Зовите меня Аро

      Домой Белла вернулась в приподнятом настроении — даже не просто хорошем, а почти беззаботном. Встреча с мужчиной по имени Аро оставила после себя исключительно приятные впечатления. Он показался ей удивительно добрым, спокойным и вежливым человеком, из тех, кто с первых минут располагает к себе. В нем было что-то по-отечески теплое: мягкая улыбка, размеренный голос и искренний интерес к собеседнику создавали ощущение, будто рядом находится заботливый дядя, которому можно доверять. Именно таким Белла его и запомнила. Она и представить не могла, что за этой приветливостью скрывается куда более сложная и опасная натура. В этом и заключалась главная проблема детей ее возраста — доверчивость. Их было удивительно легко увлечь за собой, расположить к себе добрым словом, ласковой улыбкой или показной заботой. Конечно, многое зависело от родителей: если ребенка с детства учили осторожности, объясняли, что нельзя безоговорочно доверять незнакомцам, риск был меньше. Но с Аро все ощущалось иначе. Рядом с ним Белла испытывала странное, почти необъяснимое чувство безопасности. Словно она знала его уже очень давно, словно рядом находился человек, который никогда не причинит ей вреда. Его спокойный голос, мягкие манеры и внимательный взгляд невольно усыпляли бдительность, заставляя забыть обо всех предостережениях. Именно это и было самым опасным: доверие возникало не потому, что он его заслужил, а потому, что он умел мастерски создавать это ощущение. И Белла, будучи еще ребенком, не могла распознать, где заканчивается искренность и начинается искусно созданная иллюзия. Что, разумеется, было Аро только на руку. Впрочем, причинять Белле вред он не собирался — по крайней мере, сейчас. Это совершенно не входило в его планы. Свон была слишком мала для обращения. Создание бессмертного ребенка считалось одним из самых страшных преступлений в мире вампиров. Такие дети навсегда оставались в теле ребенка, не могли повзрослеть ни физически, ни эмоционально, а их сила и непредсказуемость представляли смертельную угрозу. Именно поэтому подобное нарушение каралось без промедления. Аро прекрасно это понимал. Как бы сильно его ни разжигало любопытство, как бы ни хотелось узнать природу скрытого дара Беллы, он не был настолько безрассуден, чтобы обратить ее сейчас. Один необдуманный поступок — и последствия оказались бы катастрофическими. Он слишком хорошо помнил историю бессмертного ребенка по имени Василий. Когда-то тот, не умея контролировать свои инстинкты, уничтожил целую деревню, оставив после себя лишь кровь, пепел и человеческие останки. Именно после той трагедии Вольтури окончательно утвердили закон, запрещающий создание бессмертных детей. Аро не собирался повторять чужую ошибку. Каким бы сильным ни было его желание раскрыть тайну Беллы, он умел ждать. И ждать он собирался столько, сколько потребуется. Даже если это означало быть тенью Изабеллы и контролировать каждый ее шаг в независимости от возраста.

***

Прошло 5 лет

Калифорния

— Мам, — спокойно произнесла Белла. На удивление, голос пятнадцатилетней девушки звучал твердо. — Не кричи. Со мной все будет в порядке. Я просто выйду прогуляться. — Наглая дрянь! — взревела Рене и, не сдержавшись, со всей силы ударила дочь по лицу. Голова Беллы дернулась в сторону. Она лишь на мгновение закрыла глаза, молча принимая пощечину. Это было далеко не впервые. Щека мгновенно запылала от боли. Осторожно коснувшись ее пальцами, Белла глубоко вдохнула, стараясь удержать внутри все, что рвалось наружу. Обида. Гнев. Желание закричать, защититься, ответить тем же. Но она не позволила себе этого. За долгие годы Белла усвоила одно простое правило: любой ответ матери обойдется ей гораздо дороже. Стоило отвернуться, возразить или, не дай бог, попытаться дать сдачи — вмешивался Фил. И тогда обычная пощечина превращалась в настоящее избиение. Почему? Белла давно перестала искать в этом логику. Рене была убеждена, что именно дочь виновата в ее несчастьях. В том числе и в том, что она никак не могла родить Филу общего ребенка. Вместо того чтобы искать причину в медицинских обследованиях или принять происходящее, она предпочла найти виноватую. И этой виноватой стала собственная дочь. Белла знала: никакие оправдания, никакие слова не изменят мать. Поэтому она молча проглатывала боль, позволяя ей оседать где-то глубоко внутри. С каждым годом таких невысказанных чувств становилось все больше. — Посмотри на себя! На кого ты похожа?! На никчемную... — ложь. — Толстую... — очередная ложь. — Девчонку, которая виновата во всех несчастьях собственной матери! Зачем ты вообще появилась на свет? Даже балетом ты не способна заниматься профессионально! Ничего не можешь довести до конца! Ты только портишь мне жизнь! Белла молчала. Каждое слово било не слабее пощечины. Она знала, что не была толстой. Знала, что не была никчемной. И уж точно не могла быть виновата в том, что происходило в жизни матери. Но с годами даже самая очевидная ложь начинала звучать как правда, если слышать ее каждый день. Белла не произнесла ни слова. Лишь опустила взгляд, медленно развернулась и, чувствуя на себе тяжелый взгляд матери, направилась к лестнице. Каждый шаг отдавался глухим стуком в ушах. Она давно научилась уходить молча. Любое возражение лишь подливало масла в огонь. Поднявшись на второй этаж, Белла тихо закрыла за собой дверь комнаты и прислонилась к ней спиной. Только теперь она позволила себе сделать глубокий вдох. Щека все еще горела после удара. Она подошла к небольшому зеркалу на шкафу. На бледной коже уже проступало красноватое пятно. Проведя по нему кончиками пальцев, Белла невольно поморщилась. — Все нормально... — едва слышно прошептала она самой себе, словно пыталась убедить в этом не столько собственное сердце, сколько разум. Нет. Ничего не было нормально. Она медленно опустилась на кровать, обняла колени руками и уставилась в окно. За стеклом жизнь продолжала идти своим чередом. Люди спешили по своим делам, где-то играли дети, а здесь, за закрытой дверью, было непривычно тихо. Тишину нарушила негромкая мелодия телефона. Белла вздрогнула. На экране высветилось имя, которое неизменно вызывало у нее чувство спокойствия. **Аро.** Она несколько секунд смотрела на дисплей, после чего провела пальцем по экрану. — Здравствуйте, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый вечер, Белла, — мягко ответил Аро. Его спокойный, размеренный голос, как и всегда, действовал почти успокаивающе. — Ты долго не отвечала. Я начал беспокоиться. Белла опустила взгляд. — Простите... Я была занята. На другом конце повисло недолгое молчание. — Кто-то снова сделал тебе больно? — спросил он неожиданно тихо. Белла замерла. Он не мог видеть ее лица. Не мог знать наверняка. И все же каким-то образом каждый раз понимал, когда что-то происходило. Она слабо улыбнулась сквозь подступившие слезы. — Почему вы так решили? — Потому что за пять лет я успел узнать тебя достаточно хорошо, дитя, — с теплотой ответил Аро. — Обычно ты отвечаешь иначе. Сегодня в твоем голосе слишком много усталости. Белла отвернулась к окну, поспешно смахнув слезу. — Все в порядке... — Нет, Белла, — перебил он удивительно мягко. — Я не стану заставлять тебя рассказывать, если ты не готова. Но, пожалуйста, не убеждай меня в том, во что сама не веришь. Эти слова оказались последней каплей. Белла закрыла глаза, чувствуя, как напряжение последних часов начинает понемногу отпускать. По другую сторону телефона находился человек, который никогда не кричал на нее, никогда не унижал и никогда не заставлял чувствовать себя лишней. И именно поэтому его забота ощущалась для нее чем-то почти невероятным. Белла всхлипнула почти сразу, как только поняла, что Аро не собирается ее перебивать и не требует от нее оправданий. От этой тихой, почти неощутимой поддержки в горле встал ком, и все, что она так долго удерживала внутри, вдруг сорвалось с цепи. — Она... — голос дрогнул. Белла судорожно вдохнула, пытаясь взять себя в руки, но слезы уже катились по щекам. — Она всегда так. Когда злится, то говорит... говорит ужасные вещи. А потом будто ничего не было. Будто это я должна извиняться за то, что вообще существую. На том конце линии не прозвучало ни одного лишнего слова. Только тяжелое, почти незаметное молчание, в котором Белла, как ни странно, не почувствовала пустоты. Наоборот — в этом молчании было больше внимания, чем во всех ее прошлых разговорах с Рене за целый год. — Она ударила тебя? — ровно спросил Аро. Белла закрыла глаза и кивнула, хотя он, конечно, не мог этого видеть. — Да... — прошептала она. — Не впервые. Ее плечи мелко вздрогнули. — Она говорит, что я виновата в ее несчастьях. Что я не должна была рождаться. Что я... что я никчемная. И что даже балет... — она запнулась, захлебываясь воздухом, — даже балет мне не под силу. Несколько секунд Аро молчал. Белла не видела его лица, но если бы могла, то заметила бы, как в глубине его взгляда что-то медленно, опасно потемнело. Его голос, когда он заговорил снова, оставался мягким, почти бархатным, но под этой мягкостью уже ощущалась сталь. — И ты веришь ей? Белла горько усмехнулась сквозь слезы. — Иногда... не знаю. Иногда кажется, что если мне говорят это достаточно долго, значит, в этом есть хоть немного правды. На другом конце телефона что-то едва уловимо изменилось. Не в словах — в тишине между ними. Аро услышал не просто детский страх. Он услышал следы долгого, выученного унижения, привычку терпеть, молчать, сжиматься внутри себя и ждать следующего удара. И это раздражало его куда сильнее, чем он собирался позволить себе показать. Рене Свон была не просто слабой матерью. Она была глупой, неосторожной и недостойной даже того, чтобы называться хранительницей подобного ребенка. Белла не должна была жить среди крика, боли и страха. Не должна была каждый день смотреть в лицо той, кто ломает ее и называет это заботой. Аро медленно прикрыл глаза, сломать Рене было бы просто. Слишком просто Не физически — это было бы слишком грубо, слишком примитивно и слишком заметно. Нет, он мог сделать куда хуже. Он мог лишить ее опоры, заставить бояться собственной тени, поставить ее на колени одним только словом, одним взглядом, одной тщательно выверенной цепью обстоятельств. Он мог разрушить ее жизнь так, что она сама не поняла бы, в какой момент все пошло под откос. Эта мысль пришла к нему холодно и почти лениво, как приходит к хищнику уверенность в том, что добыча уже никуда не денется. Но вслух он сказал лишь: — Мне жаль, Белла. И в этих двух словах было больше обещания, чем утешения. Белла снова всхлипнула, уже тише, почти беспомощно. — Я не хотела вам жаловаться... — Ты не жалуешься, — мягко возразил Аро. — Ты говоришь правду. Это не одно и то же. Она замолчала, вытирая лицо рукавом. Аро же слушал ее дыхание и чувствовал, как внутри него медленно, неотвратимо выстраивается решение. Рене еще не знала, с чем связалась. Она думала, что может ломать ребенка без последствий, как ломают вещь, которая не способна ответить. Но теперь рядом с Беллой появился кто-то, кто видел слишком многое и запоминал слишком хорошо. И если Рене продолжит, однажды она поймет, что некоторых людей трогать нельзя. Особенно если они принадлежат не только себе.