— руки у тебя золотые

Задымленная комнатка. Желто-оранжевых стен почти не видно из-за шкафов, плакатов, полок и множества безделушек, большой диван застелен темно синим покрывалом, а на потолке висит темно-желтый пыльный абажур. На кресле, как будто украденном из антикварно магазина, сидит, покачивая ногой, сидел Дин Винчестер. Его лицо выражает сразу несколько эмоций: от расслабленности, до страха.  — Играл ты вчера просто восхитительно! Что-то случилось? Обычно на твою игру может повлиять лишь сильное событие, — собеседник гитариста, куря, сидел на диване в той же комнате.  — Нет, ничего не случилось. Просто было удачное время и настроение хорошее, — сказал Дин после долгой паузы. Всем своим видом он показывал обратное: отвечал он поверхностно, а разум явно находился за пределами комнаты.  — Дин, я знаю тебе всю жизнь, да и ты можешь на меня положиться. У тебя кто-то появился?  — По крайней мере сейчас я не хочу говорить об этом, — туман в глазах исчез, и Дин метнул резкий взгляд на Бенни. Это был явный показатель того, что разговор продолжаться на эту тему не может. Бенни — старый друг Дина и по совместительству басист его группы — прекрасно понял натуру Винчестера за время их знакомства. Дружелюбный с людьми, которым доверяет, но при этом поступок, не одобренный Дином, грозит неумолимым гневом. Умело переведя тему разговора на обсуждение оплаты и следующих выступлений, Бенни сумел отвлечь Дина от своих мыслей. Через полчаса и нескольких бутылок пива пришло время прощаться:  — Чувак, уже за полночь! Я должен быть дома уже как час! — ругая себя, Бенни накинул сумку через плечо и потушил окурок  — Помни про завтрашнюю репетицию! Обменявшись прощаниями с другом и закрыв дверь, Дин остался в комнате один. Он зарылся руками в волосы и прошелся по комнате большими. Вдруг раздался тихая усмешка.  — Что же, интересно будет узнать, как все пойдет дальше, — говоря это, Дин набирал номер Габриэля. *** Вся неделя Кастиэля прошла в серой рутине, смешанной с еще более усердными репетициями. Первый большой концерт приближался, а нынешние обстоятельства с буквально одержимостью Дином и переосмыслением своей жизни только портили спокойствие Каса. Однако мысли о Дине Винчестере никак не покидали его голову. Теперь все его мечты заполонили сцены их общения, где Дин вытаскивает Каса из его однообразной жизни и показывает другой, свой мир. Мир, где торжествует свобода. Вся программа концерта была изучена от корки до корки, но Кастиэля не переставало терзать гнетущее чувство. Что если кто-то заметит перемену? С самого детства, когда Каса воспитывала строгая мать, у него остался страх быть уязвимым, открытым перед людьми. Кастиэль сидел в гримерке и еще раз, — наверное, уже в сотые за последний день — повторял программу. Вдруг раздался стук в дверь:  — Кас, можно войти? — не дожидаясь ответа, в маленькую комнату влетел Габриэль.  — О. Гейб! — тихо воскликнул Кастиэль, разворачиваясь. Сейчас ему нужен человек, который помог бы ему расслабиться, а Габриэль идеально подходит на эту роль. Оглянув комнату, Габриэль с напущенной слезок сказал:  — Каким же большим стал мой малыш! — после этих слов последовало крепкое объятие, от которого Кастиэль чуть не задохнулся. — Я верю в тебя, — последняя фраза была сказана, наоборот, с полной серьезностью.  — Ты чего-то хочешь? — Кас непонимающе нахмурил брови, не веря тому, что Гейб говорит серьезно.  — Ты считаешь меня настолько циничным? — Габриэль рассмеялся. — Я прошу только одного: спаси меня от нашей любезной матушки. Я, конечно, не буду попадаться ей на глаза, но и тебя попрошу не говорить ей, что я здесь был. Вообще. Отношения старшего сына с матерью всегда были очень напряженными, а после того, как Габриэль бросил консерватория, они достигли дна: их общение ограничивалось сухими поздравлениями с Рождеством и днями рождения. Кэролайн считала, что праздный образ жизни Габриэля плохо скажется на карьере Кастиэля. После рассказов Кастиэля о истории создания очередного произведения и насмешек Гейба по поводу излишней серьезности брата, Габриэль загадочно бросил, уходя:  — Мы будем внимательно слушать тебя из зала, — сказав это, он подмигнул. Кастиэль сначала озадачился словами брата и хотел было спросить, но когда дверь захлопнулась и Кастиэль остался наедине со скрипкой и нотами, он решил, что Габриэль лишь привел одного из своих многочисленных друзей на выступление Каса. ***  — Дамы и господа! Мы рады представить вам первый номер нашей программы: «Соната № 2» Генделя, исполняет Кастиэль Новак, фортепьяно — Эндрю Картер, — молодая девушка в длинном зеленом платье громко зачитала текст в микрофон. По небольшому, но красиво украшенному залу прокатилась волна аплодисментов. На сцену вышел сначала пианист, а затем, под новую грохот аплодисментов, — Кастиэль. На нем был типичный пиджак с белой рубашкой, а на шее красовалась темная, но яркая, как летняя ночь, бабочка. После того, как зал притих, скрипач аккуратно поклонился; мгновение, от которого замирает дыхание, — и по рукам Кастиэля в зал потекла приятная мелодия. Его запястья умело управляли смычком и выводили стройные ноты. Пианист также хорошо справлялся со своей партией. Сам Кастиэль как-будто плыл по легким волнам, растворяясь в своей музыке. Слегка приоткрыв глаза, он видел скучающие лица мужчин преклонных лет, которых, видимо, привели на концерт их жены. Смотря на них, Кастиэль не чувствовал связи, которая, в его представление, должна быть между исполнителем и слушателем. Пытаясь разглядеть в толпе хотя бы одного поистине заинтересованного слушателя, он нашел глазами сначала мать, которая смотрела на него холодно и оценивающе, а затем — брата, улыбнувшегося, когда их взгляды встретились. Кастиэль продолжил играть, когда почувствовал поддержку брата — все остальные, слегка увлеченные люди не могли поменять его настрой. Снова открыв глаза, чтобы взглянуть на брата, Кастиэля как-будто прошибло током: позади Габриэля, внимательно смотря на скрипача, сидел никто иной как Дин Винчестер. Конечно, Кастиэль не мог с точностью утверждать это, ведь единственный раз, когда он видел гитариста, не позволил запомнить все черты лица. Но Кастиэль был уверен: та сила, которая манила его к Дину, сейчас была на пике. От шокирующего осознания этого факта, из Кастиэля вырвался рваный вздох, который на мгновение сбил ритм мелодии. С трудом выйдя из шокового состояния, Кастиэль увидел пианиста, со злобой поглядывающего на него, и недопонимающие лица в зале. Чувство тяжелой вины вместе с пониманием того, что сейчас в зале сидит тот, кого Кастиэль буквально боготворил, с силой давило на его плечи. Кастиэль продолжал играть, но даже с сожмуренными глазами, — которые он теперь старался не открывать или, по крайней мере не смотреть в сторону Дина, — он видел лицо гитариста, пожирающего его глазами, и его энергия теперь была направлена лишь на одного человека.