аанг спасён и отруган, - и мы должны были вернуться к делам нашим насущным, но это, видимо, была только затравка. Говорят же: «Бойся своих желаний»… Бойся своих желаний, Радочка, блять, когда несколько дней подряд посылаешь запросы вселенной, чтобы она наконец высрала нам на пути какую-нибудь обжитую деревушку! Потому что никто, сука, тебя не предупредит, Радочка, что для начала куча разодетых тётенек тебя хорошенько отмудохает – это у них традиционный прием гостей такой – а потом уже великодушно притащит в поселение. Такими темпами я и в кармический хвост уверую… В общем, напали на нас, да, сразу после истории со змеем, будто поджидали. Паскудно, но действенно, хотя не думаю, что засада дала им какие-то дополнительные шансы – из нас бы и с таким развитием событий, скорее всего, отбился бы худо-бедно только Аанг. Воины Киоши (Коши́, Какаши… я сразу не запомнила) нас вообще не щадили. Я не успела даже дернуться, когда начали крутить Катару, как мне самой ощутимо прилетело по ноге – место удара пронзило резкой болью и мышца тут же одеревенела, отказываясь разжиматься. Следом пошла подсечка под другую ногу, и вот меня уже отправили целовать копчиком твердую землю, а спиной считать острые камни. Мешок на голову, а веревки на конечности, и единственное, что тебе остается, так это прислушиваться. До ушей под аккомпанемент из ударов собственного сердца доходили звуки борьбы, но они быстро прекратились. На несколько мгновений от меня отстали – действительно, чем может навредить связанная туша? – да вот только захотела заерзать, попытаться встать, как хозяева продолжили свою увеселительную программу, и кто-то закинул меня себе на плечо. …Сервис, кстати, у вашего такси, подруги, так себе.       Тащили долго, или, по крайней мере, мне так показалось. Человек подо мной очень скоро стал пошатываться, дыхание его стало более натужным. Голова пульсировала у переносицы, и еще меня мутило так, что я боялась выплюнуть и сам желудок. От мыслей и сравнений становилось дурнее, а с мешком на голове было еще и душно, поэтому, когда меня наконец заставили принять вертикальное положение, я не могла надышаться и на каждом глубоком вздохе ткань вплотную прилипала к моему лицу. Мешки сняли, и для меня на некоторое время все остальное просто перестало иметь значение. На ногах держалась только благодаря веревкам, которыми была привязана к столбу. Все-таки, похоже, я успела приложиться головой, когда падала, что звучит ничуть не утешительно – что сейчас, что и тогда. Первое умозаключение, к которому я пришла, как только очухалась, что схватили нас явно не взрослые женщины, как я посчитала сначала, а примерно наши ровесницы – вблизи боевой раскрас не так хорошо скрывал возраст. Старик Ояджи – вообще хороший мужчина, но на лбу у него этого тогда, к сожалению, не было написано – начал допрос, и я, честно говоря, решила оставить переговоры на ребят, мол, они ж не глупые, причем явно лучше меня будут ориентироваться в своем же мире. Эх, надо было догадаться еще на этапе, когда Сокка своими выебонами чуть не наговорил нам на не самую завидную казнь, что дипломаты из них, как из слона балерина. Тьфу, блин, дебилы малолетние, цель визита – то, что было наиболее важно нашим пленителям – внятно не сформулировали, разбазарили ценную информацию – а именно, что Аанг – аватар и что я «вообще из другого мира, но не из мира духов». Не, серьезно, спасибо, ребята – от души. Да там буквально складывался такой сюжет: «Зачем, говорите, приперлись? Ах, чтобы на рыбах покататься? В темницу их блять, гастарбайтеров позорных. Кто есть такие? Ага-ага… Чего?! Аватар и какая-то Девочка-не-из-нашего-мира?! Как зовут?.. Хохмачка… Все понятно. Ну, что ж. У нас юродивых жрут рыбы, а остальных – мы». И если бы Аанг не сообразил начать покорять воздух, может, для нас все бы и действительно закончилось плачевно. Я местных живодерами, конечно, не считаю (уже), но в вопросах защиты деревни решимости им не занимать – это я уяснила.       Нас освободили и повели в деревню. Меня несли буквально под руки, потому что, к сожалению, всеми любимое внезапное «мир, дружба, жвачка» не способно вылечить подбитые мышцы. А еще за это время я успела заметить, что статус «друг аватара» не всесилен, поскольку он не избавил меня от некой брезгливости, что читалась в деревянных движениях воительницы, которая помогала мне идти и явно старалась до минимума сократить физический контакт между нашими телами (хотя, в чем в таком случае заключалась бы помощь, я не понимала). В общем, девушка будто всеми силами пыталась держать дистанцию. Тогда я, правда, думала, что это из-за того, что я, скорее всего, достаточно так подпахиваю, причем явно не розами, однако какое-то непонятное чувство (что-то на грани интуиции) подсказывало, что все вообще не так просто. Первым делом мы пошли набивать желудки. Каково же было мое удивление, когда нам объявили, что хижина, в которую нас завели, была отдана нам в полное распоряжение! Строение было двухэтажное, просторное, а самое главное – с перегородками, которые создавали отдельные недокомнатки. Внутренних дверей в хижине, правда, не было, но уже хоть какой-то намёк на личное пространство присутствовал, так что я была вполне удовлетворена нашим временным жилищем. Ничего похожего на санузел я не заметила и была права в своих догадках – все удобства находились снаружи. На первом этаже располагалась кухня, которую я запомнила по вытянутому низкому столу в ее центре. Вместо стульев были плотные подушки. Их нас и попросили занять в ожидании еды.       Не думала, что благодаря Аангу мы так стремительно поднимемся, что называется, из грязи в князи, потому что стол, который для нас накрыли, был явно богатый. У блюд точно была какая-никакая сервировка, а фрукты, красиво нарезанные и расставленные в виде причудливых цветов, поражали разнообразием. Жаль только, что я была занята оценкой потенциальной вкусности того, что имелось на тарелках, а не их эстетической составляющей. После вынужденной диеты, которая порядком затянулась, я ощущала себя собакой, которую только что спустили с цепи, а потому сначала дала себе волю понатаскать себе на тарелку различных яств со всего стола. Хорошо, что мозги все-таки заработали, и я решила есть осторожно, маленькими порциями. Старалась жевать как можно дольше, избегала всего жареного, копченого и маринованного, потому что желудок явно мог отвыкнуть от тяжелой пищи за это время. Прислушивалась к собственному чувству голода, чтобы случайно не переесть. К великому моему огорчению, подозрения подтвердились, когда спустя ложку риса, какую-то круглую фруктину, напоминающую по вкусу что-то среднее между арбузом и дыней, и парочку не особо больших продолговатых пельменей почувствовала насыщение. Желудок был полон, а вот чувство слабости никуда не делось, напоминая, что жизнь, вообще-то не сахар и что некоторые последствия расхлебываются не в мгновение ока.       Я откинулась на локти, наплевав на определённые застольные приличия, и стала лениво наблюдать за остальными. Аанг ел немного, но я подозреваю, что это было продиктовано своеобразной культурой потребления и рационом у воздушных кочевников. Катара тоже сильно не увлекалась. Ну, и неудивительно – те, кто вырос на полюсе, наверное, должны были лучше меня знать об особенностях истощенного организма, хотя бы чтобы раньше времени не отбросить коньки. Да… Быстро же мне пришлось отказаться от этой догадки, потому что Сокка, который тоже как бы подходил под эту категорию, как пылесос сметал все съедобное. Я мигом подобралась и попыталась пресечь его обжиралово прямо перед тем, как он потянулся за очередной лепешкой, но на все мои доводы меня заверили, что у мужчин желудки такие большие, что даже если и стягиваются от недоедания, все равно остаются достаточно вместительными и вообще хуе мое «Отстань, Хохмачка. Дай поесть». Обидело ли это меня в моих лучших чувствах? Естественно, нет. Однако тратить и дальше собственные силы, которые только едва удалось восполнить, на уговоры дураков не хотелось от слова совсем. Я порешала, что Сокка вполне себе самостоятельная и зрелая для решения таких вопросов личность, а значит это уже была не моя зона ответственности. К тому же к нам тогда в очередной раз заглянул Ояджи, чтобы справиться о нашем самочувствии и расположении духа, и я сосредоточила свое внимание на том, чтобы не отпустить старика без нужной мне информации. Мне позарез нужен был врач, и я надеялась, что если буду апеллировать к недавно полученной травме (полученной по вине его подчиненных!), мне не откажут. Еще необходимо было понять, что и где тут можно купить или в крайнем случае обменять. Но большего всего я хотела смыть с себя всю пыль и грязь, в которой меня нещадно валяли с самого моего попадания в этот мир.       Староста слушал тираду, почти не перебивая. Во время разговора его взгляд бегал по комнате и изредка смазано касался моего лица, из-за чего я уже стала переживать, что старик меня совсем не слушает или слушает, но точно не настолько внимательно, насколько я бы хотела. На тот момент все подозрения уже потихоньку стали складываться в единую картину. Я знала, что выделяюсь. Я была странно одета, здесь у меня было странное имя, но я уверена, что не это было самым примечательным. Главная загвоздка заключалась в том, что мне пока не удалось встретить ни одного человека с европеоидным типом внешности, хотя я вроде как уже познакомилась с представителями всех четырех народов. Это не смущало ровно до того момента, пока я не начала замечать, как на это реагируют остальные. Ну, тут эта реакция была наиболее яркой. Почему? Я не особо задавалась этим вопросом, так как, честно говоря, не видела, что может измениться от того, что мне удастся найти на него ответ. А если предположить, что у них тут отродясь таких как я не водилось, то замешательство местных мне было даже понятно. Плюс, они народец островной, отчасти изолированный, и уж очень подозрительный к любым чужакам. А уж к чужакам со странной внешностью, логично, и отношение будет более предвзятое. Короче, по большей части мне было плевать, что и кто тут обо мне думает, но осторожность все-таки бы не помешала – неплохо было бы хотя бы одеться во что-то более понятное местному населению.       Ояджи порадовал. Сказал, что пришлет ко мне провожатого, который и к лекарю проведет, и лавки купцов, ведущих торговлю с материком, покажет. А вечером нам четверым организуют помывку в бане. Так что теперь оставалось только дождаться личный конвой и дело в шляпе. Собственно, рано я радовалась, конечно, потому что хождение по мукам на тот момент только начиналось. В общем, до прихода провожатого я успела немного вздремнуть, чтобы в итоге проснуться под аккомпанемент из ноющего от болей в животе Сокки и причитающей по этому поводу Катары. Нажрался, дуралей с «огромным» желудком. Стук в дверь был как нельзя вовремя. Я вскочила с места, предварительно забыв о больной ноге, в следствие чего чуть не запнулась на ровном месте. Кое-как проковыляв через коридор, открыла дверь. Там стояла воительница Киоши. И я, конечно, могла сделать вид, что не понимаю, что это по мою душу… могла, если бы она без «здрасьте» и «до свидания» не протянула мне костыль. Или надо было притвориться, что я не понимаю, что такое костыль?.. Идти с ней не хотелось от слова совсем, а моя настороженность стала расти со скоростью геометрической прогрессии. И все же я выдавила из себя скомканное приветствие, получила в ответ скупой кивок и, уже опираясь на костыль, переступила порог. – Сначала к лекарю. Тут недалеко.       Она забыла уточнить, что недалеко туда было именно идти, но вот ковылять… кхм, впрочем, может, я сейчас сильно преувеличу из-за того, что чисто по ощущениям наша прогулка для меня тянулась по-садистски долго. Большую часть пути мы преодолевали молча. Поначалу я старалась ее разговорить, но чего я ожидала, если человек даже на вопрос об имени отреагировал так, будто заставляю ее в предательстве родины признаться? И лицо еще такое скукурузила, будто я ей в рожу плюнула (надо было плюнуть). Пару раз я отставала. Новоиспеченная для меня Ламинг – а именно так она представилась - уходила немного вперед и поворачивалась, чтобы наблюдать за мной, пока я опять не сокращу расстояние между нами. Не знаю, может ей доставляло удовольствие смотреть, как я корячусь и потею. Меня такой расклад не устраивал. И вот вместо того, чтобы немного постоять и дать отдохнуть забившейся мышце на левой руке или поудобнее перехватить костыль, который постоянно норовил застрять в размокшей от сходившего снега земле, приходилось с двойной прытью орудовать дебильной деревяшкой и догонять мою провожатую. Единственное, о чем я тогда думала, это как можно быть такой пуленепробиваемой нахалкой. Надо было, конечно, поберечь нервы. Или остаться в нашем временном домике. А что? Я вот сейчас думаю, что лучше всего было бы, если бы врач сам пришел ко мне, а не наоборот.       На повороте у ограды к нам подбежал ребенок. Дома на тот момент сменились какими-то совсем захудалыми. Простецкие такие – невооруженным глазом было видно. Стены представляли из себя каркас из сплетенных между собой веток, обмазанных глиной или, в любом случае, чем-то похожим на нее. Она крошилась и как будто на глазах тут же подхватывалась ветром, оседала на корне языка. Кое-где были видны трещины. Местами глина даже не покрывала ветки, и такие дома были похожи на полуразложившиеся трупы животных, из которых словно в жестокой откровенности торчали кости. Сначала я не обратила на ребенка внимание, думала, мальчишка просто мимо куда-то торопится. Но эта мелочь семенила рядом, держа небольшую дистанцию, и никуда не уходила. Я повернула голову в его сторону - ничем не выделяющийся мальчуган. Такой же, как и вся детвора здесь, я думаю. Только смотрел он так пытливо, с немым вызовом, а по прищуренным глазам на умном лице казалось, что он что-то удумал. Я опять отстала от воительницы, и ее удаляющаяся спина говорила, что её это пока вообще не беспокоило. – Ну, привет, – я остановилась, и мальчишка дёрнулся назад. По напряженной позе было понятно, что он собирался дать деру, вот только пытался пересилить себя. На его детском личике читалась неуверенность и испуг, и я уже подумала, что он сейчас заплачет. И чего ж он так? – Что-то случилось? – я спросила настолько мягким тоном, каким только могла, и возможно это бы возымело эффект, если бы мой вопрос не утонул в более громком и суровом голосе Ламинг. – Фу Чонг! – даже я вздрогнула, не говоря уж о ребенке. И зачем так детей пугать? – А ну, марш домой, пока я не рассказала твоим родителям, где ты шатаешься! – оставалось стойкое ощущение, будто я и не участвовала в разговоре. Была Ламинг и был тот Чонг, и они были наравне, а я так – декорация первого плана. – Серые! Се-е-е-е-рые! Как у… – я недоуменно проследила, как мальчуган добежал до угла ближайшей постройки, рядом с которой я теперь заметила еще шайку детей. – Вороний орел..! – он кашлял и пытался отдышаться. Фу Чонг еще о чем-то оживленно рассказывал, но уже не кричал на всю Ивановскую, а его приятели хватали того за руки и одежду, наперебой стараясь завладеть его вниманием и спросить или поведать что-то свое. – Эй, вы! Кыш отсюда! – Ламинг уже была рядом со мной (и я чуть не глохла от ее ора), и напуганная детвора кинулась врассыпную. – Серьезно, ей так только солдат муштровать.       Девушка потянула меня за предплечье, разворачивая. – Не отставай. – Зачем так на детей орать-то? – получилось резче, чем я ожидала, и как-то… насуплено, что ли. Руку я сразу выдернула – не люблю, когда меня без спроса хватают.       Ламинг поджала губы и просто отвернулась. Захотелось ее послать. Или как-нибудь еще задеть. Внутри вскипала злоба. Она не получала моментального выхода, приобретала какую-то могильную тяжесть и оседала в груди. С каждым последующим шагом выводилась из моего организма порционно, словно какой токсин. Воительница теперь не уходила вперед, а держалась совсем рядом. Так мы шли, пока меня не привели к небольшой хижине с покосившейся крышей. Впереди была деревянная лестница, которая в моем состоянии воспринималась никак иначе, как очередной геморрой.       В закутке лекаря, казалось, даже стены вобрали в себя стойкий запах спирта и чего-то травянистого. Сухая женщина средних лет была мне не очень рада. Хотя, кто знает, может они тут все такие недружелюбные просто. Что эта тетка, что та же Ламинг, которая осталась ждать меня снаружи. Лекарь осмотрела мою ногу, выверенными движениями пропальпировала место удара, что-то пробурчала себе под нос и пошла копаться в ящичках. Я подумала, что если не сейчас, то позже уже не смогу ее попросить. Все-таки доставлять в этой деревне кому-то неудобства было нежелательно. Но мне удалось решиться, и я попыталась как можно вежливее обратиться к лекарю. Формулировала свою просьбу я долго и неловко, будто просила о чем-то непосильном. Тем не менее, женщина почти сразу все поняла и только кивнула все так же с опущенными уголками губ, соглашаясь осмотреть меня полностью. Все закончилось достаточно быстро. Ее внимание привлекли только несколько синяков и ссадин, старых и новых, хаотично разбросанных по моему телу, и нос, который, по правде говоря, у меня уже вроде как не болел. Повезло. Мне крупно повезло. Я-то думала, там целый набор какого-нибудь говна окажется. Тот же ногтевой грибок, например, который я запросто могла подцепить, шатаясь с мокрыми ногами по горам, был бы весьма неприятной новостью. Заключения женщины меня успокоили. Я еще немного ее помучила некоторыми вопросами, которые касались личной гигиены. Опять-таки выяснилось, что все можно будет попытаться найти в закромах у лавочников. Еще пришлось выпросить что-нибудь для Сокки и его больного живота – на этом было все.       Попрощавшись с лекарем и рассовав все склянки по карманам пальто, заковыляла к выходу. Предстояло спуститься вниз с крыльца, и я размышляла, стоило ли просить помощи у Ламинг или сразу удавиться нахуй или же я бы и сама спокойно справилась с пятью несчастными ступеньками. Уже преодолев порог и намереваясь закрыть за собой входную дверь, столкнулась с двумя старушками. Те застыли на подъеме, всматриваясь в мое лицо, и я, уже понимая, почему они меня так разглядывают, не придумала ничего лучше, чем улыбнуться им (как завещал кот Леопольд). Не, ну, а что? Главное – это показать свое расположение, а уж, что у тебя харя какая-то не такая по меркам этого мира, так это уже вторично. Еще о насущном: надо было как-нибудь подвинуться, чтобы не загораживать им проход. Одна из них - та, что была ближе ко мне - резко отшатнулась. Рассмотрела-таки. Ее нога соскользнула со ступеньки, и она навалилась на вторую женщину. Я машинально протянула свободную руку, хотя сейчас понимаю, что вряд ли чем-то могла бы помочь. Женщина тут же возмущенно скривилась, а потом в какой-то боязливой спешке запустила свою руку во внешний большой карман своей юбки и резко осыпала меня какой-то бурдой. Сказать, что я прихуела, ничего не сказать. Я даже чуть сама не кувыркнулась через перила и не полетела с крыльца, из-за того, что неудачно закрылась от мелких снарядов ладонью. Восстановив равновесие, я недоуменно сняла с плеча засушенную головку цветка какого-то растения, которая застряла в ворсе пальто.       – Бабка…, – я встретилась взглядом с Ламинг. Та была напряженной и смотрела с каким-то нечитаемым выражением. Секунда – и она смеется. Обречённо, гротескно надрывно, но смеется. И под этот смех я показала женщине на ступеньках её зажатый между моими двумя пальцами гербарий, – ты совсем… охуела?       Старушки начали аккуратно пятиться назад, держась друг за друга. Что я им тогда могла сделать такого плохого? Ногу одной из них отдавила и не заметила, что-ль? Да нет. Они далеко для этого еще были. Улыбка моя не понравилась? Ну да, на вкус и цвет товарищей нет, но зачем же так реагировать-то? Лицо странное? Да, вы, блять, две сушеные воблы, тоже не красотки.       – Понапривели в деревню всяких перевертышей… – процедила та, что окатила меня сушеной травой, от чего я сразу захотела огреть старую своим костылем, но вместо этого лишь предупреждающе ударила им по перилам и еще немного потрясла перед собой. Бывают же такие… Шестеренки в голове закрутились. Боже, да они, что, пещерные люди?! Какие к черту, перевертыши? Ща я им перевернусь, сука, в божью кару.       Шизофренички умотали с завидной для старух прытью (и правильно, иначе бы я точно кому-то бонькнула по башке) и, кажется, прихватили с собой мое хорошее настроение до конца дня. Взмыленная и взъерепененная я таки спустилась с лестницы. Ламинг улыбалась и аккуратно убирала влагу с уголков глаз – видимо, перманентный макияж тут еще не изобрели.       – Я уж думала, что ты действительно хочешь ее ударить.       – А я все еще хочу, просто не очень меткая. Так что, не знаю, что ты тут собираешься делать, но я пошла, – а вот все. Поздно топить мое сердце разговорами. В принципе, Ламинг, можешь и дальше ходить с мордой кирпичом и односложно отвечать, мне уже все равно. Даже на то, что ты, оказывается, умеешь смеяться.       – Куда?       – Как куда? Вон туда, – и я указала костылем в сторону, куда ушли мои недообидчицы. – По следам! Сейчас обернусь перевертышем или абортышем, или кем-вы-там-меня-считаете и побегу добиваться, чтобы им на законодательном уровне запретили сушить траву, - Ламинг как-то вмиг стушевалась, стала серьезнее. Стыдно-ль тебе, девица?..       – Это была не трава, – она подошла и смахнула с моего рукава бутон, – а цветки белого нефрита. Они очень токсичны, но конкретно эти были сушеные, а значит пыльцы там, скорее всего, вообще не было, поэтому не переживай. Но советую помыть руки перед тем, как касаться ими лица.       – Так это покушение, получается. Я того. Этого. Буду требовать суд, – забудьте, что я там вещала о безразличии. Человек передо мной начинал раскрываться и реагировать, и я не могла оставить это как есть.       – Технически, это не покушение, – Ламинг пожала плечами на мои скептично приподнятые уголки губ. – Ну, только если ты действительно не перевертыш. А так… Дурью старые маются, и все… Вот, если бы они тебя накормили бы чем-то, куда заранее добавили отвар из цветков, тогда да. Тогда считается.       – Я попрошу старосту, чтобы ты теперь пробовала еду до меня.       Ламинг цокнула языком и потянулась к моему предплечью, но, видимо, когда мы пересеклись взглядами, все-таки вспомнила мою недавнюю реакцию, и опустила руку.       – Если хочешь успеть к торгашам до бани, нам не стоит тут тянуть время.       

***

      Костыль в очередной раз падает, глухо ударяясь о деревянный пол предбанника, и Рада сжимает губы, чтобы не разораться благим матом. Видимо, чтобы эта тупая хреновина не норовила скатиться вниз всякий раз, как девушка пытается ее на что-нибудь облокотить, ей изначально и надо быть именно в таком положении. Поэтому Рада не спешит ничего поднимать – пусть так и валяется у стенки. А кому, собственно, этот костыль помешает? Девушка разминает шею, сводит и разводит лопатки, чтобы вновь склониться в три погибели, балансируя на одной ноге, и предпринять еще одну попытку стянуть колготки, не напрягая больную мышцу. Рада чувствует, будто подобные махинации забирают столько же энергии, сколько она обычно тратит на четырёхкилометровый школьный кросс. У нее трясутся руки, ее саму слегка шатает. Ткань упирается, пристает к вспотевшей коже. Рада хочет простого человеческого – помыться, потому что сама уже не может выносить собственный запах. Она тянет колготки со ступни на себя из последних сил и заваливается назад, когда те наконец поддаются.       «Ну, и ничего. Зато, сидя, снимать легче»       Рада закидывает всю одежду в любезно выделенную ей старостой корзинку. Казенную корзинку. Если бы она была на месте деревенских, то отнюдь не одобряла бы, на какие сомнительные траты идут ее налоги. Девушка бросает тряпки как попало – мятые, метами не вывернутые, - торопится. Будучи уже полностью раздетой, забирает купленные на часть отданных Айро в качестве компенсации за шапку денег умывальные принадлежности. Улов небогатый – крупный кусок мыла, который пахнет чем-то травянистым вместо, казалось бы, уже въевшегося в кожу запаха рыбьего жира, и мочалка, напоминающая скорее мотню из марли. Рада, естественно, не ожидала, что здесь сможет найти аналог какому-нибудь Л'Этуалю, но все-таки была разочарованна насколько скудному ассортименту. Мыло (исключительно твердое), мочалки и зубные порошки да щетки. И это, в принципе, все. Все, что может позволить себе обыватель, потому что, в теории, конечно, есть еще и пара-тройка узконаправленных продуктов, но, допустим, вот за мыло для лица один лавочник потребовал у Рады серьгу. Серьгу, блять. Ее гвоздик с изумрудом. Еще и так нахально-иронично улыбался. Рада задала ему логичный вопрос, мол, а покупает ли кто-нибудь в принципе у него это невъебенно о-о-о-о-очень роскошное (на грани разорения) мыло. Оказалось, покупают, но не здесь. Здесь скорее местные работяги да голытьба с материка, которую редко, конечно, но нет-нет да и заносит сюда вместе с торговцами. А на такой изысканный товар особый покупатель нужен – о, как!       Вообще, если кто из здешних и имеет право недолюбливать Раду, так это лавочники. На жалком подобии базара она провела почти три часа – вечно выбирала, вечно сравнивала и постоянно просила посмотреть поближе, пощупать, потрогать, попробовать, проверить состав, срок годности. И всего этого можно было бы избежать, если бы Ламинг сразу предупредила, что в ее присутствии никто бы в здравом уме и не собирался завышать для Рады цены. Но девушка все равно не верила – у нее забрали целых шесть серебряных монет и в качестве сдачи всунули каких-то восемь простых, предположительно, медных! Шесть из неизвестно-скольки, потому что мешочек менее увесистым не стал, но Рада даже так очень болезненно расставалась с деньгами, которые достались ей как манна небесная. Она мысленно отметила тогда, что обязательно пересчитает все монеты, как только у нее будет на это время. Рада почти доковыляла и почти смирилась с тем, что придется показывать свое тело незнакомому человеку. Перспектива сидеть голой в бане вместе с Катарой, которая пришла раньше нее и уже, предположительно, отмокала в воде, раздражала своей неизбежностью. Рада не могла знать внутренней планировки, но, судя по описанию, дальше ее ждала большая общая купальня. Наверняка, если она действительно такая свободная, то будет возможность рассесться по разным углам. По крайней мере, девушка на это надеялась. – Ну, наконец. Ты так гремела, чт… – Рада слушает ее, но, тем не менее, смотрит под ноги, потому что пол теперь был мокрый, а, соответственно, и скользкий. – Почему ты голая?! – Чего? – она не врубается, честно. Катара по пояс в воде сидит на третьей сверху ступени бассейна, напоминающего амфитеатр. Сидит в каких-то бинтах. – А ты зачем этим обмоталась? – Духи, прикройся! Это же общая баня. Тут надо в нижнем белье…– девочка прикрывает руками глаза, пока не поворачивается к Раде спиной окончательно. – Да что ж такое… Мы же обе женщины. Жен-щи-ны. Понимаешь? – Рада негодовала. К чему была такая реакция, будто она голая пришла, не чтобы помыться, а чтобы эту мелкую совратить? – Или ты тоже думаешь, что я перевертыш какой-то? Слушай, у меня все, как у тебя, ок? Шерсть не растет. Сосков столько же, не больше твоего… Ну, или если есть что-то, что я не должна о тебе знать. – Хватит! Просто иди и оденься! – Да я тыщу лет там раздевалась, а потом ползла со скоростью улитки! Нет уж. Я выстрадала это право. – Ты издеваешься?! Хохмачка, это совсем не смешно, – и это «Хохмачка» окончательно убедило Раду в своей позиции. – Мойся ко мне спиной, в чем проблема? – девушка уже аккуратно спускалась по ступеням в теплую воду. – И вообще. Сейчас подальше друг от друга сядем и разойдемся как в море корабли. – Чтоб ты знала, – Катара хмыкнула, – я не собираюсь уходить, даже если ты без одежды. Я пришла сюда раньше и тоже хочу помыться. – Да кто ж спо… – было слышно, как со стороны предбанника открылась входная дверь, и теперь оттуда доносились голоса. А если точнее – много голосов. – Это кто? – Не знаю, – с легкой издевкой протянула южанка. – Баня общая на всю деревню. Неудивительно, что кто-то пришел. – Чего? То есть прийти и мужчины могут? – Рада сползла вниз, так, чтобы вода была ей по шею, и обхватила колени. – Пфф! Нет, конечно. Я имею ввиду, общая на всю женскую половину. Мужская баня в другом конце деревни.       Рада уронила голову на колени и зажмурилась. Противостоять единственному человеку, который считает, что голый чел в бане — это не «ок», - одно дело. Другое же дело, когда их несколько. Тут уже решает большинство, поэтому Рада начала готовиться к всеобщему порицанию. Теперь про нее не только небылицы про перевертышей будут слагать, но и окрестят извращенкой, докучающей местным банщицам своей голой жопой. Или, того и гляди, подымут на вилы за лесбиянство. Кто ж знал, что нагое тело здесь настолько табуировано. Вроде же ж и ничего сверхъестественного, как бы, тело, оно – да. У всех же есть, сука. Или у них тут есть особенные, щеголяющие без физического воплощения?       Голоса стали слышны отчетливо. Как и шлепки босых ног по мокрому дощатому полу. Рада молчала, даже стала контролировать дыхание в надежде остаться незамеченной. – Это еще что такое? – но ей катастрофически не везет. – Простите, я просто не знала, что… – Рада начинает уверенно. Так ей кажется, что она еще сможет выйти из ситуации достойно, обратить все в простое недопонимание. – Да ты-то тут причем? Я вон, – И девушка кивком указывает на смуглую спину, хозяйка которой оборачивается, когда речь, явно, заходит о ней. – – Малая, ты сколько уже в грязном исподнем сидишь в воде, в которой не только ты одна плескаться будешь? – наблюдать за опешившей Катарой немного приятно. – Шивон, успокойся, – к купальням подошла еще одна девушка. Рада осмотрела обеих – они были голые. И красивые настолько, что у нее начинали гореть уши. Теперь ее вовсе не волновали разборки местных с Катарой. Только поджарые тела, под кожей у которых при движении перекатывались сильные мышцы. – Катара... да? Мы обычно моемся голышом, но, насколько я знаю, у племени воды с этим все немного строже, поэтому ты можешь раздеться или, если хочешь, оставайся так, – Шивон на фоне негромко цокнула. – Я… – Катара тоже краснеет, но, определенно, по другой причине, – извините, я сейчас, – ее голос дрожит. Она почти мямлит, и осознание своей правоты в их небольшом конфликте уже не приносит Раде облегчение. Девушка надеется передать южанке свою поддержку через взгляд, но та и не смотрит в ответ – не замечает. – Я переоденусь в чистое и вернусь.       Шивон начинает откровенно смеяться, и Катара тушуется, сомневаясь в своем предложении. Тем временем в купальне уже можно насчитать около дюжины девушек. Они разбредаются на отдельные группки, переговариваются между собой и занимают места в воде. Одна из них плюхается рядом с Радой. Она откидывается назад, устраивая свою голову на самой верхней ступени с покатым ребром, и лениво следит за происходящим. – А после ты ходить в мокром будешь или вообще без белья, да? – Шивон располагается прямиком напротив, и Рада видит практически все, каждую эмоцию или даже больше: как на смуглом, будто слегка подшмаленном солнцем и красном от температур лице начинает отчетливо проступать ровно тянущаяся наискосок на левой щеке белая полоска шрама, как насмешливо сужаются ее глаза и поднимаются в усмешке уголки рта (широко в стороны, задирая верхнюю губу!) и как напряжено ее тело, словно готовое в любой момент к броску. – Суюки, ты слышала? – и она пихает локтем сидящую рядом с ней, неловко улыбающуюся девушку, которая посылает ей ответный удар в надежде утихомирить свою подругу. – Вы там на полюсе все такие, или только ты себе умудрилась мозги отморозить?       Рада, до этого пристально смотревшая на девушку напротив, переводит взгляд на Катару. Та, кажется, чуть ли не плачет и уже тоже поджимает к себе колени, будто стараясь занять как можно меньше места в этом помещении. Раде не нравится расклад. Ровно так же, как и не нравится ей расстановка сил и акцент на принадлежности ее подруги хорошей знакомой к другому племени. Ладно она, Рада, действительно безродная в этом мире, несуразная по их меркам и уже без нескольких часов перевертыш. Ксенофобию местных к себе она понимала и по большей части принимала со снисхождением. Но Катару, которая целиком и полностью является частью этой вселенной, за что? И остальные девчонки ничего не сказали против. Да, возможно по реакции некоторых было видно, что они не согласны (правда, непонятно, с чем – с формулировкой или с самой идеей), но никто из них не выразил это открыто. Рада вспомнила и, на ее взгляд, весьма мягкую реакцию Ламинг на выкрутасы тех старух и пришла к печальному выводу. Неважно, что ей или ее компании (не считая Аанга, конечно, он же аватар) сделает один из здешних, остальные будут к нему более лояльны, просто потому что свои – это свои, а чужие – это чужие. – Ну, по-моему, отмороженный мозг уж точно не уступает полному отсутствию такта. – Рада произносит слишком четко, будто скороговорку. Даже удивляется, что не запнулась в процессе. Сердце начинает марафон, когда она замечает, что теперь все внимание обращено на нее. Единственное, что огораживает ее от, предположительно, враждебно настроенных девушек (ну, одной уж точно), это собственные прижатые к груди колени, которые Рада сейчас ни за что не опустит. Все, на что ее хватает, так это слегка выпрямить спину. – И я даже не знаю, какую тупую привязку к племени можно сделать в твоем случае. Типа, тебе его камнем отбили или что? Сама как думаешь? – Рада не знает, о чем конкретно думает Шивон, но догадывается. Сама она думает, что сейчас, вероятно, ей будет пиздец, и задается вопросом, а стоила ли того упокоенная совесть. – Не помню такого, – растягивает гласные Шивон, пожимая плечами, – видимо, если и отбили, то вместе с памятью… Эх, дай-ка хоть посмотрю на тебя вблизи, – она тяжело поднимается, потягивается и, рассекая бедрами воду, направляется к Раде, которая словно приросла к своему месту.       Девушка неотрывно следит за грозно надвигающейся фигурой, прикидывая, с какой вероятностью она отъедет от первого удара, и судорожно думает, как бы не показать своей растерянности.       «Что там делают, чтобы успокоиться? Представляют всех остальных голыми?.. А, блять, точно…»       Шивон подходит чуть ли не вплотную, затем наклоняется так, что, если бы Рада не отпрянула назад, ее лицо бы находилось в непозволительной близости от лица воительницы. Резкое движение создает всплески, которые на фоне притихших разговоров кажутся чересчур громкими. Отсутствие былого прикрытия в виде собственных колен вынуждает почувствовать себя уязвимой, а моментально сменившийся фокус внимания Шивон так и вообще доводит Раду до молчаливой паники. – Страх порождает черных чертей… – Шивон бегло и беззастенчиво оглядывает тело девушки, а потом поворачивается и с театральной веселостью в голосе обращается к своим соратницам. – Что ж, мой вердикт – ничего необычного, но на лицо в целом страшненькая. – Шивон… – обреченно выдыхает Суюки под аккомпанемент из тихих смешков остальных девушек. – Как тебе не стыдно?! – вскидывается Катара. Рада переводит на нее осоловелый взгляд. Ей слишком жарко и неловко. Кажется, будто с ее пылающих щек и ушей скоро начнет испаряться влага. – Хохмачка тебе ничего плохого не сделала, ты!.. противная… - но ее тут же осаждают. – А ты хочешь сказать, что она красивая? – Шивон перенесла вес на одну ногу и скрестила руки на груди, лениво склонив голову чуть вбок. – Ну… я… – былой запал южанки сходит на нет, и она теряется, будто вода в купальне резко поменяла температуру. – Может, хотела бы такую же внешность? – и, не получив ответ, Шивон довольно качает головой в знак своей правоты. – Честность, – вскидывает она палец, – одна из главных добродетелей человека, между прочим. – Только ты опять перепутала честность с беспардонностью – флегматично раздается рядом с Радой, и по голосу она понимает, что все это время, оказывается, сидела рядом с Ламинг. Поразительно. Она совсем не узнала ее без грима и – более того – только сейчас заметила, какого насыщенного зеленого цвета у нее глаза. Как листья кувшинок на болоте. Рада думает, что ранее те, видимо, просто терялись на фоне боевой формы. – Добродетельно было бы, если бы ты сейчас извинилась.       Эти слова приводят Шивонг в кратковременный ступор. Она перестает контролировать свое лицо настолько, что ее рот слегка приоткрывается в изумлении, а брови плавно поднимаются вверх. Рада понимает, что Ламинг сделала то, чего никто из ее боевых подруг не ожидал – в их глазах тоже отчетливо читается непонимание. Сама Шивонг удивлена, но, похоже, не более, потому что спустя мгновение обращается уже к Раде с тем же ехидным задором: – А ты обиделась? Серьезно? Хочешь, чтобы я извинилась? – и Рада фыркает, а потом презрительно кривится и хочет добавить, что извинениями Шивонг можно будет только разве что подтереться. – Понятно, – кивает девушка, а после начинает наигранно вопить, сложив ладони в молитве. – О, Киоши, милосердная Наставница! Твоя дражайшая ученица была не права! Сможешь ли ты, почтенная гостья, – Шивонг смотрит на Раду и даже не пытается скрыть подрагивающих весельем уголков губ, – простить меня?       Рада, на которую ободряюще подействовало осознание присутствия рядом Ламинг, уже почти набралась решимости попросить настырную девушку «отвалить нахер», но та продолжила свою словесную атаку: – Хочешь, я потру тебе спинку в качестве извинения? – Шивонг указывает куда-то за спину Рады, и она понимает, что девушка намекает на ее недавно приобретенную мочалку, что так предательски лежит на самой верхней ступени купальни как улика, по неосторожности оставленная недалеким преступником. – Не соглашайся, – советует Ламинг. – Она хочет проверить тебя на наличие крыльев. – и раздражение Рады резко сменяется чистым любопытством впервые с момента ее вынужденного нахождения с этими девушками. – Или пересчитает твои позвонки да ребра, а ты и не поймешь, – Ламинг приподнимает согнутую в локте руку и начинает перебирать пальцами, демонстрируя, как именно по ее представлениям будет происходить подсчет. – Духи, сестричка, с тобой та-а-а-к скучно, – обиженно протягивает Шивон и неторопливо устремляется на свое место. – Вообще-то, – Рада облизывает пересохшие губы, на кончике языка расходится соль, – я бы хотела, чтобы мне кто-нибудь уже наконец все объяснил, – она поворачивает голову в сторону Ламинг, намекая. – И что же ты хочешь услышать? – Да много чего. Зачем к нам подбегали дети? Или, например, что за претензии про перевертышей мне вверили те две ба… пожилые дамы. – Что еще за претензии? – поддалась вперед Суюки, и Ламинг недовольно сверкнула глазами в сторону Рады. – Ламинг, – в ее голосе ощущался нажим, – не помню, чтобы ты об этом говорила на сегодняшнем собрании. – Да нечего там рассказывать, – девушка выпрямилась, оторвав голову от ступени, и закинула ногу на ногу. Красноречивый взгляд Суюки, тем не менее, не приглашал, а требовал, поэтому Ламинг ничего не оставалось, кроме как выложить все как было. Она повествовала сухо и бесстрастно, и все же очень скоро рассказ стали прерывать сначала легкие смешки, потом Шивонг в какой-то момент засмеялась громко и беззастенчиво и после этого остальные девушки тоже перестали сдерживаться. Затем последовали вопросы, уточнения и комментарии, и Рада заметила, как напряженная атмосфера начала постепенно рассасываться. Если до этого из воительниц в разговоре участвовали только Ламинг, Шивон и Суюки, а остальные предпочитали принимать сторону наблюдателей, то теперь переброситься словами с Радой успела чуть ли не каждая девушка. … – Ты что же, свое отражение не видела? – Шивон демонстрирует свой профиль и обводит руками воображаемый нос явно больше ее собственного. – Не нос, а клюв! – не может перестать смеяться девушка. – И глазища такие – во! Тебя же хоть прямо сейчас сажай на самую высокую мачту, и даже подзорная труба нужна не будет.       Рада лишь снисходительно разводит руками. Шивон, даже относительно дружелюбно настроенная, все-таки отнюдь не становится менее прямолинейной, но зато теперь ей все стало куда понятнее. … – Мне пришлось успокаивать Чонга сегодня, – невзначай бросает Ламинг, когда обсуждение начинает затихать. Рада силится вспомнить, о ком идет речь. – Ну, ребенок, который подбегал к тебе, – услужливо напоминает девушка. – Он все-таки испугался. Распереживался вечером, мол, не пойду спать, а то ночью меня заберет перевёртыш, вот его мать и обратилась к нам. – Да, говорит: «Разберитесь, это ж вы впустили нежить в деревню!», – тонким обеспокоенным голосом передразнивает Шивон. – Ламинг пришлось сказать, что, если кого и заберут в ночь, то это ее. – Почему? – Рада продолжает усердно натирать мочалку мылом. То пенится плохо и сильно размокает в воде. – Так я ж первая, кто тебе представился. – Первым мне представился Ояджи. – П-ф-ф-ф, – фыркает Шивон. – Это ж просто обращение к старосте, зовут-то его не так. – Да, - соглашается Ламинг. – А я тебе свое имя назвала. Настоящее. Это ж для злых духов самое главное. Сам открываешь имя духу, и ты, считай, пропал.