Январский цикл

      Послушным котом рычит двигатель, подвластный умелой руке, тихо шуршат шины по асфальтовому покрытию. Загородная трасса в это время как обычно пустынна, лишь изредка, выхваченные светом фар, мимо проносятся автомобили.       Я еду неспеша, держа стрелку спидометра на отметке восьмидесяти — торопиться некуда, — наслаждаясь задувающим в приоткрытое окно ветром, несущим запах растущих у обочины трав.       В салоне тепло, несмотря на самый расцвет осени, и тихо играет музыка. Навигатор приятным женским голосом, все же лишенным эмоций, сообщает, что через полкилометра стоит повернуть направо, и я слушаюсь, выводя свой внедорожник с трассы на узкую проселочную дорогу. Вокруг медленно сгущаются сумерки, а по бокам теперь тянется бескрайнее поле, желтым морем закрывая горизонт.       Но ненадолго. Приборная панель вспыхивает тревожным красным, извещая, что бензин на нуле.       — С утра ж заливал, какого.? — Вынужденно торможу, прижимаясь к импровизированной обочине, и выхожу из машины.       На улице уже совсем темно, хотя вроде недавно было не так… Наверное казалось из-за света фонарей вдоль магистрали.       Багажник не радует пустой канистрой, а вокруг ни души, только тихий шелест колосьев да пение сверчков, прячущихся в густой траве. Видимо, придется ночевать здесь, может, утром кто из местных поедет и подбросит до ближайшей заправки — пешком далеко.       Сдавленно матерюсь, захлопывая крышку, и возвращаюсь в машину. Выключаю музыку и оказываюсь почти в непроницаемой тишине: стальная дверь глушит звуки и кажется, что даже сверчки замолчали. А может, так оно и есть…

***

      Я почти смирился со своим положением пленника поля и даже начинаю задремывать, свернувшись на сидении, когда меня будит звук… Звук выстрела.       Одного, второго, целой очереди. Топот чьих-то ног, кажется, в тяжелых сапогах, снова выстрелы, крики, грохот…       Я вскакиваю, насколько это возможно в машине, вырываюсь-вываливаюсь наружу и замираю.       Вокруг меня… Люди, полупрозрачные, полупризрачные, в старой военной форме, десятками, сотнями, тысячами, снуют рядом, не замечая ни меня, ни огромный внедорожник. Они стреляют, кричат, убивают, умирают.       Они воюют.       Калейдоскоп лиц, форм, крики на русском, немецом, выстрелы… Все это волной обрушивается на меня, полусном-полуявью, — полубредом, — и я теряюсь в этом водовороте, теряю ощущение реальности и смотрю, как солдаты, давно мертвые, сражаются в вечной войне.

***

      В себя я прихожу утром, когда еще сонное поле заливает полыхающая заря. Сижу, все также свернувшись, только не на переднем сидении, а у колеса, и это единственное, что заставляет сомневаться, было ли это все сном: от ночной битвы не осталось и следа.       — Что, бензин закончился?       Рядом тормозит потрепанный «Жигуленок», скрипя рессорами.       — Да, — я вскакиваю на ноги. Наконец люди, живые люди! — Да, закончился! Не тормозит никто, мне бы до заправки, купить… Я заплачу!       — Эк оно как, — важно кивает мужичок, высовываясь чуть ли не наполовину в окно. — Понятно, понятно, плохо, что здеся Вы встали. Плохое место. Ездит мало кто, а ночью и подавно. Плохое место.       — Плохое? — Настораживаюсь я. — В смысле?       — Да битва тут была. Во Вторую Мировую-то. Наши с этими, фрицами. Много полегло. И наших, и ихних. Всякое-разное поговаривают люди, то стрельбу без стрельбы слышат, то еще чаво. Ну, садись, сынок, подвезу.       Я, все еще оглушенный, ошарашенный, сажусь в старенькую машину.       — Битва, говорите?..       — Она самая, сынок, — мужичок за рулем посмеивается в усы да заводится. — А что, привиделось чего?       Я устало откидываюсь на сидение:       — Да нет. Так, интересно.       — Ну, ясно, ясно.       «Жигуленок» выруливает на дорогу, набирая скорость, а в моих ушах все еще звучат звуки выстрелов, стоны раненых да крик вьющегося над телами павших воронья.