размеренный зимний день двух бездарных сынов Талии

Они вывалились из маршрутки, с трудом веря в то, что остались в живых, потому что с каждой остановкой народу всё прибавлялось и прибавлялось. У Тимошки возникло желание размотать свой шарф и отдать свою вспотевшую шею на растерзание прибрежному ветру. — В следующий раз — на метро, — заявил Тимошка. — Я так больше не могу. — Так до него же от нас переть и переть. — Утренний моцион, Сомик задумчиво хмыкнул. — Да, красиво. Но, к сожалению, полезно для здоровья. Так и пить бросим. А там — чёрт знает, куда нас нелёгкая заведёт. Бог знает, до чего можно дойти. — Бог знает. Уйдём в монастырь. — Мы уйдём в монастырь, а монастырь в ужасе уйдёт от нас. Тимошка усмехнулся. Они прошлись вдоль жёлтых стен старого питерского здания и остановились у импровизированной курилки. Мусорка есть — курить можно, какой-то там закон Ньютона. Там уже стояли Ромка и Антон. Они тихо, как мышата, говорили друг с другом и даже не заметили, что к ним подошли. — Попки морозите? — спросил Сомик. Рома, который стоял к нему спиной, вздрогнул и обернулся. — Вас ждём, — как-то сконфуженно выговорил он. — Мы думали, вы раньше появитесь. — Являться рано в университет — это моветон, — заметил Тимошка. — Или, что хуже, ранняя электричка, — улыбнулся Антон. Он жил в Пушкине и страдал от этого все шесть учебных дней в неделе. — С твоими электричками мы бы универ ещё на первом курсе бросили, — усмехнулся Сомик. — Я готов бросить университет прямо сейчас, — признался Тимошка, зевая. Рома наклонился к ним и принюхался. — Понятно, — подытожил он, ещё раз взглянув в их разбитые лица. — Хорошо выходные провели, да? — Хорошие выходные? — попытался вовлечься в разговор Антоша. — Что делали? — А ты? — Вспоминать, что они делали, Тимошке совсем не хотелось. Ему хватало взгляда на прикушенную губу Сомика. — Отговаривал Рому от убийства. Рома, явно смущённый тем фактом, что об их совместном времяпрепровождении говорили во всеуслышание, прокашлялся. — Ты просто здорово тупил. Так и скажи. Антон вздохнул: — Ну не понимаю я, как нормально объяснить, что такое символ. Я уже второй раз на пересдачу иду. А Юрий Фёдорович ещё ведь помнит, что у меня именно с этим билетом плохо... Если так продолжится, отчислюсь. На языки пойду, в колледж. Всё, баста. Сомик потрепал его по голове. Рома вздохнул — сколько бы он не бился, все его труды были напрасны. Антон был молодцом, схватывал всё на лету: ему не были страшны ни испанский шин, ни взаимодействие с загадочной нёбной занавеской во французском. Но вот литература была его слабым местом. Он со смущением признавался, что ему с трудом даются произведения, в которых больше двухсот страниц, и что он мало что в них понимает. Наверное, поэтому глотающий романы пачками Сомик, постиронично рассуждающий о роли круглого стола овальной формы в “Преступлении и Наказании”, казался ему Богом. — Не мечтай даже. Рома тебе в микрофон нашёптывать ответы будет во время экзамена. Как у Шурика. Ну, помнишь? Или ты слишком молод для этого шедевра советского кинематографа? Тимошка обнял себя за плечи и улыбнулся: — “Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нём”. — Вот-вот! — счастливый, что нашёл в нём единомышленника, Сомик повернулся к Тимошке. Он улыбался, щёки его покраснели, чёлки после духоты маршрутки прилипла ко лбу, и он выглядел каким-то юным и беззащитным. Ещё и со своей этой тупой покусанной губой... Тимошка передёрнул плечами и отвернулся от греха подальше. Рома рылся в рюкзаке. — У тебя закурить не найдётся? — спросил он, нахмурившись. Сомику в глаза он не смотрел, в тихой надежде продолжая исследовать содержимое своих боковых карманов. Тимоша закатил глаза: — Бросал бы ты эту дрянь. Нахватался от него... — Прости, — сказал Сомик невнятно. Тимошка кинул на него быстрый взгляд, сигарету уже была зажаты у него между губ. — У меня так не останется. А я дожить до вечера хочу. Рома понимающе хмыкнул, но ему в ладонь вложили пачку. Целую, нераспакованную: — Держи. Сомик, Рома и Тимошка посмотрели на Антона. — Ну что? — он смутился под их взглядами. — Я купил, потому что он постоянно их забывает. Рома медленно взял пачку и растерянно покрутил её в руках. Тимошка тихо улыбнулся, уткнувшись носом в шарф. Жизнь редко могла порадовать их зардевшимся Ромой. Ему казалось чудом, что эти двое вообще сблизились — первое время они друг друга на дух не переносили. А теперь — вот. Сигарету ему купил. Что за чудо. Рома и Сомик закурили. — Что это у тебя? — тихо спросил Рома у Сомика, показав на нижнюю губу, и затянулся. Сомик закашлялся. У Тимошки душа в пятки ушла. Вот сейчас-то всё и решится. Рома не такой тупица, как Сомик. Он всё поймёт. Поймёт по этому дурацкому засосу и паникующему взгляду Тимошки. — Да не помню, — Сомик пожал плечами. — Прикусил, небось. Чтобы не выглядеть подозрительным, Тимошка выдавил из себя натянутое: — Сифилис. Рома вздёрнул брови: ну ладно. Сомик никак не отреагировал, явно больше занятый своей никотиновой подружкой. Они стояли молча почти минуту. Каждую секунду этой минуты Чёрный Человек проклинал Тимошку за эту неловкую шутку. “Как ты людям в глаза смотреть будешь после такого позора?” — О, — сказал Сомик, кивнув на ту сторону улицы. Он выдохнул дым, наблюдая вместе с остальными за тем, как из чёрного убера вылазит какая-то стильно одетая тушка. — Фёдор Михалыч. Вслед за стильно одетой тушкой выскочила светлая резвая головка. — Со своим идиотом, — спокойно добавил Рома. Тимошка решил, что в остальном — день начался отлично, раз он услышал шутку меланхоличного Ромы. Добрый знак. Приятный, как голубое Питерское небо или как плюсовая температура, в которую отчаянные жители культурной столицы вылезали на пляж Заячьего острова. Антон тихо засмеялся. Ему всегда было до удивительного смешно слышать цитаты из песен нулевых именно от Ромы, музыкальные предпочтения которого кончались где-то на “Беспечном ангеле” Арии. Рома глянул на него и, спрятавшись за сигаретным дымом, несмело улыбнулся, очень по-тёплому и очень влюблённо. Тимошке казалось, что они были абсолютно очаровательны и несносно глупы, словно герои какого-то сёдзе-аниме, о котором Антон иногда негромко рассказывал задумчиво слушающему его Роме. Но к ним приближалась куда более гомерическая сладкая парочка. Достоевский, со всей своей питерской грацией, неторопливо вышагивал в их сторону: шапка-ушанка, купленная в антикварном магазине, всё ещё выглядела лучше, чем любой элемент гардероба Тимошки, а чёрные сапоги буквально сияли, заставляя задуматься, по каким улицам ходит — и ходит ли вообще? — их обладатель. Гоголь, длинный как шпиль Адмиралтейства, шёл рядом, и по его строгой походке можно было понять, что Достоевский сегодня пребывает в мрачном расположении духа. Их можно было читать по поведению друг друга. Ещё когда на первом курсе их античник читал им лекцию об Ахилле и Патрокле, все уже косились в их сторону. По этим двум тоже невозможно было определить, какие именно отношения их связывают. Оксана как-то устало спросила их: “Вы, тупицы, дружите или трахаетесь?” Достоевский гордо промолчал, а Гоголь подметил, что трах по дружбе — это как масло в каше. А кашу, как говорится, маслом не испортишь. Никто ничего так и не понял, зато все пообещали прийти к Гоголю на стэнд-ап, когда тот созреет для более широкой аудитории. Сомик и Рома почтительно затушили сигареты. — Откуда у тебя в чёртовом Санкт-Пе-тер-бур-ге, — произнёс возмущённый Сомик по слогам, — деньги на у-бер-блэк? Я себе даже пышку, политую сгущёнкой, купить не могу. — Я не удивлён, — улыбнулся Достоевский. Тимошка, усмехнувшись, кивнул. Он понимал это, как никто другой. — Поделись, в каком доме престарелых ты убиваешь старух за такое недешёвое удовольствие? Фёдор, всё так же улыбаясь, закатил глаза. — Очень, остроумно, Самуил. Я весь сотрясаюсь от смеха. Видишь, руки дрожат? Почему ты всё ещё тут, а не последовал примеру Павла Воли? С такими шутками тебя о-бя-за-тель-но, — произнёс Достоевский, передразнивая его, — ждёт успех. Иногда тот факт, что рассмешить Федю, их прекрасную царевну Несмеяну, мог только Коля, доводил их взаимодействие друг с другом до абсурда. Тимошка рядом с Достоевским пытался молчать в тряпочку, чтобы не нарваться. Рома при нём не надевал наушники, а Антон стыдливо отводил свои глаза с анимешными линзами. Лишь один безрассудный Сомик, единственный, кого Фёдор не мог уничтожить взглядом, бросался на амбразуру в попытке отстоять их гордое право быть обычными тупицами. — Сочишься ядом, Достоевский, — спокойно сказал Сомик. — Слишком стараешься быть сукой. Аж слушать противно. — Это кому ещё кого противно слушать? У меня от твоих тухлых шуток, — он наклонил голову, потираясь щекой о плечо, — уши вянут. Ты понижаешь ай-кью всей улицы. — А, ты уже и “Шерлока” цитируешь, настолько всё далеко зашло? — Я выше того, чтобы отвечать на твои жалкие провокации. Сигарету дай, — манерно улыбнувшись, обратился он прямо к Сомику, но тот демонстративно достал из пачки последнюю и, сунув её в рот, сказал: — Раз ты у нас выше этого, что ж ты тогда вообще с нами тут жопу морозишь? Тимошка усмехнулся и тихо — раньше, чем успел подумать о том, что это плохая, просто ужасная идея — произнёс: — Самоутверждается. Кадетская сначала оглохла от дикого в своей несдержанности смеха Сомика, а потом расплавилась под обжигающим, неприязненным взглядом Феди. Чёрный Человек напомнил Тимошке, что он тупица, долбак и чугрей. “Здравствуй, дерево!” Прежде, чем Федя успел плюнуть Тимоше прямо в лицо, Сомик в одно мгновение вытащил изо рта незажжённую сигарету и сунул её между губ Достоевского. — Огоньку не желаешь? — с улыбкой поинтересовался он, загораживая собой оторопевшего Тимошку. Или ему просто показалось, что загораживая... Рома и Антошка стояли, прижавшись друг к другу плечами и затаив дыхание Гоголь успел выхватить сигарету прежде, чем Федя раскрыл рот и дал ей упасть на заледенелый тротуар. — Что ты там говоришь? — спросил Сомик. — Плохо слышно — губки дрожат. — Я тебя убью, — спокойно ответил ему Достоевский. — Зарежу, как свинью. — Ты мне ещё перчатку свою лайковую в лицо кинь, — рассмеялся он. Достоевский закатил глаза, смахнул с лица раздражение, натянуто улыбнулся и, кинув напряжённым Роме с Антоном “До скорой встречи, господа”, ушёл, вряд ли подозревая, что ни Рома, ни Антон этой скорой встречи вовсе не жаждут. Гоголь улыбнулся, неторопливо наклонился, зачерпнув в руку горстку грязного снега с края тротуара и кинул её прямо за шиворот Сомика, оттянув ему горловину водолазки. — Хоть тронь его, и я устрою здесь пожар, — ласково сказал он, сунул злосчастную сигарету за ухо и упорхнул. Летает, как бабочка. Жалит, как пчела. Тимоша, честно говоря, вообще мало понимал, что происходит, и даже всезнающий Чёрный Человек внутри него как-то смущённо помалкивал. Он стоял рядом с подошедшим к нему Ромой и наблюдал за тем, как Антон вместе с матерящимся Сомиком, пытались расстегнуть ему пальто и достать из-под одежды тающий снег. Холодный, как месть. — Мне и в глаз что-то попало! — через некоторое время заявил пострадавший, опустив голову на грудь и страдальчески жмурясь. Рома как-то странно дёрнулся, словно порывался подойти к нему. — Что такое? — обеспокоенно откликнулся Тимошка. Действительно взволновавшись. Ему на миг показалось, что со своего ракурса он видел не всё, и безумный в своей ненормальной любви к Феде Гоголь вполне мог ткнуть Сомику в глаз. С него станется. Тем более, что у самого него один глаз был стеклянным. “В школе перебесился, — с улыбкой пояснил он, когда об этом зашла речь. — Зато есть, чем удивить нового знакомого, — и, покосившись на Достоевского, добавил: — даже не особо впечатлительного.” — Осколок! — Что?! — вскрикнул Антон. Тимошка с Ромой переглянулись. — Осколок дьявольского зеркала попал мне в глаз! — со всем присущим его драматичной душе трагизмом произнёс Сомик. — Достоевский — проклятая Снежная королева! Быстрее, Тимуня, неси сюда свою розу, пока я не заледенел окончательно! — Дебил! — заорал Тимошка, распугивая медлительных жителей Васильевского, проходящих мимо. — Мне так холодно, Тимуня, даже соски затвердели, смотри! Спаси меня своей горячей любовью! — Пошёл в жопу! — Можно и сразу к делу приступить, ты прав! Снимай штаны! Прямо здесь! Прямо сейчас! Отдадимся нашей молодой страсти! Тимошка пнул его в колено, когда Сомик с разведёнными в стороны руками начал подходить к нему и, воспользовавшись тем, что враг выведен из строя, схватил за локоть сконфуженного Рому: когда эти двое орали друг на друга так, что было слышно даже призраку Пушкина на Чёрной речке, они с Антошкой абсолютно терялись, не понимая, как на это реагировать. — Ну ты даёшь, Тимуня, — сквозь смех и стоны проговорил Сомик, и это долетело до адресата в виде волны мурашек, пробежавших по спине. — Мне надо с тобой поговорить, — выпалил он, шагая с Ромой в сторону здания университета. Они проскочили турникеты и вышли на задний двор, окружённый старыми стенами с облупившейся жёлтой краской. Тут никого не было. Даже преподаватели перестали ходить сюда на перерыв с тех пор, как деканат запретил курить на территории университета. Уютный полукруг двора был насквозь пропитан тихими стихами неизвестных молодых поэтов и полусонной тоской по никотину. Несмотря на то, что они были тут лишь вдвоём, Тимошка отвёл Рому к углу здания, там, где не было окон. Он помялся несколько секунд, выжидающе глядя на младшего товарища, а потом, взмахнув руками, сказал: — Ну... Блять. — Да, — кивнул Рома, потому что он умел быть хорошим другом. — Ты видел? — выпалил Тимоша, надеясь, что Рома уже настроился на его волну. — Видел, — опять кивнул Рома, на этот раз с глубоким пониманием. — Жертвы тиктока опасны. — Что? Да я не об этом! — Тогда о чём? Рома смотрел выжидающе. Тимошка отчаянно краснел, с каждой секундой всё больше сомневаясь в себе и своих жалких, неуклюжих догадках. — Тим, — позвал Рома. — Он меня от Достоевского спас, — выпалил Тимоша, сгорая от стыда. “Ну что за бред? — вздохнул Чёрный Человек. — “Спас”, блин. Вы не в “Сумерках”, ни от кого он тебя не спасал. Это громко сказано”. “А что тогда это было?” — решил спросить у него Тимошка, раз уж тот вышел на контакт. “Ты мне такие вопросы не задавай, — дал заднюю Чёрный Человек, — я просто голос в твоей голове, а не Господь Всевышний”. — Он тебе ещё нос не простил. Так что рано радуешься: от Достоевского не спасёшься, — сказал Рома. Тимоша издал протяжный мычащий звук, явно выражающий недовольство тем, что младший товарищ не мог сосредоточиться на предмете его наблюдения. — Но вообще, — всё-таки сказал Рома, — ты прав. На Тимошку Ромины слова надавили как небесный свод на плечи Атланта. Он как-то устало осел, в волнении обхватив колени руками. — И что это значит? Рома тоже сел на корточки. Его загадочное прошлое позволило ему даже не поднимать пятки. — Не знаю, — признался он. А потом добавил: — Но меня бы он не спас. Тимошка посмотрел на Рому так, словно тот сказал ему о пришествии Антихриста — посмотрел со страхом, но и с интересом. — Что ты хочешь этим сказать? — Да ничего... Они помолчали. И Тимошка, не выдержав, признался: — Мы целовались. Пятки Ромы всё-таки поднялись, потому что он в волнении наклонился к нему. — Что, прости? — Ты слышал. А если не слышал — мне стыдно повторять. Рома молчал. Где-то вдалеке гремели старые трамваи. — В таком случае, я могу тебя поздравить. Ваши чувства взаимны. — Что?! — Тимошка покачнулся в сторону и упёрся ладонью в стену, чтобы не упасть. — Ты... Что?! — Прости. — Рома примирительно поднял ладони вверх, — это был секрет? — Какой ещё секрет?! Рома посмотрел на него, как обычно смотрят на первокурсников, которые думают, что после окончания школы о домашних заданиях можно забыть. — Я думал, мы все тут знаем, что ты в него влюблён. — Ты головой вообще своей думаешь?! — закричал Тимофей так громко, что все их старания сохранить беседу в тайне пошли насмарку. Опомнившись, красный как рак Тимошка заткнул себе рот ладонью. Помолчал пару секунд, успокаиваясь под бесстрастным взглядом Ромы, и продолжил: — Что ты вообще такое говоришь? Бога побойся! Или хотя бы меня! Я его терпеть не могу! — Ты Джейн Остин не читал, я посмотрю. — Дело не в том, что я его терпеть не могу, потому что я плохо его знаю. Я его знаю слишком хорошо! В этом вся проблема. — А ты уверен? — Рома робко усмехнулся, и его тонкие брови взметнулись вверх: сам-то подумай головой немножко. — Не понял. — Ну, кажется, сегодня он тебя достаточно сильно удивил. — Поверить не могу, — выдохнул Тимошка. — Я реально Эмма Вудхаус. — Я уверен, что Остин специально опустила момент, когда они с мистером Найтли целовались пьяными. Как-то не в духе времени. — И что мне теперь делать? — Тимошка посмотрел на Рому умоляющим взглядом, потому что он и Чёрный Человек были единственными людьми, — и даже не людьми, — которые были посвящены в суть проблемы. — Это уже только тебе решать. Но воздержись от поспешных решений. — Говоришь, как гороскоп. Рома пожал плечами. Тимошка недовольно вздохнул. Впрочем, если бы Рома сказал ему, чтобы он прямо сейчас бежал к Сомику и признался ему в своих чувствах, он был бы недоволен не меньше. В конце концов, он, видимо, вынужден был остаться с решением данной проблемы один на один. Чёрный Человек радостно поблагодарил его за то, что его к этому решению привлекать не собирались. — Он не такой уж и плохой парень, — внезапно начал Рома. — Он буквально потерял шарф в маршрутке. — Ах да, — кивнул Рома. — Восьмой смертный грех: да не потеряй ты шарф свой в маршрутке. — Я это к тому, что... Вообще-то, я не знаю, к чему я. Просто всё в голове смешалось. И засос этот дурацкий перед глазами маячит. Рома встал и протянул ему руку, чтобы помочь встать. Они вместе зашли в здание и направились к гардеробной. Тимошка заглянул в телефон, когда вытаскивал его из кармана снятой куртки. Сомик в телеге прислал ему фотографию Киркорова в эпатажном белом наряде и написал, что обожает “Снежную королеву”. Тимошка улыбнулся и написал, что идёт на свою пару — встретятся за обедом. — Ты чего улыбаешься? — ради приличия спросил Рома. — Я с каждой секундой чувствую себя всё более обречённым. За что мне эти мытарства? — Не драматизируй, — сказал ему Рома, когда они расходились у библиотечной лестницы. — Всё будет хорошо. Так Сердючка сказала. Уверяет, что знает.