con fuoco

Не соловей — то скрипка пела, Когда ж оборвалась струна, Кругом рыдала и звенела, Как в вешней роще, тишина… А. Блок "Смычок запел"

Тэхёну спирает дыхание, когда он слушает скрипку. Тэхёну всего девятнадцать, а он уже влюблён до безумства. Мужчина на сцене ведёт смычком по струнам скрипки, вызволяя из изящного инструмента певучую мелодию, чуть топает ногой, отдаваясь в ритм, чувствует музыку всем телом. Ким практически не дышит, пока смотрит на это зрелище, поднимает выше голову и надламывает брови, вслушиваясь. Волшебство и таинство струнных инструментов всегда влекло парня, оно завораживало и заставляло слушать, отчего Тэхён не отрывался часами. Прямо сейчас парень находится в одном из самых больших концертных залов, заплатив последние студенческие деньги и наслаждаясь любимой музыкой, не думая о последствиях своего выбора. Прямо сейчас его душа поёт вместе с исполнителем, не давая передышек. Если у кого-то здесь болит голова от «скучного звучания и резких звуков», то у Кима болят и чешутся руки, потому что в момент наплыва бешеного вдохновения он просто не может взять свою скрипку в руки, так как находится на концерте другого человека. Тэхён так влюблён в скрипку. Это просто сказочная любовь. Сердце его билось так же быстро, как и аплодисменты вылетали из-под ладоней. Тэхён аплодировал стоя, с еле заметными слезами на глазах, в очередной раз сражённый наповал. Тело пробрало до мурашек, грудь ходила ходуном и руки потели, отдаваясь жаром восторга по всему его человеческому существу. Это была последняя концертная песня, и у него наконец-то появилась возможность отдать всю свою радость и благодарность в виде бурных аплодисментов. Тэхён музыкой живёт. Парень выходил из зала изморённый, уставший, до боли в сердце счастливый. Его улыбка не сходила с уст, добавляя большей красоты точеным чертам лица, а черная кофта была сжата где-то в области груди длинными пальцами, потому что Ким до сих пор не успокоит буйное сердце. Тэхён с музыкой и умрёт. — Хосок, у меня сердце сейчас просто выпрыгнет, оно так сильно колотится, так сильно! Для меня каждый концерт – это что-то невыносимое, я буквально чуть не умер. Он рассказывает, а глаза сверкают. Ким ликует, опираясь на руки друга и, если так сказать, коллеги, Хосока, что пришёл с ним на этот концерт вместе, но старшему пришлось выйти пораньше, потому что его срочно куда-то вызывали по телефону. Тэхён не стал обижаться на уход друга прямо в конце выступления, но Хосок сам виноват – он пропустил всё самое интересное. Из интересного там были не только слезы и отбивание кимовских ладоней, а ещё очень благородная музыка, если что. — Я вижу-вижу, что же там такое было? — приподнял бровь в вопросительном жесте Хосок. — Мой любимый двадцать четвёртый каприс Паганини, — Тэхён останавливает руку на груди, слушая вновь быстро забившиеся сердце. Никколо пишет великолепно. Его произведения звучат до слёз и мурашек. — Ох, — из тонких губ старшего вырвался вздох разочарования. Телефон в его руках теперь казался каким-то божьим наказанием. — Я вышел как раз на нём, верно? — Да, — Тэхён раздосадовано кивнул головой. Он не может видеть Хосока в таком состоянии, его сентиментальная душа просто не держит понурых людей. Тэхён везде хочет исцелить. — Стой-стой, ты расстраиваешься? Не, так нельзя, — Ким берёт Хосока за предплечье, чуть сжимая, а сам же заглядывает в опущенные глаза, делясь с ними живым огоньком. — В школе остались свободные залы? — Да откуда мне знать? Я когда с тобой уходил, знать не знал, как там дела обстоят. — Ладно, — Тэхён осмотрелся по сторонам. На его плече висела сумка, в руках рука Хосока, а в груди тот же азарт. В кровь подмешалась музыка, пальцы начинали чесаться без любимой скрипки. — Тогда пошли проверять. Тэхён – это огонь. Обжигающий и неугомонный, он везде первым, он везде победителем и заводилой. Его страстная натура настолько сильно любит себя и окружающих, что его настроение цепляет с первых секунд, разговоры сами собой плетутся и руки тянутся к нему. Пока он играет, парень обязательно смотрит в глаза, заставляя чувствовать музыку. Потому что он сам к ней прикасается, он сам её делает и передаёт в лучшем виде, заставляя сердца любых поколений биться чаще. «Восставший Паганини, чёртов гений!» - отзывались о Тэхёне, когда речь заходила о парне с факультета струнных. Длинные пальцы Кима только прикоснуться к струнам, они тут же ему поддаются, он со смычком един и скрипку держит в руках как родную, свою самую ценную. Любимую. Сейчас Хосок еле поспевает за этим парнем, быстро перебирая ногами по асфальту, буквально бежит, потому что Киму в голову вновь что-то взбрендило. Они в распахнутых джинсовках, на дворе сентябрь и тепло радует своим присутствием, играя на чуть загорелой коже веселыми лучами. У Тэхёна растрепались высветленные волосы, разлетаясь на встречном ветре, а у Хосока завертелась копна тёмных волос, падая ему в глаза. Парни быстро добежали до школы, что была в пятнадцати минутах ходьбы от большого театра, залетели туда, две пульки, рывком утянули ключи от свободного зала и преодолели лестничные пролёты, оказываясь на четвёртом этаже здания. Тэхён хочет сыграть Хосоку двадцать четвёртый каприс. Самое сложное произведение из существующих для скрипки. Невозможное для рук и прекрасное для ушей. Но, Тэхён на все эти «не» отвечает «можно». Пока не попробуешь – не узнаешь. — Тэхён, нет. — Хосок, да. Ким скидывает сумку на пол, кладёт скрипку, которую он перед входом сюда взял у своего класса, снимает джинсовку и отбрасывает её на скамью, где сидит старший. Хосок так не уверен в способностях Кима, что это его даже обижает. — Ты не сыграешь каприс, сколько ты уже мучал его, оставь свои драгоценные руки в покое. — Сдаёшься раньше времени, Чон? — Тэхён расправляет руки, заморгав. В руках оказывается скрипка, прильнув к его крепкому плечу и завертевшись в ловких движениях. Она на его плече лежит настолько правильно, что кажется, даже ладони и пальцы для смычка и струн сделаны. Весь такой… Очаровательно прекрасный. Хосок вновь вздыхает, смотря на поддетого вдохновением и интересом друга, вызывающе он себя ведёт, прямо-таки лезет в самое пекло. Но, огню ли огня боятся? Каприс был написан для скрипки, значит и играть он его будет. Скрипач, который не старается и сдаёт перед трудностями – и не скрипач вовсе. У Тэхёна такая политика, что он будет хоть пять лет биться, но он выучит и заиграет так, что Никколо в избитым временем и землёй гробу захочет в мир живых подняться. Одни скажут: чёртов гений. Один ответит: чёртова работа. — Я не сдаюсь, просто ты действительно не може… Тэхён зыркнул острым взглядом. Ножи, которые он пустил в него, впились в старшего лезвиями по самое основание. Тэхёну такие слова говорить противопоказано. — Хорошо, можешь, — Хосок вздыхает, потирая переносицу. В пустом зале проскользнула мимолётная тишина. — Но ты ещё недостаточно практиковался. Нужно бы ещё, чтоб уж наверняка получ… Тишину разрезает музыка. Тэхён закрыл глаза на мгновение, резко проведя смычком по струнам, начиная произведение. Он его учил целую вечность, при дневном и лунном свете, играл и заигрывался, рыдал над этой скрипкой и нотами, а ради чего? Ради этого восхищённого взгляда друга, с его раскрытым от удивления ртом и недоверчивым взглядом в самые глаза, когда Тэхён повернулся к нему и посмотрел. Забесновался, потому что заиграл. Каприс Паганини в его руки поддался. Но Тэхёна всегда мучило это исполнение. Тяжеловесное и до краев наполненное надрывом. Никакой легкости, сплошная страсть и мука поселена в этом произведении. Не даром Никколо считают тем, кто продал Дьяволу душу за его умения играть на инструменте, а Тэхён просто продал свой сон и пальцы, только не ясно кому. Ясно зачем. Хосок заткнулся сразу же, как только его резанула высокая нота из кимовой скрипки. Они оба играют отлично, даже можно сказать, что прекрасно. Превосходно, великолепно, отдаваясь на полную. И Ким доказывает свою силу в этой страсти и скорости, не играя на скрипке, а наказывая и мучая её. Каприс её не жалеет, он создан для того, чтобы инструмент не пел, а плакал. Что уж говорить о скрипке, когда около двадцати минут назад Тэхён сам пускал слёзы от восхищения. У него нет этого скучного академического исполнения, ведь парень играет не для оценки и зачёта, а для души. Тишина затёрлась между струн, музыка расплелась вместе с руками Тэхёна, которые её исполняли и через несколько секунд на смену резким движениям пришла отдышка и сердечный стук. Через две секунды послышались одинокие аплодисменты. Но такие резвые и искренние, что Ким начал улыбаться. — Ты – лгун! Сам говорил, что не справляешься, а это что было? — Это были самые лучшие минуты в твоей жизни. Тэхён резко повернул голову назад. — Отвратительно. Чонгук – это сталь. Сталь при огне может плавиться, а это наоборот – становится твёрже. — Освобождайте зал, мне репетировать нужно, а ваши пищалки и дома играйте. Чон Чонгук с танцевального факультета. Определяется в уличном стиле, любит строгость и не терпит поблажек. У него всё схвачено: тут и там – он при деле. Его голос всегда твёрд и решителен, он не может сам себе проигрывать, поэтому не даёт и свобод другим. Чонгук не был создан для скрипок и тягучих мелодий, что так красиво сливались с Тэхёном и его волшебной аурой невероятного человека. Чонгук даже не слушатель. То, что он испытывает к такой музыке – невесть что. Он сам в себе потерялся, не зная, какое дать определение этим «пищалкам», что прямо сейчас играл Тэхён. И как же хорошо, что только стены дома Тэхёна знают все его пролитые слёзы; хорошо, что только нотный стан видел его гнев, когда ноты переписывались десятки раз. Хорошо, что израненные пальцы видел только сам Тэхён. Парень быстрее старается отойти от этой темы, чтобы его уши не беспокоила такая яркая музыка, а сам же стоит в проёме двери с закинутым на плечо рюкзаком и телефоном в руках. Один наушник в ухе, оттуда раздаётся ритмичная песня, что-то похожее на хип-хоп, сам он сегодня по своей классике – спортивный черныш. Спортивные штаны еле обтягивают бёдра, сужаясь на икрах, такая же чёрная футболка заправлена только на одной стороне. А может он её вообще не заправлял, потому что это выглядит это так, будто она задралась по своей воле. От Гука веет той атмосферой, которая называется «перед грозой». Темноволосый наводит духоту, появляется всегда неожиданно и с не благими намерениями, заставляя воздух в лёгких куда-то подеваться. Он всё ещё стоит в дверном проёме, опираясь на косяк и выжидая, пока скрипачи соберут вещи и удаляться отсюда. Но, видимо, никому, кроме Чона, до этого дела нет. — С каких пор Паганини стал отвратителен? — с желчью спрашивает Тэхён. Скрипка в его руках сейчас бы задрожала, будь она живой. — С таких, — Чонгук не намерен что-то обсуждать. Отвечает резко и кратко, отрезая. — Побаловались и хватит, а мне нужен зал. — Может быть он нам тоже нужен. Ты не хотел и об этом подумать? Чонгук вздыхает, закрывая дверь и уверено направляется в сторону Тэхёна и Хосока. Первый уже успел испугаться быстрого и решительного шага Чона, а второй вжал в себя плечи, стиснув челюсти. Чонгук подошёл к ним грузно, кидая портфель с вещами на пол, не заботясь о содержимом. Скрипач прижал к себе любимую, смотря в злые глаза напротив, отстаивая свою честь и достоинство. Духота развеялась. Гроза загремела. — Для музыкальных инструментов были придуманы концертные залы, отправляйтесь туда, — Чонгук скептично оглядел прижавшего к себе скрипку Тэхёна. — Скрипачи. Ким смотрел в шоколадные глаза, не находя там ответа на агрессию. Она была полностью необоснованной и глупой, такой же, как и этот выскочка Чонгук. Он, наверное, думает, что, если ногами и руками махать – красиво, так всё остальное не считается. Ни та же самая скрипка, которая сейчас так осиротело жмётся к кимовой груди его собственными руками. Скрипачи больше ни слова не сказали, молча собрали ноты и сумки, забрали джинсовки, прекратив бессмысленный и грубый разговор с хамлом танцевального факультета, и ушли из зала. С ним спорить – об стену биться и то полезнее будет. Чонгук непрошибаемый тип, толстокожий, как любит говорить их учитель о таких людях. — Чонгук наверняка нормальный, просто у него день не удался, — Разгоняет груз печали Хосок. Он пытается перевести тему, думая на позитивной ноте. А каприс так и остался лучшим воспоминанием за последние полчаса. — Не думаю, что он нормальный, — Тэхён закатывает глаза, спускаясь по лестнице. Им нужно на третий этаж, туда, где находится класс скрипки. — Нормальные люди ведут себя подобающе, а не как последнее хамло. Даже если у них день не удался. А день, вообще-то, только начинается. — Ой, да забей на него, тебе с ним детей не крестить. А вот это Хосок зря сейчас сказал… — Ещё чего! Пф, — Тэхён встрепенулся, тряхнув головой так, будто Хосок сказал несусветную глупость. Ну, это он, конечно, для вида. — Пошли быстрее, не хочу теперь долго тут находиться, — Ким ускорил шаг, спускаясь на третий этаж. Они прошли в длинный холл, идя почти до самого конца. Их кабинет находится вторым от последнего. Парень дёрнул ручку, уже предвидев, что она будет закрыта, но та отворилась. Тэхён пожал плечами, хмыкнув, дескать, странно, обычно их учитель закрывает кабинет, когда уходит, а тут вот так. Парни прошли в просторное помещение, закрывая за собою дверь. Здесь находится приятно. Белые тюли всегда прикрыты, закрывая солнце, но давая ему свободу проскальзывать на дощатый пол, оставляя теплые лучи. Здесь стоит фортепиано из тёмного дерева, которое частенько аккомпанирует скрипке, но никто из сейчас здесь присутствующих играть на нём не умеет. Таким владеет только их учитель, что стал уже как отец. Этот мужчина провёл Хосока и Тэхён через долгий и кропотливый путь изучения скрипки, как инструмента и освоения азов музыки. Прошло много лет, а Тэхён уже в силах играть каприс под номером двадцать четыре, считающийся одним из сложнейших. — Так бы тут и оставался, — Хосок в десятый раз обводит взглядом кабинет, задерживаясь на картинах в позолоченных рамках. — Атмосфера приятная. Хосок облокотился на край учительского стола, вдыхая приятный запах древесины и свежей зелени. В этом кабинете всегда поливаются цветы, от того они и свежие, радуют людей своей красотой и опрятным видом. Тэхён поставил скрипку на место, проведя по ней рукой и перевёл взгляд на расслабленного Хо, а после обратил глаза на стол, увидев там что-то интересное. Ким подошёл ближе, пальцами разгребая бумажки и ноты, вчитываясь в ту, что так его заинтересовала. — Эй, что ты там копаешься? — Хосок пытается отвлечь Тэ от этого занятия. — Это некрасиво. — Подожди, — младший нахмурился, отводя его руки от скопления бумаг и притянул одну к себе ближе, чтобы точно прочитать содержимое. Это была небольшая брошюрка, на которой размашистым почерком были написаны какие-то даты, в которые Ким особо не углублялся, а просто выпустил из виду. Единственное, что его действительно задело, это слова про совместные выступления двух факультетов: скрипки и танцев. — Что там? — Кивнул Хосок, увидев нахмуренного друга. — Ничего интересного. Какие-то выступления скрипки и танцев, ну я думаю это для малышей. Учителя любят для них всякие конкурсы проводить. — Скрипка и танцы? — Старший отлип от стола, на который до этого облокачивался бедром, и встал на ноги, сложив руки на груди. — Ну и ну, додумались же. Парни хохотнули, оба решив, что это даже в каком-то смысле глупо, а потом вышли из кабинета. Их путь теперь был домой, делать больше нечего, с зала их выгнали, а соваться туда снова - себе дороже. Тэхён прибавил шага, ещё думая о той бумажке, а Хосок в свой привычной манере тактично отмалчивался. Молчать сейчас – лучшее решение. Тэхён пока много думает и не разговаривает, становится немного потухшим, будто огонь вот-вот спадёт, превратившись в серый дым. Таким он ходит недолго, Хосок уже почти положил ладонь на его плечо, как тут же они останавливаются на первом этаже и встречают своего учителя по скрипке. Мужчина пятидесяти двух лет, добрый и с морщинами на лице. Таким доверяют и с ними много разговаривают. Располагают. — Парни, мои неизменные мастера, куда путь держите? Хосок и Тэхён улыбнулись. Не по привычке, а от теплоты слов. Учитель умеет поднять настроение. — Домой собирались. — За двоих ответил Ким, поправляя лямку сумки на плече. — Хорошо, идите. — Тэхен кивнул, сделав шаг, но мужчина его остановил. — Завтра у нас будет очень интересное занятие с другим факультетом. — С каким? — Тревожно. «Другой факультет» поселяет в голове Тэхёна очень трагичные мысли. Только не… — С танцевальным. …танцы. Обстановка накалилась. Взгляд Чонгука вновь всплыл в сознании, его резкий и грузный шаг, которым он к ним подходил, злость, что жаром от тела шла. Та бумажка на учительском столе завлекла в голову беду. Тэхён снова очень-очень много думает. Конкурсы-то были не для малышей.