we are going to create an environment that is so full of love

Виртуальной машинке оставалось несколько десятков метров до финиша, когда на весь экран вылетела плашка “интернет-соединение прервано”, и Ханён почти взвыл из-за мигающего “повторите попытку”. Тут, в дальней части сада, вай-фай ловил из рук вон плохо и, конечно же, отключился именно в тот момент, когда он почти прошел чертовски сложное кольцо. Под серой пеленой как в издевку светилась яркая “1/12”, и Ханён стукнул по матрасу кулаком. Детская выходка, непременно сказала бы мама, но мама занималась обедом, поэтому Ханён от души стукнул еще раз, от чего подвесная кровать затряслась и заскрипели поддерживающие цепи. Хенджэ завозился, опасливо оглянулся — ему все казалось, что звенья не выдержат двух парней, хотя на этой кровати помещался Ханён с мамой и обеими сестрами — и убедившись, что крушение им не грозит, удобнее перехватил Ханёна за живот. — Не прошел? — Интернет слетел, — раздосадованно поджал губы Ханён и, отложив телефон, откинул голову Хенджэ на грудь. Лежать так в обнимку было довольно жарко, даже несмотря на легкий ветерок и тень от навеса, но Хенджэ категорически отказывался отлипать от Ханёна дальше, чем на сантиметр, и только озирался все время, не идет ли кто из работников. — Дай попробую, — Хенджэ забрал телефон и прищурился, потому что одновременно держать телефон на удобном расстоянии и Ханёна было просто невозможно. Через пять заездов смартфон отправился под ноги в гору подушек: Хенджэ выдержал три из них, а после активно тыкал пальцем, куда ехать и где повернуть. Результат не улучшился: интернет снова выбило, и Ханён беспечно отшвырнул телефон куда подальше. Играть надоело, а шевелиться было лениво и сильно клонило в сон. Он и вправду мог задремать — от жмущегося Хенджэ было горячо, его разморило, а глаза закрывались. Из полудремы вырвал укус — наглые зубы вцепились в руку чуть пониже плеча, и Ханён заскулил: который раз за сегодня — пятый? седьмой? А за всю неделю, что Хенджэ гостил у него на ферме? И даже стукнуть кусючего засранца было нельзя, потому что Хенджэ в первые же два дня умудрился обгореть: спина и плечи соперничали по яркости со зрелыми помидорами, Ханён измазал на него тонну сметаны, и Хенджэ все равно шипел, когда задевали обожженную кожу. Больше, чтобы пожалели, чем от боли, на самом деле. И сейчас Хенджэ бессовестно пользовался положением "пострадавшего", потому что ни толкать, ни отпихивать Ханён его, конечно бы, не стал — ему и обниматься-то было боязно, поэтому он сцеплял руки на талии Хенджэ, куда ультрафиолет не добрался в таких катастрофических количествах. Сам же Хенджэ, выпутавшись из-под Ханёна, съехал вниз, прихватил зубами кожу под ребрами — было почти больно. — Хен, — пожурил Ханён, — а если мы купаться пойдем? Все вместе? — На пляж? Издеваешься? — Хенджэ скосил глаза на собственный нос, тоже обгоревший и облупленный, и принялся растирать краснеющее от зубов пятно. — Когда пройдет. Ты же не завтра уезжаешь. Или зонты возьмем, у нас есть. — Тогда и у тебя пройдет, — проворчал Хенджэ явно для приличия только и затих, прижался щекой к ханёновому животу. Ханён мог только надеяться, что он не сильно голоден и в животе у него не урчит. Насчет "пройдет" с Хенджэ можно было поспорить — тот кусался здорово, некоторые пятнышки под ключицами или на бедрах не проходили по две недели, а то и больше. Сами отметины Ханёну нравились, а вот факт, что может заметить мама или бабушка — не очень. От сестер скрывать не было смысла: они все с детства читали друг друга, как раскрытую книгу, поэтому Ханён наоборот получил двух союзниц, которые прикрывали, если Ханён и Хенджэ, растрепанные и запыханные, опоздали к ужину. Идея пригласить Хенджэ к себе в гости оказалась замечательной и с каждым днем, проведенным под чистым вкусным воздухом и безграничным небом, становилась только лучше. В первую половину дня они помогали на ферме, а после обеда были предоставлены сами себе: бродили по саду или по пляжу (Хенджэ после неудачных попыток загореть кутался в просторные майки и прятал лицо под полями панамы), играли в пинг понг, Ханён рассказывал местные легенды, которым научила его бабушка, или просто валялись в гамаке или тут, на подвесной кровати, которую Хенджэ, впервые увидев, охарактеризовал "вот это роскошь", зато теперь тянул сюда Ханёна хотя бы раз в день. Их свидания в городе не имели ничего общего с ленивым ничегонеделанием между бескрайним голубым и зеленым: часто непредсказуемые, полные новых впечатлений и людей, но тут, дома, и Ханён был совсем другим. Предоставленный самому себе в Сеуле, он только учился быть взрослым, а самолет, словно машина времени, вместо километров перевозил его на годы назад, когда он был еще совсем ребенком. И, судя по всему, путешествие Хенджэ прошло так же успешно. — Не хочу уезжать, — признался Хенджэ куда-то в область пупка. — Так не уезжай. Родители не против, наоборот спрашивают, останешься ли ты до начала учебного года. — Моя маменька зато против. Переживает, что я тебя объедаю, — прогудел Хенджэ, съезжая по матрасу еще ниже и водя пальцами по кромке коротких ханёновых шорт. Ханён выдохнул, поймав мучительную дрожь по позвоночнику, и едва подавил короткий порыв свести ноги. — Давай их познакомим. Твою маму и мою. Думаю, им найдется о чем поговорить. — Упаси бог, мне тебя еще год будут в пример ставить. Ханён засмеялся — он знал маму Хенджэ и не сомневался, что так и будет. Но отпускать Хенджэ обратно совсем не хотелось: недели было ужасно мало, особенно если помнить, что у самого Ханёна билет на предпоследний день каникул. Хотелось лежать так долго-долго, вслушиваясь в еле слышные голоса рабочих, держаться за руки, целоваться тайком и боязливо дергаться на всякий шум, и все-таки уговорить Хенджэ сесть на лошадь или хотя бы подойти погладить... и чтобы кто-то не кусался так больно — Ханён вскрикнул, когда зубы сжались на внутренней стороне бедра, чувствительной и мягкой. Завтра наденет бриджи, ей-богу, которые для верховой езды. Хенджэ прижался к укусу щекой — было жарко и липко, и судя по тому, каким обжигающим пятном расходилась боль, Хенджэ и там засос поставил. Но под шортами не видно и, наверное, можно будет списать как-нибудь на неполадки с седлом. — Оставь в покое мои ноги, — попросил Ханён, прекрасно зная, что Хенджэ его слушать не станет — и не то чтобы ему хотелось. — Не-а. Они классные. Аристократические, — Хенджэ погладил голень от стопы к колену, ероша тонкие волоски — на солнце летом они выгорали, от чего ханёновы ноги издали казались совсем лысыми, гладкими. Вот Хенджэ и поддразнивал "аристократическими" — сам-то был заросший, как мамонт, горделиво объясняя это тем, что старше (понятно) и выше (не очень понятно). Правая нога уже лежала у Хенджэ на плече; Хенджэ прижался губами над коленкой и, спохватившись, быстро оглянулся в сторону дома, скрытого за деревьями сада. — Сюда никто не придет. Без предупреждения точно, — попытался успокоить Ханён. Под кроватью валялась рация, которую он прихватил с собой: они иногда пользовались ими, если приходилось работать в отдаленных частях фермы. И если кому-то и нужно было потревожить их двоих, то только после звонка или сигнала: уважение к личному пространству в его семье считалось куда более ценным признаком хороших манер, чем знание столовых приборов и умение правильно наливать напитки. Хенджэ все равно проверил дорожки с обеих сторон и только потом уткнулся в белую кожу под шортами, шумно втянул носом — Ханёна охватил щекочущий стыд, а в животе, несмотря на дурацкость проделок Хенджэ и их нелепую смешную позу, заструилось от горла вниз тепло. — У меня таких ног нет и не будет, — отбрил Хенджэ возможные протесты, прижал ханёновы бедра к своему лицу. — Смотри, я котлета в гамбургере. — Господи, — Ханён закрыл лицо руками и расхохотался — от абсурдности сравнения и от того, что щеки у Хенджэ смешно надулись, зажатые ханёновыми бедрами. Ханён попробовал сам чуть-чуть сжать ноги — Хенджэ отозвался мычанием, а еще у него оказались на удивление холодные уши. В каком-то фильме не то про супергероев, не то про шпионов, главная героиня так сломала одному из мелких злодеев шею, почему-то вспомнил Ханён и уж совсем неясно отчего мучительно раскраснелся. — Пусти уже, неудобно, — Ханён осторожно стукнул пяткой, куда дотянулся, и Хенджэ не спеша послушался, влажно коснувшись губами сначала правой, потом левой коленки. Кожа, куда Хенджэ прижимался щеками, была красной и вспотевшей, а сам Хенджэ выглядел смешно румяным, будто с мороза, и ни капельки не сбитым с толку. Как будто тискаться между бедер Ханёна было таким же естественным занятием, как за руки подержаться. "Румянец" не скрывал хитро-пакостного выражения, и, опасаясь очередного укуса, Ханён осторожно ухватил Хенджэ за шею. За плечи — нельзя, за спину — нельзя, за волосы — как минимум не здесь и не сейчас. Приватность приватностью, но — у Ханёна уже позорно участился пульс, хоть он и умел сохранять лицо. Хенджэ не шевелился, когда Ханён слабо сжал пальцы, — только задышал мелко и часто и смотрел на Ханёна блестящими глазами. Под ладонью заходил кадык — Хенджэ сглотнул и шумно выдохнул, подаваясь вперед, когда Ханён потянул его на себя. Щеки стали еще краснее, и Ханён хмыкнул. Да ладно. В жизни не додумался бы специально, что Хенджэ в кайф целоваться, когда его держат за горло — придушиванием это даже с натяжкой не назовешь, потому что Ханён — Ханён. Разве что разочек, когда Хенджэ особо настойчиво выпустил зубы, оттягивая нижнюю ханёнову губу, Ханён позволил себе придавить кадык, крепче прижать ладонь. Хенджэ издал очень классный звук, никак с удушьем не связанный, и вонзил ногти в многострадальное искусанное плечо, показывая, что отпускать губы Ханёна он не намерен, даже если вся ферма сбежится, включая лошадей и поросят. Ханён и счет потерял времени, сколько они целовались — даже когда он убрал ладонь с горла, привычным жестом вместо этого вплетая пальцы в волосы на затылке. Так Хенджэ было легче направлять — а направлять было нужно, потому что когда Хендже распалялся, то целовался так, будто опаздывал на поезд или у него был лимит и надо было выцеловать всего Ханёна, пока не закончился. Но можно было слегка оттянуть пару прядок, медленно провести языком по губам — и Хенджэ плавился, а потом снова нетерпеливо мычал Ханёну в рот. Когда под кроватью отозвалась рация, досталось Хенджэ, как в отместку — Ханён, позабыв, что мир за пределом рук и губ Хенджэ существует, дернулся и укусил его за язык. Хенджэ тут же зашипел — Ханён успел подумать "неженка", когда переключил рацию в режим прием. — Да, мам. — Вы где? Обедать будете? У меня почти готово. — Мы... — Ханён замялся, глядя на Хенджэ: ему в бедро упирался явно не телефон, да и у Ханёна шорты не просто так топорщились. — Могу сейчас насыпать, а можем потом все вместе поесть. — Мы потом подойдем. Ополоснуться хотим, очень жарко, — Ханён выдумывал на ходу, но Хенджэ показал большие пальцы вверх, облизывая красные зацелованные губы. Мамин голос утонул в страшных помехах — рация замолчала. Ханён с Хенджэ переглянулись — и взорвались смехом. — Жарко, значит, — многозначительно протянул Хенджэ. Ханён пихнул его в плечо и тут же рассыпался в извинениях, когда Хенджэ зашипел, схватившись за обожженную кожу. Цепи звякнули и заскрипели, когда парни спрыгнули с кровати. Обеденное солнце жарило в макушки, Хенджэ закинул руку Ханёну на плечи и выдернул заправленную в шорты футболку: — На всякий случай. Ханён пихнул его еще раз, на этот раз предусмотрительно в живот, и желание, чтобы Хенджэ никуда не уезжал, сжало под солнечным сплетением, да так и не отпустило.