Черепаха

      Так бывает.       Мерно гудят двигатели корабля, перебивая звук шагов. Только его. Без легкого клацанья маленьких коготков рядом.       Так бывает, но так не должно быть.       Ведь броня — вот она, невредима, и бескар блестит в свете тусклых ламп. Так хищные птицы охотятся на черепах — хватают их в когти и бросают с высоты на скалы, пока панцирь не расколется. Но черепаха мертва уже после первого падения. Ее внутренности превращаются в кашу.       На его панцире ни царапинки.       Привычка велит обернуться и посмотреть вниз, чтобы понять, почему не слышно цоконья коготков, и успеть подхватить на руки. Он не смотрит.       Заставляет себя не смотреть и идти дальше.       Коридоры пустынны, и это только к лучшему.       Он не думает ни о чем. Голова трещит, как с перепоя, и ему бы достать где-нибудь обезболивающее, но смысл какой. Смысл теперь тот же, что у мертвой рыбы, влекомой течением отравленной реки, обломков корабля, летящих по инерции и не встречающих сопротивления — дальше и дальше в космос, в пустоту, пока не сгорят в атмосфере притянувшей их планеты. В глазах у Бо-Катан — стены, замки и запоры, за которыми беснуется бессильная огненная ярость. Эта ярость начертает ему новый Путь. Взамен старому.       Он прошел свою дорогу до конца и вдруг вспомнил, что больше не знает, как начинать все сначала.       Он знает, как поступать с рваными ранами, с осколками, застрявшими в плоти, как лечить открытые переломы, но что делать, если черепаха уже лежит на скалах, и птица подхватывает ее, чтобы взмыть в небо во второй раз?       Он не называет имени.       Он не упоминает мысленно.       Он не думает о…       Внутри что-то ломается, крошится, осколками костей впивается в легкие, и ему хочется согнуться пополам, завыть, кулаки разбить о стену, убить кого-нибудь, сразиться в смертельной схватке. Вернуться на мостик, бросить Бо-Катан вызов, биться с ней в поединке и проиграть. Пусть забирает свой проклятый меч и убирается. Пусть выбросит его мертвое тело в шлюз, в стылый космос. Пусть оставит его там. Пусть заставит замолчать внутри вот это, безымянное, болезненное неправильно, чему он не может подобрать верное название. Названия — не по его части.       По его части сломанные кости и горячая кровь. Вспышки выстрелов и тяжесть оружия.       Закованные в перчатки руки привыкли к винтовке, к весу бластера, так быстро приноровились к гладкости копья из бескара. Не держать крошечную ладонь в ладони. Не бояться сломать. Не прижимать к себе хрупкое и живое, теплое. Маленькое. Бесценное.       Имя тщательно затерто в голове болью и запретами. Не упоминать. Не думать. Не вспоминать. Помнить, как дышать.       Шлем на голове сидит непривычно неудобно, будто под него забился песок. Больно так, что хочется стащить его с головы. «Психосоматика», — всплывает умное слово. Несуществующий бред. Он не знал, имел ли право надевать шлем обратно.       Он не оборачивался, когда покидал мостик.       Вернуться бы. Найти Кару. Долететь до поста Новой Республики, сдать ублюдка моффа, забрать награду, купить корабль. Завалиться в захудалый бар на какой-нибудь дыре, где его никто никогда не видел в одиночестве, где его никто никогда не видел с… Надраться до беспамятства. Проснуться и взяться за новое задание. У Гильдии всегда найдется для него работа.       Ведь это то, кто он есть. Тяжесть оружия, вес брони на плечах. Не маленькая ладонь на щеке.       Щекам отчего-то горячо и мокро.       Так бывает. Так было уже однажды — взрывы и выстрелы, всполохи красных одежд, полустертые из памяти лица. «Не бойся». Последнее, что он услышал от самых дорогих когда-то людей, чьи имена он больше не в силах вспомнить.       Имена и названия. В них все дело.       Он знал, кем звать себя. Он жил так, как требовал Кодекс, но что у него осталось теперь? Глухие шаги в бесконечных коридорах имперского корабля и страх вернуться. Смотреть в глаза другим. Через прорезь шлема? Без него? Кто он теперь, если нарушил все запреты, кем ему теперь себя называть? Что у него осталось? Броня, которую он едва ли теперь смел носить? Круглый шарик от рычажка?       Шарик, который теперь — все, что осталось от его корабля, его дома, все, что осталось от…       Имена.       Он думал, что, если не станет придумывать имя, если не станет использовать настоящее, не привяжется. Думал — и сколько раз потом понимал, что ошибся. Не счесть. И люлька над кроватью, рычажок без круглого набалдашника, разбросанные игрушки — даже к этому теперь не вернуться. Даже пустоты теперь нет.       Под шлем будто забился песок. Он не снимет его больше.       Так бывает. Все уходят. Путь у каждого свой.       «Не бойся», — сказал он. Кто бы нашел для него вновь те же слова.       Кто бы разбавил тишину коридоров, прервал рокот двигателей. Подергал бы за штанину. Протянул руки. Вернул бы на мостик обратно — без слов.       Черепаха, брошенная на скалу, знает, что чувствует. У ее каши органов есть название, имя для каждого повреждения. Но то, что рвет изнутри, то, что заставляет привалиться к стене, стиснуть голову, задушить рвущийся на волю вой, то, что заставляет забыть, как дышать, — не имеет имени. Он не выучил это ни на одном языке. Путь был ответом на все вопросы, но вот он в самом конце, и что теперь?       Как быть, если в груди рваная рана, которую он не в силах зашить?       Если хочется сесть.       Сжать набалдашник рычажка в руке.       Закрыть глаза.       Представить рокот двигателей совсем другого корабля.       И почти услышать свистящее сопение под боком.