Melancholy

Спокойная ночь.

      С трудом поднимаюсь по лестнице на тринадцатый этаж. Лифт не работает. Ноги все сильнее тянет назад с каждым шагом, как будто меня заковали в самые тяжелые кандалы. И они так громко бренчат под ухо: «Катина, ты заебала», «Да кому ты нужна?», «Тебе бы похудеть…», «Без обид, с тобой не о чем поговорить».       Наконец останавливаюсь и вяло рысчу одной рукой по карманам в поисках затерявшихся где-то ключей. В левой руке открытая железная банка «Monster». Если бы не энергетики, я бы уже не смогла встать с ног на том концерте в «Central Station». Так много изобилия продуктов, но почему-то я выбрала именно энергетики. Мне стало казаться, что я держалась всю неделю именно на них.       Ночь уже медленно опускается на родной город. Или быстро?       Я и правда так долго там пробыла? Да, концерт большой был, но, чтобы вернуться в час ночи…       Кое-как открываю дверь и вваливаюсь в дверной проем своей квартиры. Хлопок дверью немного напугал меня. Всегда пугало, когда кто-то закрывает дверь за мной с злым хлопком. Но, к счастью, я внутри квартиры, а не снаружи, как это было всегда.       — Ты мне больше не дочь! — громкий хлопок за спиной Катиной заставляет её вздрогнуть. Инесса уверенна — это не нормально любить девочку. Все люди как люди, а она «человек 3-его пола». Да еще и влюбилась Юльку-развратницу, которую выгнали из Непосед за «развращение коллектива». Да еще и подписала контракт с этим извращенцем Шаповаловым, который сделал им лесбийский клип! И это увидела вся страна! Лучше было бы, чтобы она любила того Андрея из параллели.       Лену выставили на улицу в чем было. В душе давит обида. Слезы так и льются из глаз. Горло сдавливает.       Теперь она одна. Никого рядом нет. Не знает, куда идти и что делать. Ей кажется, что это конец.       Этот страх должен был пройти уже давно… Как-никак, уже двадцать лет прошло с того момента.       Я закрыла на ключ дверь. В доме темно. Никто не ждет. Как всегда.       Оборачиваюсь к зеркалу. Каждый раз, когда смотрюсь в зеркало, задаюсь одним и тем же вопросом: «Это правда я?». Огромные серые мешки под красными усталыми глазами. Растрепанные потускневшие волосы. В руках очередной выпитый энергетик. На морщинистых руках вдоль и поперек излиновано шрамами. Во что я превратилась?       Как давно перестала себя узнавать?       — Наше совместное творчество стало невозможным, — я смотрю ровно в камеру. Вижу человека, чьи глаза наполнены усталостью серой жизни. Не знаю этого человека. Как бы я не всматривалась, я не узнаю эту женщину. Но это точно не я.       Я не узнаю себя. Я… Не я это! Лена Катина? Кто? Вот она в зеркале, вот это её телефон. Лена Катина из ВКонтакта, из Ютуба? Это её там по телевизору показывают? Это её голос по радио в тачке? Это у неё новый роман? Люди сами что-то выдумывают про меня и сами в это верят. Но… Чаще всего это всего лишь их фантазии, а в реальности этого нет, не было, и не будет! Я — вымышленный ими персонаж. Не верят? Пусть начинают рассказывать про меня то, что придёт в голову. И когда услышат это по радио в новостях, то поймут, что я не обманываю.       Но я знаю, что делает меня живой, настоящей, и что творит мою историю. Она.       Она, которая всему придает импульс, заставляет дышать, которая из одного делает два. Из пустоты творит целый мир. Мне нужна она.       Смотрю в глаза напротив. Это лицо уже стало привычным для меня… Может быть, когда-нибудь я приму это как должное.       Лениво прохожу на кухню и ставлю «Monster» среди других пустых банок. Я посмотрела на часы. Они ни угнетающе тикают, разрезая тишину ночи. Время неумолимо течет. Его никак не остановить. А так хотелось бы…       Забирает с собой последние кусочки счастья. И в том числе и тебя, Юля.       А нет, уже забрало. Без остатков. Тебя нет. И меня тоже, больше нет. Уже не вернуть тебя прошлую, есть только ты, настоящая. Больше нет ничего связанного с тобой… Только несчастные воспоминания дают о себе знать ночью. Даже та, самая твоя надоедливая фраза, ушла куда-то далеко.       Волкова просовывает голову меж двух шторин, ища глазами меня. И как только наткнется взглядом, так заорет на всю гримерку:       — Катина, блин! Ты чё там уснула что ли?! Шевели колготками, нас уже ждут!       Нет твоих одних и тех же анекдотов, из-за которых я пропускала половину песни. После тебя остались лишь пленочные картинки и кассеты, где-то в запылившимся сарайчике. В твоем сердце больше нет огня, который пылал в наши времена. Хотя, и в моем теперь тоже нет.       Я посмотрела на портрет, стоящий за кучей банок на гарнитуре: 31.05.1999 г. Стоит подпись художника и еще две другие. Глаза слезятся. Я опускаюсь по стене на холодный кафель. Закрываю голову руками. Остается только темнота.       — Пха-аха, Катина, прекрати щекотать!       — Хах…       Смех из прошлого отдается эхом в ушах.       Нехер сидеть на холодном, надо вставать. Подняла голову, и в глаза резко ударил бледный свет Луны. Глаза ещё больше заслезились. С трудом подымаюсь на ноги. Подхожу и открываю настежь окно, и холодный, зимний воздух врывается в комнату, обжигая мое лицо. Приходится прищурить глаза. На секунду ветер перестает дуть, и перед моими глазами предстает зимняя картина. Сверкает река, изредка мелькают машины, и скользят два зверька в катафалках пустых. Не свернешь. Апельсиновый снег на фонарях.       Достаю очередную пачку сигарет. Многие мне говорили о том, что энергетики с сигаретами лучше не употреблять вместе: вредит здоровью и другая прочая херь, которую я всё равно не запомнила. Может быстрее сдохну. Пхах…       Забираюсь на подоконник и свешиваю ноги, затягиваясь дымом сигарет. Одинокий фонарь, под светом которого падают хлопья снега, такие одинокие и холодные. Вот, кажется их так много, а все ведь по одному падают.       Желтый мигающий свет ровно под стук сердца, который у меня всегда ассоциировался с чем-то потусторонним, неземным, будто время остановилось, а они всё помнят. Наверное, глупо одушевлять фонари:

«И пускай фонари Светят ярче далеких звезд. Фонари все погаснут, А звезды будут светить.»

      Я всегда замечала, как меняется одно и то же место в разное время. Днем — энергия города, смех, разговоры, признания в любви, люди повсюду ходят, радуются жизни. Ночью — всё призрачно-щемящее, с памятью о прошлом, и с чувством, что всё уже прошло. Всё остывает на ладонях, на которых всё это было еще вчера. Вокруг темно и тихо. Уходит куда-то, непонятно куда.       Вскоре сигарета затухает, и я опускаю руку вниз, смотря вслед падающей сигарете с тринадцатого этажа. Что-то тянет вниз, туда, на заснеженную улицу. Хочется вниз.       Становится не по себе. По телу ходят мурашки туда-сюда. Кровь в артериях буквально застыла. На груди стало совсем тяжко. Пустая квартира ещё больше навевает ощущение вечного одиночества. Наверно, это не так уж и плохо. Одиночество.       Я опускаю голову и смотрю вниз.       Я соскальзываю с подоконника. Дыхание останавливается. Все органы как будто летят отдельно от тела. Тело обжигает холодный воздух, но оно не остывает, а еще больше разогревается.       Удар. Зрачки закатываются назад.       Темно.       Холодно.       — А что бы Вы делали, если бы Лены не стало?       — Она будет вечно. В моей душе, в моем сердце.       Прошла минута. Раскрываю глаза. Всё хорошо. Я на том же месте. Здесь и сейчас.       Представив это, моё сознание как будто изменилось. Такие «настоящие» ощущения от просто фантазий. По телу пошли мурашки. Я сжалась.       Сердцебиение участилось. Дыхание сбилось. Хах, Катина, ты дура, успокойся, это всего лишь фантазия.       Забрасываю ноги обратно на подоконник от греха подальше. Я хочу немного разрядить повисшую обстановку мрака и, не вставая с подоконника чуть не вываливаясь наружу, я дотягиваюсь до кнопки «Вкл.» на старом-старом радио.       От первых звуков сразу что-то щемит в душе. Становится ком в горле.

«За окнами солнце, за окнами свет — это день. Ну, а я всегда любил ночь. И это мое дело — любить ночь, И это мое право — уйти в тень.»

— раздаются щемящие звуки из старого дедушкиного радио

«Я люблю ночь за то, что в ней меньше машин, Я люблю дым и пепел своих папирос, Я люблю кухни за то, что они хранят тайны, Я люблю свой дом, но вряд ли это всерьез…»

— не могу остановиться слушать. Все слова песни отдаются «белым шумом» в ушах, невольно затягивая в прошлое.

***

      89 год. Лето. Деревня Васильевское в Подмосковье. Отцовская оранжевая копеечка «2101». Сверкающая речка под странным названием Икша. Цой в деке… Старый-старый заброшенный дом, стоящий прямо на берегу реки, который неразрывно связан с моим детством и юношеством. Как бы это нелепо не звучало, но именно этот дом воспитал во мне любовь к разрушенным хрущевкам, в котором первый раз я встретила тебя. Он всегда был красив: летом, когда солнце освещало его, создавая неповторимый образ; зимой, когда во мраке смотришь на этот дом, и думаешь о чем-то… одновременно и грустно и легко на душе.       Впервые это произошло в шесть лет. Дома никого не было, и было ну очень скучно. Сидела, рассматривая старые журналы, болтая ногами, и вдруг мне пришла одна сумасбродная идея в голову. Вот кажется, послушная девочка с копной рыжих волос, но вот как-нибудь, что-нибудь натворит мало не покажется. Я бросаю всё, застегиваю красные стершиеся сандалики и спрыгиваю с крылечка. Вприпрыжку отправляюсь на речку. Икша буквально у меня за огородом. Через несколько минут я уже сидела на берегу, бросая плоские камешки в воду, пытаясь сделать «блинчики». Наконец я сдалась и уселась на бетонный блок, смотря на размеренное течение реки, думая о прошлом и будущем. Интересно, а будущее и вправду существует или же нет?       Повисла тишина. Я очень внимательно навострила уши и вдруг услышала какие-то шорохи и стуки на другой стороне берега, в том самом заброшенном домике. Меня это очень заинтересовало. Уже через пару секунд я шлепаю по узкому, серому дощатому мосту, который, кажется, скоро развалится. Я стою около этого черного домика, который всегда вселял во всех жителей деревни ужас. «Никогда не ходи туда! Не дай Бог, ногу проткнешь!», «Не вздумай!» — говорили они, а я не слушала.       Такое странное чувство, что ты преступник какой-то. Входить или нет? С одной стороны — хочется узнать что там, но с другой стороны — мне страшно, вдруг там какой-то монстр… Но всё-таки человеческая любознательность побеждает, и я потихоньку открываю дверь.       Нагнувшись над сломанной машинкой, сидит черноволосая девочка, похожая на одуванчик. Как я уже потом догадалась, она пыталась починить машинку, громко стуча по ней какой-то досочкой. Она резко оборачивает на меня внимание, с недоумением в глазах: «Откуда?». — П-привет… — как ни в чём не бывало, говорю я. — Привет! — она встает с колен и вприпрыжку подходит ко мне. — Я Юля! А ты? — Лена!       Так началась наша дружба.       И также резко закончилась… Прошло уже тридцать лет, а время летит с неимоверной скоростью.

«Я один, но это не значит, что я одинок, Мой магнитофон хрипит о радостях дня, Я помню, что завтра меня ждет несколько встреч, И кофе, в известном кафе, согреет меня.»

— не могу так больше. Я тянусь к кнопке «Выкл.». Наверное лучше слушать наивно-глупую музыку, чем такие песни, которые вонзаются в сердце осколком воспоминаний из счастливого и беззаботного детства, которое неминуемо уже давно умерло в душе. И каждое его слово въедается в мозг, с мыслью о том, что уже давно пройдено и потеряно. Но с другой стороны она навевает такую размеренную, одинокую, но всё же счастливую жизнь.       Пока я раздумывала, началась уже другая песня. Я слышу до боли знакомые звуки.

«Дым сигарет, Старый букет, Сутки смотрю в телевизор.»

— радио начинает медленно-медленно играть и вскоре совсем перестает. Сломалось что ли? Ну и ладно… Я снова поворачиваю голову к окну и смотрю вниз, болтая ногами, как какая-то малолетка.

«Настежь балкон, И молчит телефон, Задыхаюсь без тебя И твержу про себя…»

— шепотом продолжаю начатую строку по привычке.       — Ну и без тебя справлюсь! Найду другую рыжую и кудрявую девчонку! — с хриплыми ругательствами на весь аэропорт, восемнадцатого февраля четырнадцато года, Волкова развернулась и ушла. «Просто получилось так», — я молча смотрела ей в спину. Становится ком в горле. Нет: «Я теперь твой враг.»       Это не она. Это больше не Юлька. Это уже совсем другой человек. Холодный и чужой. А мне нужна именно Юлька, а не эта холодная и жестокая женщина. А смысл вообще находится рядом, если она найдет другую, которая в сто раз лучше меня: «За какое преступление?»       Смысла нет. Через полчаса я на этом же самом месте. Два раза поворачиваю ключами и я уже внутри своей квартиры.       «Просто получилось так», — белый свитер, когда-то подаренный Юлькой на мой День рождения…       Глупая желтая лампа и фронталка камеры, ждущая начала записи. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула: «Я теперь твой враг.»       — Наше совместное творчество стало невозможным, — я смотрю ровно в камеру: «И я не попрошу прощенья…»       Вижу человека чьи глаза, наполнены усталостью серой жизни. Я не знаю этого человека. Как бы я не всматривалась, я не узнаю эту женщину.       Но это точно не я.

«Город не спит, Время стоит, С кем твои игры сегодня?»

— всё. Выложено. Я разваливаюсь на диване. Тело немеет.       — А если, допустим, одна скажет: «Всё! Не хочу с тобой работать!» — как другая будет её уговаривать?       — Такого не будет. Мы — одно целое.       Это конец. Конец всего, что было между нами:

«День или год Мне объявлен бойкот, Не пойму — как дальше жить? Ты не можешь простить.»

      Всегда, когда со мной происходит что-то плохое, я пытаюсь сделать какие-то выводы для себя, чтобы не повторять прошлых ошибок. И каков же мой вывод из этого…?       Конечно же жить своей жизнью.       Я немного высовываю голову в окно и смотрю вверх, в серое небо. Снег приятно ложится на мое покрасневшее от слез лицо и тут же тает, оставаясь холодной водой на щеках. Со снежными хлопьями у меня так много связано. Новый, девяносто шестой, год в кругу близких, подарок под елкой в виде альбома «Черный Альбом» моей любимой группы. Тогда к Новому году я подготовилась основательно: в первый раз подстриглась коротко, хотя всегда мечтала о длинных, сделала генеральную уборку, обошла всех друзей с поздравлениями, купила дорогие подарки родственникам…       Но есть и такие глупые и наивные воспоминания, которые сейчас к черту не нужны, но все равно, именно от таких воспоминаний, становится теплее на душе.       Зима 2001 года. Катина принесла себе чая, укуталась в красный плед и села у обогревателя, прислонив к нему побелевшие от холода ладони.       Взяла за потрескавшуюся ручку кружки, желая выпить чаю, но, к сожалению, он оказался слишком горячим. Вернула кружку на место. Она взглянула в окно. Жестокая вьюга бьёт снегом по стеклу. Лена поежилась и, представив как холодно на улице, уткнулась красным носом в клетчатый плед.       Ощущение такого спокойствия окутывает… Честно, Катина заядлый меланхолик. Можно даже сказать, что она сплошная ходячая меланхолия. «Раньше было лучше» или «Сейчас такое поколение пошло, что ничего не берегут» — это самые её любимые фразы. А Волкова ей в ответ: «Как бабка старая, вот честно слово, это «раньше», то «раньше». А может тебя в прошлый век отправить? Посмотрим, как ты там уживешься. Вот, хотела поговорить по душам, а ты опять о своем прошлом заладила.»       Тело Катиной расслабляется, кажется сейчас чуть чуть и она уснет сладким сном.       — Ну и холодина на улице! — Волкова впрыгнула в дверной проём и, невольно своим появлением, впустила холодный воздух, расходящийся паром по теплому помещению, чем убила всю атмосферу.       Лена подпрыгнула на диване от неожиданности, и через пару секунд ожидания она лениво плетется к Юле.       — Напугала до чертиков… — с тихим недовольством в голосом, подходя ближе, говорит Катина.       — Ну, Юля, блин! — она аккуратно стряхивает снег с черных волос на пол улыбающейся во все тридцать два зуба подруги. — Ты посмотри, сколько ты снега притащила! И, вообще, нельзя было на улице отряхнуть? — с наигранным недовольством продолжает она.       Но на самом деле Лене невероятно приятно то, что к ней наконец-то пришла Волкова, и та это прекрасно знает.       Она достает из мокрого пальто что-то плоское, округлой формы, завернутое в желтую газетную бумагу. Юля хитро улыбается и подает ей это в руки.       — Что это? — поднимая серые глаза, она устремляет вопросительно-вдумчивым взгляд в глаза той.       — Открой, узнаешь, — уголки губ Волковой поднимаются еще выше, голубые глаза сверкают от радости.       Катина осторожно раскрывает бумагу.       Просто диск. Серый диск, на котором красуется черное по белому фраза написанная высохшим маркером: «Снег по ладоням — DEMO». Девочки пару секунд молчат и резко заливаются радостным визгом.       — Юля, ты серьезно?!       — Да! Я недавно была у Шаповалова, и он сказал мне, что все готово!       — Ура! — Волкова на радостях крепко обняла рыжую.       Все не зря! Целых два месяца упорных съемок, срыв связок после трехчасовой записи, поездки по больницам, лечение ангины после двух месяцовой съемки при минус двадцати без шапки и шарфа. Всё не зря! Радость распирала обоих девочек.       Юля запрыгивает на диван, затаскивая с собой подругу. Катина спешно вставляет диск в пыльный DVD плеер и включает телевизор. Он включается с шипящим шумом и начинает показывать картинку, хоть иногда и с помехами.       — Снег по ладоням! Нас не догонят! — обе начинают громко и радостно подпевать под слова песни. Вдруг слышится настойчивый стук в стену.       — Юль, давай потише будем…       — Да ладно тебе! — она резво подходит к стенке и сама начинает стучать.       — Сами себе по голове постучите! — с издевкой и насмешкой в голосе, в духе: «Ну, а хер вы мне сделаете» — говорит Юля. Стук недовольных соседей прекращается. Такое чувство, что те сейчас просто в шоке от такого ответа.       Она с довольным выражением лица обратно садится на коричневый скрипящий диван. Она смотрит пару секунд на Катину, и вдруг берет её за плечи, и роняет, заставляя упасть на подушки, и ложится сверху, смотря в её глаза.       Её тело горячее настолько, что ни плед, ни обогреватель теперь больше не нужен. Она одним своим прикосновением может поджарить, как гром среди ясного неба. Даже когда в квартире с натяжкой можно сказать, что здесь четырнадцать градусов, из-за этих дебилов, которые так и не включили отопление, но, когда приходит Волкова, устраивается всё 30° с лишним. Она никогда не сомневалась в горячей любви той, хоть и дружеской. И Юля как бы говорит всем выражением лица: «Люблю тебя», — и утыкается носом в плечи Лены.       Честно, вот Волкова — это бешено несущейся ураган эмоций, сносящий всё на своем пути, заставляя буквально сходить с ума от такого, и Лена не исключение. Эмоции из неё так и прут, поэтому прочитать по её глазам легче легкого любому.       Какие-то секунды Катина лежит молча, не сопротивляясь, но вся сложившаяся ситуация заставляет её смеяться по-детски звонко.       Хочу забыть всё, что было между нами, чтобы никогда не чувствовать счастливой боли, которая так и заставляет вспомнить всё счастливое, и понять, что сейчас ничего хорошего нет.       Знаешь, наверное так даже лучше, что сейчас группы нет. Разве фанаты бы приняли такими нас? Морщинистых и с болями в спине? Мы — прошлое, в котором останемся навсегда.       В животе всё так заболело сильно. Сегодня концерт был большой, поесть я так и не успела. То есть я вообще сегодня не ела! Да и не хотелось как-то…       — Катина, блин! Опять ниче не жравши сегодня! — она ураганом понеслась на кухню. Уже через каких-то пару минут влетает в комнату и «бомбардировкой» начинает ругать Лену, рассказывая, как плохо голодать.       — Ты че, хочешь как в тогда, в Токио? Упасть прямо во время концерта? — Лена, согнувшись в три погибели, сидит на холодном подоконнике, рисуя незамысловатые узоры на запотевшем стекле, через которое смотрит на покрывающийся инеем деревья в саду. Кажется, она её вообще не слышит, витает где-то в облаках.       — И вообще, Лена! Слезь с подоконника: не дай Бог, заболеешь!       — Ну и заболею, и что мне.? — она даже не повела взгляда на Юлю.       — У нас завтра концерт вообще-то! — Волкова как будто совсем не слышит, как кипит чайник на кухне.       — Юля, чайник… — она наконец перевела взгляд на неё. Странное впечатление производили на Юлю. Эти серые глаза, неподвижно устремленные в одну точку и ничего не видящие. Она немного пошатнулась и отстранилась, опустив глаза в пол.       — А, да, точно… — развернулась и быстрым шагом направилась на кухню.

POV Юля

      Стою на кухне, наливая зелёный чай в кружку.       Не по себе. В груди прямо что-то так не спокойно. Что-то вроде обиды, а за что? Такое странное чувство… За что так Лена грубо? Хотя, что она грубого то сказала? Не знаю. Взгляд злой какой-то… Нет, не злой, а скорее всего пустой. Смотришь, а там ничего нет. Нет ни чувств, ни эмоций. Серые и пустые глаза. Абсолютно ничего, кроме таких же серых многоэтажек в отражении радужки.       — Блять!.. — вода из кружки уже вытекает. Вот же невезуха сегодня! Катина не в настроении, да и это ещё… Я быстро затёрла кипяток, наложила каши и понеслась обратно. End POV       Через минуту Волкова сидит плечо к плечу с Леной.       — Ешь, — она поднесла ложку с какой-то жёлтой кашей к губам Катиной. Та виновато отвела взгляд.       — Шаповалов сказал худеть… — кажется, или у неё сейчас накатываются слезы? Нет, держится.       — Ешь, — она знает — Волкова от неё не отстанет, пока своего не добьется.       Она несколько раз поглядывала на ложку и тут же виновато отворачивала взгляд. Кажется, её нос покраснел, щеки тоже.       — Блин, — наконец её зубы жадно стукнули по железной ложке.       — Детский сад, вот честное слово!.. — Юля гордо выдохнула, чувствуя победу.       Хотя… Теперь ведь меня никто не заставит есть? Значит, еда до завтра подождёт.       — Еда твоими завтраками обожралась уже.       Смешно конечно всё это. Впервые за неделю я слабо улыбнулась, но не от счастья, а просто — от глупости. Я понимаю, что это дико глупо, но она живёт у меня в душе. Где-то глубоко засела…       На рефлексе достаю давно разбитый телефон. Когда то, давно-давно я его купила. Тогда Юля ещё была рядом. Остались песни на этом телефоне, смазанные пьяные фотки с моего Дня рождения.       — Лена! Поздравляю с днём рождения (тут должно быть на английском)! — радостно произносит она на камеру.       — Волкова, вот что-нибудь да учинишь! С русскими людьми надо разговаривать по-русски!       Больше нет ни-че-го. Даже не верится в это… Тогда казалось, что всё это будет вечно, но, к сожалению, время летит, и его не остановишь. Но есть какое-то такое странное чувство, что что-то есть с прошлого.       Так, Катина, зайди, убедись, что это не она, в конце-то концов!       Снова захожу в твой инстаграмм, пытаясь понять, что ты уже не та Волкова, и наконец забить на всё это. Листаю ленту вниз. Я знаю наизусть каждую фотку в этой ленте. Вдруг мой взгляд зацепился за одну из фотографий сделанных давно. Ещё в августе. Это твой День рождения.       Твоя счастливая семья: ты, муж, дети, мать, отец, сестра, бабушка дедушка — да все!       А знаешь, у меня никого не было. Даже котёнка — была только ты. Но и сейчас тебя нет… @Неизвестный пользователь.: >> «А Катина тебя уже поздравила с Днем рождения?» @Юлия Волкова.: >> «Да.»       Ложь. Но зачем? Зачем ты лжешь? Хах, конечно! Не хочешь разочаровать фанатов, или же… ты лжешь себе? Ты же невероятная врушка! А, нет… И это у тебя в прошлом.       Может быть, но с Днём рождения всё-таки я тебя не смогла поздравить. Я звонила, но ты не ответила, я оставила СМСку, но так же не получила ответа. Ты скорее всего сменила номер, чтобы я не смогла до тебя дозвониться, так ведь? Скорее всего.       Я знаю, что испытывала к Юле в прошлом. Снова взглянула на фотографию. Интересно. А что сейчас? Эмоции. Какие они, эмоции-то?       Пустота. Пустые глаза. Пустые артерии. Пустое сердце. Пустая душа. Что можно испытывать к пустоте?       Я как какой то псих, в час ночи листаю инсту. Конечно же — псих.       Я уже на пределе. Вновь набираю твой номер и звоню. Надоедливые гудки продолжаются около минуты. Звенящая тишина. Мда, дура, звоню в час ночи и надеюсь, что кто-то ответит.       Я уже замахнулась с телефоном в руках, чтобы выкинуть его нахер, и больше никогда не звонить ей. Но остановилась. Не хочу новый покупать, а то опять заебут с расспросами, что произошло со старым, а я, как идиотка, буду краснея рассказывать, как выкинула в окно.       Я кинула телефон на стол, и на нём появилась ещё одна трещина. Собрав все силы, я сделала шаг, второй, третий. После пяти я уже в спальне.       Над кроватью висят наши старые фотографии, но тебя нет. Я вырезала. Мне больно смотреть на тебя, поэтому всех оставила, а тебя вырезала. Не могу смотреть на тебя. Больно смотреть, я бы себе глаза вырвала, но лучше бы не вспоминала о тебе.       Упала на кровать, не в силах встать, как какой-то алкоголик, которых моя мать всегда презирала и поливала грязью. Свернулась калачиком и закрыла глаза, погрузившись в глупые ночные иллюзии.       Спокойной ночи, Юля.       — Катина, блин! Ты че там уснула что ли?! Шевели колготками, нас уже ждут!       — Да, сейчас-сейчас! Подожди, ещё секунду!       Вытаскивает меня за руку на сцену. Сотни людей прыгают, едва различимо кричат.       И снова этот вишневый привкус на моих губах, и всё как заволокло белой пеленой…       И снова:       — Мы сошли с ума, и нас никто не догонит!