размеренный зимний день двух бездарных сынов Талии

1. Всё, в общем-то, было нормально. Будильник. Его комната… Ну, временная, по крайней мере. Он каждый месяц клялся себе: начну откладывать на залог для съёмной однушки, где-нибудь на Ваське, желательно, чтобы поближе к метро или хотя бы к остановке трамвая — универ-то на Кадетской, любыми путями туда добирайся, главное приходи, ну, пожалуйста! Тимоша засмеялся — потому что звучит так, что хоть баннер делай и вывешивай его прямо над главным входом универа — и тут же схватился за голову. “Это было ошибкой”, — проскользнуло у него в мыслях между всеми известным матами. И тут же придирчивый внутренний голос (он верил в то, что внутри него жило какое-то славянское божество, или хотя бы свой собственный Чёрный Человек — кто угодно, только бы не умопомешательство на фоне учёбы) насмешливо спросил: “Что именно, дурашка?” — Господи, да рождаться! — прошипел он. Тут же что-то острое воткнулось в переносицу. Похмелье. А ещё — осознание того, что он заразился от своего тупого соседа латентной тягой к суициду и экзистенциальными рейдами после первой бутылки “Журавлей”. “Тимофей, соберись!” Ладно, собрались, огляделись. Будильник. Его комната. Пружинистая кровать, мягкий матрас из “Икеи”, на который он потратил все школьные сбережения, прекрасно осознавая, что за прекрасные условия его ждут в начале взрослой самостоятельной жизни. Стол — первый из двух, с гордым названием “РАБОЧИЙ” — был завален тетрадями и книгами из библиотеки. С его края печально свесился Лихачёв. Стопка карточек с терминами по основам языкознания, которые он за косарь обещал продать какому-то отчаянному перваку, завалившему две пересдачи, опасно накренилась влево, готовая вот-вот упасть. Блять, а если кот пробежит? “У тебя нет кота”, — напомнил Чёрный Человек. Ну, хоть какая-то от этого ублюдка польза. На второй стол — известный в их узких кругах под элегантным прозвищем “ИЗ ГОВНА И ПАЛОК” — без слёз не взглянешь: гора мусора и остатков еды. Гора. У подножья — посуда. За три года девчонки, полностью растерянные перед “членоносцами”, — их так ласково называла староста Оксана, — надарили им столько кружек (поводы были самые разные: дни рождения, Новый Год, внезапный Тайный Санта , который должен был поднять их боевой дух после того, как их всех завалили по французскому), что теперь они могли почти не думать о том, чтобы их мыть: Тимошка гонял чаи пять раз в день, а чистая посуда всё не кончалась. Почти стёртый Путин на медведе, сделанная где-то в фото-салоне кружка с его не самой удачной фоткой и, самая отвратительная вещь в их коллекции — блевотная дешёвка с раздвижными мостами и надписью комик сансом “Внутри себя я в Петербурге”, явно купленная за бешеные деньги в переходе на Невском. И это только то, что Тимошка рассмотрел со своей кровати. Вместо рюмок — гранёные стаканы, в одном из них в мутной жидкости одиноко плавал огурец. Это сначала вызвало несколько вопросов, а потом он с каким-то облегчением подумал: “Грёбанный рассол, хоть какая-то от этих бабушкиных запасов польза”. Между всем этим — самые дешёвые свечи, чтобы не доплачивать за полуночную трату света. В глубокой миске, купленной за смешные деньги на Удельной, — доживающий свой век в остывшем бульоне дошик. Будильник. Он вообще-то всё называл дошиком. Возможно, ради удобства. Или он, в чём было неловко признаваться, просто пытался так шутить. “Ты всё называешь дошиком, да, Тимофей? — приебался к нему как-то недовольный чем-то Федя. Довольным его доводилось видеть редко. — И “Красную цену”, и рамён, и Болоньез... Одним словом, — усмехнулся он, — трущобный”. Тогда Тимошка в первый раз и показал коренным жителям культурной столицы и достопочтенным гостям, что даже в его маленьком мирном городке — с херовейшим интернетом и двумя полумёртвыми кинотеатрами — за такие наезды можно с лёгкостью получить по мордам. Олег Моисеевич — инцидент произошёл во время большого перерыва перед его парой по древним языкам — ласково покачал головой и, игриво пригрозив ему пальцем, сказал: “Да Вы, Тимофей, драчун”. Идущая носом кровь Достоевского его не впечатлила, да и у Феди было достойное окружение, состоящее из засуетившихся вокруг одногруппниц и верного Гоголя, который с улыбкой клялся отомстить за него. Сомик посмотрел на Тимошку в тот момент и мечтательно вздохнул: “Да-а-а, ну ты и дрочила”. Вонючий говнюк тоже получил от него в своё время, примерно тогда же — на первом курсе. Выпив три гранёных стакана самого дешёвого портвейна, он начал заливать свою старую песню о главном: “Смерть да смерть кругом! Или там по-другому пелось? Это неважно! Мы все смертны, Тимуня (в самом начале от этого ласкового “Тимуня” сжималось сердце), ты это понимаешь? Это единственная постоянная нашей жизни. Ты “Морфологию сказки” читал же, да? Ты же умница? Ну, так слушай, умница, Проппу бы Нобель дали всего за два пункта, вычлененных из человеческой жизни: рождение и смерть. А что? Просто и со вкусом! Да, топорный бы текст получился, зато честный, как мой дед, когда подвыпьет! У меня такой план: стать известным филологом, написать кучу работ с исследованием философии Достоевского или типа того, стать первоклассным лектором — короче, мне Быков ещё в ноги будет кланяться... А потом, на пике своего успеха, написать “Морфологию жизни”, а там два пункта: рождение и смерть. И покончить с собой. Как поэт. Потому что моя главная работа и моя смерть будут поэзией! Упьюсь вусмерть. Как Довлатов. Только бедняга-то не за что скопытился, хотя это и было русское пьянство в наивысшем своём проявлении... Нет, это будет не случайность какая-то, а намеренный акт... Акт искусства, сублимация с летальным исходом, с вашего позволения. Ты меня понимаешь? Как смерть Есенина! Клянусь, буду так же пить и гулять, произведу такой же фурор, а потом бац! И поминай как звали!” Тимошка тогда особо не впечатлился, наверное, был ещё слишком трезв. Внутри всё неприятно сжалось от очередной клятвы покончить с жизнью. Отношения с Сомиком (звать его Самуилом язык не поворачивался, к тому же, он чем-то ужасно напоминал ему рыбу) у него тогда не клеились: они жили вместе уже пять месяцев и жутко устали друг от друга. Достоевский тогда вырубился прямо на стуле, и его спасительного скепсиса ждать не приходилось, а Коля слушал Сомика хоть и с усмешкой, но молча. Тимошка повернулся к нему и строго смирил его слегка плывущим взглядом. “Не будет у тебя никакого успеха, особенно с такой тухлой тематикой. Что ты там нового скажешь? Достоевского изучили вдоль и поперёк не только в России, но и на Западе. Надо быть гением, чтобы что-то новое найти. А ты на гения совсем не тянешь,” — сказал он и выпил залпом свой нехитрый коктейль, состоящий из коньяка с колой. Коньяка всегда было больше, по разным причинам: то он морально готовился к курсовой, то писал курсовую, то отмечал её сдачу. “Ну, ладно-ладно, поэтом стану, — Сомик особо не комплексовал и готов был заняться чем угодно ради осуществления очередного своего плана. — Сейчас-то соревноваться не с кем. С одной стороны — Вера Полозкова, с другой, в лучшем случае, — Оксимирон, золотой середины нет. И тут появляюсь я. Истинный гений широких масс. Говорю же — как Есенин. Пью так же. Нет разве?” — “Пьёшь-то ты как Есенин, а вот в поэзии ты, я уверен, полный бездарь”, — Тимошка похлопал Сомика по колену и, довольный собой, отвернулся, чтобы сказать что-то Коле, но на бедро внезапно опустилась огромная — как ему тогда показалось — ладонь. “Ёбаный стыд”, — пронеслось у него в голове. Сердце ёкнуло, живот скрутило, и стало как-то стыдно. “Мне просто стихи некому посвящать. Но ты, кажется, нарываешься”, — зашептал ему тогда на ухо Сомик. Дыхание было жаркое, пьяное, и по шее пробежались мурашки. Сам Тимошка как-то напрягся. Честно говоря, мужчины — даже в шутку — уделяли ему внимание намного реже, чем хотелось. “Что, прямо мне писать будешь, неудачник?” — “Ну конечно, — его с силой прижали к себе, — ты же та ещё проститутка”. Ну, вот тогда-то на их полу и появился маленький кровавый развод. А Достоевский ещё неделю ходил недовольный тем, что пропустил битву века — Гоголь уж больно складно слагал о ней легенды: “Зевс против Кроноса! Александр Первый против Наполеона! Сталин против Гитлера! Оксимирон против Гнойного! Тимофей против Самуила! И вечный бой! Покой нам только снится!..” Стены. Стоило изучить стены, пока он приходил в себя. Очаровательные цветастые обои с потёками у потолка сводили с ума. И только над Тимошкиной кроватью висело их единственное украшение — приклеенный на бумажный скотч постер “Назови меня своим именем”. Это ему Антон подарил. Хитрец запомнил пьяное душеизлияние Тимоши: эх, мужики перевелись в России, симпатичному гею в самом расцвете лет негде разгуляться. Сомик пялился на этот постер весь тот вечер, а потом сказал: “Я, конечно, понимаю, что тебе, жертве Голливуда, хочется потрахаться с каким-нибудь красавчиком, но мог бы и на меня обратить внимание. Я тоже вполне могу слиться в самый ответственный момент”. Будильник. Взгляд пошёл дальше — к окнам. Рассвет в промозглом осеннем Питере — красота, да и только, жаль лишь, что солнца на сером небе почти не различить. А под красотой на спине лежало чудище, укрывшись одеялом по самый нос. Незнающий человек сказал бы, что это выглядело очаровательно. Тимошка сказал бы: вам повезло, что вы незнакомы с этой паскудой. Рома, его верный младший товарищ, сказал, что они ведут себя как старая женатая пара. А начиналось всё как в диснеевской сказке: Тимоша увидел Сомика, читающего какого-то японского автора-суицидника, одиноко стоящим в стороне во время посвящения. И, стыдно сказать, влюбился в этого морального урода с первого взгляда. Красивый, высокий, загадочный — что ещё нужно для счастья, когда тебе всего восемнадцать? В друзьях у одногруппниц, с которыми Тимошка успел познакомиться ещё до начал учёбы, он его не нашёл. Загадочности только прибавилось. Тимоша с жадностью впитывал его короткие ответы на практических занятиях, наблюдал за его несуетливыми движениями. За три недели их не-знакомства в его руках были обнаружены Лимонов, Мандельштам и Холшевников, за которого Тимоша ещё даже не брался. А потом месяц романтики кончился — они оказались у секретарши, которая разместила на худо-бедно работающем сайте их факультета объявление о поиске жильцов в квартиру на двух человек. И тогда, при непосредственном знакомстве, стало понятно, что прекрасный принц оказался просто конченым придурком. Впрочем, американские фильмы про подростков предупреждали его об этом. Тимоша поднял затёкшую руку, намереваясь достать из-под головы подушку и кинуть в соседа, но что-то зашуршало у него под боком. Он, заинтересовавшись, пошарил рядом с собой рукой и вытащил на свет божий мятый тетрадный лист. “Тимуня! Это Самуил! Не бойся, ты у меня! Разбуди, как проснёшься!” К этому чуду прилагалась криво нарисованная схема их маленькой комнаты. Стрелка каким-то зигзагом вела от точки А — кровати Тимоши — к точке Б — кровати Сомика. “Вы, ребята, вчера вот настолько напились?” — поинтересовался Чёрный Человек. Будильник продолжал звенеть, и это сводило с ума. — Дебил, блять, — простонал Тимоша и смял тетрадный лист. Бумажный комок пролетел мимо головы спящего Сомика, даже не задев его торчащие в разные стороны кудри. Где-то в мире от такого броска переебало одного Майкла Джордана. — Мы живём вместе почти три года! Сомика, казалось, это совершенно не потревожило. Чудовище в его красивой оболочке широко зевнуло и перевернулось на бок, спиной к Тимошке, лениво откинув одеяло. Чудовище. В красивой оболочке. Первое время Тимошка никак не мог оставить внешность Сомика без внимания: вглядывался в его карие глаза, любовался аккуратным вздёрнутым носом (почти таким же, какие рисовали в китайских порномультиках, на которые залипал Антошка), а от тонких губ, постоянно складывающиеся в фальшивую улыбочку, сходил с ума не только он, но и все прекрасные дамы с их факультета. Сомик производил впечатление на всех. Буквально. И не только внешностью. Антоша, рыцарь печального образа, явно приукрашая его суть, говорил: “У него доброе, мудрое сердце”. Рома, которому в числе прочих Сомик через силу и бесконечные уговоры, но всё-таки помогал со стиховедением на первом курсе, застенчиво признавался: “Я уважаю его, как личность”. Гоголь пророчил ему судьбу последнего русского романтика. И даже Достоевский, с которым у Сомика велась холодная война (или, как её называли Тимошка с Ромой, — война кто-кого-первым-наебёт) с первого дня их знакомства, видел его если не превосходным литературоведом, то хотя бы очень начитанным питерским бездомным, декламирующим стихи Жуковского у Зимнего дворца “за лишнюю копейку, господа, не посрамим имя великого поэта!” Опять же, никто из них не подобрался к нему так близко, как это сделал Тимошка. Стоя к нему впритык, было видно, как вся магия, которой окружил себя этот горе-чародей, развеивалась. И из всеобщего любимца Самуила он превращался в Сомика, который не вставал по будильнику. Сомика, который настолько не умел обращаться с личными финансами, что был подписан на всякие дурацкие паблики типа “Бесплатный Петербург” и слушал подкасты про то, как экономить деньги. В Сомика, который клялся, что по завету "Харакири" Егора Летова (которого он наверняка, по скромному мнению Тимошки, не понимал) покончит с собой, и обижался, что его не воспринимали всерьёз. Обычного Сомика, студента третьего курса филфака со своими заморочками. Которые у Тимошки, другого обычного студента третьего курса филфака, уже стояли поперёк горла. — Да выключи, — на этот раз Тимошка всё-таки схватил подушку и кинул прямо в лицо Сомику, — ты уже свой дебильный будильник! От собственного голоса в голове всё зазвенело. Тимошка со стоном упал на кровать. И подушки не было. Отличное начало дня, замечательное начало недели. — И не надо было так орать, — послышался приглушённый голос проснувшегося Сомика. — Я всё прекрасно слышу. — Ну да, конечно! — сердито бросил Тимошка, мечтая добраться до рассола или аспирина. Не в силах встать, он лежал и слушал звуки утренней жизнедеятельности своего тупицы-соседа. Под ним прогнулась пружины его раскладушки. Потом он прошёл в коридор по скрипучему полу и включил свет в ванной. Умылся. А потом всё замолкло, и Тимошка даже успел подумать, что он заснул, прячась в похмельном сне от жестокой реальности, где его не ждало ничего кроме пыхтящей толкотни в маршрутке по пути в универ вместе с грёбаным Сомиком. — Ты что-нибудь помнишь о том, что мы вчера делали? — внезапно заговорил Сомик. Нет, Тимошка не спал. Разум бы ни за что не подсунул ему в сон образ этого надоедливого ублюдка. — Ты обещался сыграть “Мою оборону” на укулеле в прямом эфире, — соврал Тимошка. Хотя нельзя было быть уверенным в лживость его слов до конца. Пьяный Сомик мог обещать ему что угодно. Однажды он обещал отполировать яйца коню Медного всадника. Так, на удачу перед первой в их жизни летней сессией. Сомик помолчал, а потом ответил: — Бред. Я даже гитару ни разу в жизни не держал. — Как будто тебя бы это остановило... — Туше! Но вообще, смотри... Послышался отчаянный скрип половиц, и уже через пару секунду Тимошка ощутил на своей щеке чужое дыхание, тёплое, щекочущее. Согревающее — его немного лихорадило. — Не пыхти на меня, — он наугад двинул локтём и, к великому сожалению, никуда не попал. То ли Сомик отлично уклонялся, то ли с его координацией всё было действительно плохо. — Да посмотри ты! Тимошка разлепил глаза, радуясь, что этот идиот догадался не включать свет. Он повернул голову и уткнулся взглядом в чужое лицо. Изрядно помятое после сна и влажное после умывания — Сомик ненавидел полотенца, это была ещё одна его дебильная заморочка. Самое ужасное — Тимошка про все его заморочки прекрасно помнил. Что он не переносил жару. Не покупал футболки. С подозрением относился к животным. Зато засматривал советские фильмы до дыр. Любил уверенность во взглядах. Ценил в людях искренность, внимательность и понимание. И, особенно, человечность. — Ты меня своей рожей напугать пытаешься или что? — вымученно поинтересовался Тимошка. — Губа, губа! Что это такое? Тимошка нахмурился и пригляделся. Губы у него были бледные, так что странное багровое пятно на нижней действительно бросалось в глаза. И что это? Чёрный Человек подсказал: “Засос”. И до того, как Тимошка озвучил это, Чёрный Человек закричал: “Стой! Так это же твой засос!” Тимошка закашлялся. — Бля! Что, что такое? Он продолжал кашлять, чтобы избавить этот мир от своего громогласного крика. Кричал даже Чёрный Человек. В основном, что Тимошка дебил. — Умираю, — растерянно бросил он, переведя дыхание. Сомик подорвался, как-то слишком резво для того, кто напился до того, что тоже ничего не помнил со вчерашнего вечера, и через секунду вернулся со стаканом рассольника. Тимошка потянулся к стакану так, словно кто-то добрый налил туда панацею, которая избавила бы его не только от дурацкого похмелья, но и от ещё более дурацкого засоса на чужих губах. Их тёплые пальцы столкнулись друг с другом, и сердце забилось чаще. Сомик не выпускал стакан из рук. Тимошка подумал, что это конец. — Подожди, — задумчиво проговорил Сомик, и Тимошка готов был поклясться, что только что бьющееся в бешеном ритме сердце просто-напросто остановилось. — Я возьму огурчик, — он засунул пальцы в рассол. — А то голодный, как сволочь. — Может, тебе с этой хренью вообще жрать нельзя? — спросил Тимошка. Он не мог сосредоточится на собственных мыслях и выпил рассол, даже не поморщившись от осознания того, что секунду назад в нём были чужие пальцы. — И что, теперь голодать, что ли? Тимошка сел в кровати. Голова раскалывалась. Боль была настоящей. Засос был настоящим. И всплывшие в заболевшем сознании воспоминания о том, как они тянутся друг к другу, как сталкиваются зубами, как Сомик, проклятый придурок, скользит языком по его нёбу, как Тимошка прикусывает чужую нижнюю губу, чтобы оттянуть, слишком сильно, и Сомик стонет, от чего их поцелуй начинает гудеть... Эти самые, мать его, воспоминания тоже были настоящими. Какой кошмар. И Чёрному Человеку было нечего добавить. — Может, это венера? — спросил Тимошка, пытаясь отвлечься. — Странно. Я в последнее время трахался только с Бахтиным, но он показал мне все справки. Мы ответственно подошли к делу. Это даже показалось Тимошке смешным. Не дебильная шутка, а ситуация в целом. Тимошка с первого курса отдал бы всё ради того, чтобы оказаться на его месте. Нынешний Тимошка мечтал оказаться подальше отсюда. И от этого мира вообще. Мечтал быть мёртвым Тимошкой в гробу. Может, могильная земля бы охладила его горящее от стыда нутро... — Так ты ничего не помнишь? — уточнил Тимошка. Так, на всякий случай. — Да, — Сомик уже скидывал пижаму, и у Тимошки была отличная возможность изучить его тощее тело. Там засосов не было: ни на шее, ни на спине, ни на груди. Уже хорошо. — Но это неудивительно. Ты вообще видел нашу мусорку? Мусорка — громко сказано. Они обычно просто кидали всё в чёрный мешок, стоящий под столом “ИЗ ГОВНА И ПАЛОК”. Даже из кухни приходилось к нему тащиться именно сюда, в угол зала. Что-то менять им было лень. Тимошка хоть и постоянно орал о том, какой Сомик безответственный, сам особо хозяйственным тоже не был. Стоит и стоит себе этот мешок. Никому не мешает. До мусоропровода они, слава Богу, дорогу помнят. Тимошка свесил ноги с кровати, не решаясь вставать. Казалось, что если он поднимется, всё вокруг только обрастёт правдой. Обрастёт совсем ненужными сейчас подробностями о том, что они вчера творили. Голову сдавливало железным обручем, и это отрезвляло его полную надеждами голову. Вот, — говорило оно, указывая на засос. Вот это твоё дерьмо. Трахайся с ним, как хочешь. Через силу, но он поднялся и дошагал до мусорки, чтобы убедиться, что количество пустых бутылок вполне соответствовало гудящей боли в его голове. — Сколько у нас времени? — поинтересовался Тимошка, перевязывая чёрный целлофан непослушными пальцами. Когда они вернутся, надо будет заняться уборкой. Сразу после того, как он перечитает “Преступление и Наказание”. Преступление он уже совершил. Наказание переживал прямо сейчас. Так ему и надо. Иисус, может, и превратил воду в вино, но явно не поощрял его употребление в таких количествах. — Как всегда слишком мало. Тимошка нехотя снял пижамные штаны и футболку. Кожа покрылась мурашками — надо же было открывать перед сном окно. Видимо ночью это показалось ему хорошей идеей. Сегодня он пришёл к заключению, что думать на пьяную голову — это не его. Особенно теперь, при таких вот обстоятельствах. Он полез в шкаф и, не оборачиваясь на Сомика, натянул на себя одежду. Когда он закинул в рюкзак тетради и какую-то хрестоматию со статьями, которые надо было прочитать к следующей неделе, то наконец посмотрел на своего никудышного соседа. — Где шарф? — спросил он у Сомика, который стоял уже при полном параде. Его шея была совершенно голой. И это учитывая, какой холодный в северной столице ветрище. — Только не говори, что просрал, мудила. — Ладно, не скажу. — Третий! Да каким, блять, образом?! — Снял в маршрутке, вырубился. Ты тоже. А потом ты меня так дёрнул за плечо, когда была наша остановка, что я обо всём на свете забыл. Катается где-то теперь. Да всё будет нормально, не ссы. Нам тут добежать-то… Тимошка, недовольный, полез в шкаф за своей одеждой. — Раздевайся, недоразумение. — Не время наслаждаться эстетикой моего тела, Тимуня. Нас ждёт гранит науки. — Пошёл ты. Мою водолазку наденешь. Не парься, она длинная. Сомик без лишних промедлений, прекрасно зная нрав и упёртость своего соседа, стянул с себя кофту с каким-то тупым принтом и натянул водолазку. Рукава были до истерики короткие. Зато нижнюю часть он заправил в брюки, так что выглядел сносно. Тимошка смотрел на него пару секунд, а потом достал ему свои кожаные браслеты. — Вау. Откуда в тебе это чувство стиля? Я не знал, что ты смотришь Александра Рогова. — Напяливай, а то твои тощие ручонки смотрятся жалко без аксессуаров. — Капец. Мне вынесли модный приговор. Самое ужасное, что иногда шутки Сомика казались Тимошке смешными, причём такие, над которыми смеяться было чуть ли не стыдно. Он пискнул, подавляя свой смех. Сомик, довольный собой, надел все браслеты на оба запястья, скрывая не только то, что водолазка была ему не по размеру. — Спасибо, — сдавленно произнёс он, поправляя браслеты так, чтобы они сидели друг к другу как можно плотнее. Тимошка кивнул. Когда речь заходила о старых шрамах на его запястьях, реакция Сомика была неизменной: он мрачнел, пытался уйти от этой темы или отстранялся. Несмотря на то, что Тимошка вообще-то терпеть его не мог, он всё-таки надеялся, что суицидальные наклонности остались только в его шутках. Только в его белеющих шрамах, который Тимошка вполне мог помочь прикрыть. Перебрасываясь какими-то малозначительными фразами, они добежали до остановки, как раз к остановившейся маршрутке. Тимошка подумал, что хитрая фортуна подстраховала его в одном месте, но явно наебала в другом. В маршрутке было так тесно, что они с Сомиком с трудом достали из кармана “подорожники”. Толкотня была такая сильная, что, проходя мимо какого-то высокого парня, Тимошка так сильно проехался головой по его куртке, что с него сползла шапка. Сомик ухватил её и помог ему пробраться поближе к окну. То, что они прижались друг к другу, было довольно закономерным явлением в таких обстоятельствах, но Тимошку это всё равно напрягло. Больше, чем должно было. Понятно из-за чего. Его глаза как раз упирались взглядом в губы Сомика. Тимошка прокрутил в голове весь отыгранный сценарий своего ужасного утра и испуганно сжал губы, вспомнив, что забыл почистить зубы. Формально, на них ещё осталось что-то от ночного поцелуя. — Бля, дай жвачку. Хоть какая-то польза от тебя будет. “Дирол” был его спасением. Он с удовольствием почувствовал во рту свежесть сладкой мяты. Хорошо, что Сомик тратил на эту хрень непомерное количество денег. Он устало втянул в себя воздух: из-за аномального количества людей в маршрутке было очень душно. Воняло зимой, потом и ещё чем-то. — Не стой так близко. Твоё амбре сбивает мой настрой на нормальный день. Сомик усмехнулся: — Вообще-то, этой мой одеколон. Не нравится? — он попытался уткнуть его носом в свою шею. — Если похмелье — это одеколон, то я Дольче и Габанна. — Может, хотя бы я буду Габанной? — Ты будешь, — он понизил голос, — пошёл-на-хуем. — Да чего ты нервный такой? Тимошка попытался пнуть его в колено — метиться в область паха, стоя впритык друг к другу в маршрутке, было бы стратегически неверным решением. — Бесишь просто. — Что я сделал-то? Или тебя так перед контрастной лингвистикой кочеврыжит? Ну да, конечно. По сравнению с жизнью с Сомиком, контрастная лингвистика была... “Стоять, — одёрнул его Чёрный Человек. — А давно он твоё расписание знает?” Да, давно, вроде. Тимошка тоже знал расписание Сомика. Ещё он знал, что Сомик будет греть жопу на потресканном диване у деканата, когда будет ждать его с пар. Знал, что в их скромном кафетерии во время обеда место у окна, на подоконник которого было удобно складывать рюкзаки и верхнюю одежду, будет занято кем-то из них двоих. Знал, что они будут играть в слова, стоя на остановке: “Это слово на М.” — “Это огромное древнее млекопитающее из семейства слоновых?” — “Я думал, мы решили не шутить про мамаш”. Знал, что когда они будут ужинать, то снова будут спорить, кого слушать, “Пошлую Янку” или Молли Дягилеву. Знал, что у них был всё ещё один взломанный аккаунт на “Яндекс музыке”. Что они пахли одним и тем же стиральным порошком, который Тимошка, немного обеспокоенный, на всякий случай прятал подальше от пьяного Сомика, потому что от пьяного Сомика по-хорошему стоило бы спрятать весь мир: неизвестно кто кому навредил бы больше. Знал, что они вчера напились. И поцеловались. И — о боже. Тимошка снова обратил внимание на засос. Пиздец. — От рожи твоей меня кочеврыжит. Тупой. И, подумав, добавил ещё: — И уродской. Так, на всякий случай, лишним не будет. — Не любишь ты меня, — упрекнул его Сомик. — За что, — нахмурился Тимоша, — тебя вообще любить? За то, что звук от фонемы отличить не сможешь? Древнерусский от старославянского? Лингвистика во всей её сложности и туманной загадочности была слабым местом Сомика. Он вступил на филфак ногой, движимой скорее в сторону Рождественского, чем Розенталя. Тимошка, Достоевский и Гоголь пользовались этой его слабостью, когда Сомик их выводил. Сомик трагично вздохнул: — "Никто не хочет любить в нас обыкновенного человека"! — процитировал он Чехова. — Или хотя бы бездарного филолога. Сомик широко улыбался, задумчиво глядя на улицу за грязным окном. Тимошка пытался понять, что ему делать дальше. Его сердце почему-то громко билось, и казалось, что это слышит вся маршрутка. Мимо плыли выразительные дома Петроградки. Утро — день только начинался.