Домой возврата нет

      Вообще говоря, меня должно тянуть туда, где вот-вот будут творить историю. Важные, поворотные моменты. Иногда это серьёзный государственный деятель выступает с речью о будущих реформах. Тут-то любому дураку всё ясно. Но иногда это всего лишь мальчишка сбегает из дома на рыбном обозе, едущем в Москву. Заранее не угадать.       Вернее, человеку не угадать, а у меня на такой случай припасен дополнительный орган, шестое чувство, можно сказать, хотя на самом деле этих чувств куда больше. Я называю его внутренним компасом. Раньше, когда компас не изобрели, называл божьим даром. А ещё раньше… впрочем, неважно.       Но сейчас то ли стрелка компаса сбоит, то ли Господь оставил меня окончательно, уж как хотите, а только я понятия не имею, куда мне идти.       Ныряю в поток людей, которые не считают себя русскими, или тех, кто пока что себя ими считает, но только временно. Я тону, мне не за что ухватиться. Не за кого.       Скажите мне, кто я, хочется мне выкрикнуть. Скажите, какой я. Скажите, и я буду таким, честно, пожалуйста, я буду стараться, только не бросайте меня, не уходите. Мы ведь так много хотели сделать вместе, правда? У нас были планы. Большие, великие планы.       Можно было бы пойти в Кремль, но меня там всё равно не ждут. Наверное, даже не заметят. Потеряли, пропили, проиграли в карты, как проститутку, и больше не искали. Нет, туда я не пойду.       Ноги сами несут меня в церковь, в Москве много церквей — идёшь куда угодно, а оказываешься в одной из них. Там крестят ребёнка. Я стою в задних рядах людей, курю сигарету, которую стрельнул у студентов на улице, и никотиновый запашок смешивается с густым ароматом ладана. На меня косятся, но ничего не говорят, а я разглядываю рыдающего младенца и мысленно считаю свои грехи, смертные и те, что помельче. По всему получается, что самый страшный мой грех — это уныние. Хотя, наверное, так думаю только я один.       — Помнишь, как мы молились вместе в окопах? — спрашивает Беларусь за моим плечом. Её шёпот на мгновение заглушает басовитый, раскатистый голос священника. Она протягивает тонкую руку, чтобы зажечь свечу из освящённого жёлтого воска, а я тушу свою сигарету о раму иконы.       Богородица смотрит на меня с укором, зато маленькому Иисусу, кажется, всё равно. Может быть, он даже чуточку меня понимает, ведь он тоже воплощение и тоже пострадал за чужие грехи. Только вот меня на небо забрать никто не торопится.       В сознании ворочается ленивое: «Как ты нашла меня? Как ты всегда меня находишь? Расскажи мне, как ты это делаешь, я тоже хочу так», — но вслух произношу не это.       — И ещё раньше, давным-давно, — я разглядываю огоньки, тепло мерцающие в стекле иконы. — Давай лучше поставим свечу святителю Николаю, чтобы вернуться домой?       — Знаешь, что… Знаешь… — шипит Беларусь, опуская покрытую голову и чуть поворачиваясь ко мне. — Ты ведёшь себя так, будто ты один вернулся с войны. Будто никто и никогда больше ни на какой войне не был.       Мне становится смешно.       — Хотел бы я знать, на какую войну успеет вон тот свежеиспечённый раб божий? — Я слегка киваю на младенца в руках священника. — Пойдём, благословим его вместе. Пусть с колыбели знает в лицо тех, за кого ему потом умирать.       — За своих любимых, — тут же возражает Беларусь. — За свой дом. За будущее своих детей. И уж никак не за ваше непомерно раздутое сверхдержавное эго.       — А придётся-то — за него.       У неё заметно дёргаются руки, и она крепче сжимает молитвенник, как щит или меч от чудовищ. Наверное, добыла на улице у входа, где торгуют на святочном морозце разной церковной мелочёвкой.       Я жду ответа с пылким нетерпением, чтобы сразу же с размаху влепить ей, что я умею быть неприятным, когда захочу, ещё как умею, и она это знает, знает и всё равно остаётся со мной, значит — виновата. Ядовитые слова кажутся настолько материальными, будто уже наполовину произнесены, но вот досада — она молчит, и моя же собственная желчь кипит, клокочет в горле, не находя выхода.       В конце концов, я резко чувствую себя безмерно усталым и плетусь к высоким дверям. Беларусь следует за мной, и странным образом это и раздражает, и успокаивает меня одновременно.       На улице, перекрестившись на ворота и быстро прошевелив губами, Беларусь срывает платок, и он гладкой блестящей змеёй сползает с её головы и плеч. Смотрю на обнажившееся горло и вспоминаю, кадрами чьей-то чужой кинохроники, не нашей, нет, такого ведь быть не может и не могло никогда: подвал крематория с грудами сложенных тел, словно в ожившем «Апофеозе войны», и она там, как туша на скотобойне — совершенно обескровленная, бледная в синеву, подвешенная за горло на крючок виселицы. Всё, что могли, вырезали и выкачали из её тела для немецких детей, будущих солдат великого Рейха, как тогда ожидалось. Привычно подкатывает дурнота, так же привычно справляюсь с собой. Она ещё месяц совсем не могла говорить, и даже потом — только шёпотом, пока полностью не восстановилась гортань.       Но из ставки Сталина она убежала гораздо раньше. Не дожидалась, пока выздоровеет полностью — впрочем, о каком «полностью» тогда могла идти речь? — сама вызвалась снайпером. Всё верно, думаю я, столп она, а не развалина, сооружена для оружий, и тысяча щитов висит на ней, все стрелы сильных. А я так страшно, гибельно слаб. И всё-таки — она остаётся со мной.