Друг эльфов

«Они так жестоки и так непонятны, но чем-то похожи на нас». © Natural Spirit — Славянская колыбельная

Отгуляло зеленое лето, увенчанное драгоценным итогом прозрачной многоцветной осени, и вот уже на земли Данарии, укрывая леса и луга сияющим снежным покровом, вступала бледнокрылая северная зима. Богиня, древняя мать всего живого, погружалась в зимнюю спячку, и на смену Ее многоликой плодородной власти воцарялся безмерный ледяной сон Незримого. Повинуясь Его морозному дыханию, мир наряжался в мириады крохотных сверкающих алмазов, лунные жемчуга и чистое серебро. Среди этих бесчисленных светлых оттенков лишь кое-где выделялась неукротимая пестрота людских городов и сел, и бесконечными темными нитями вились по огромной земле дороги и тропки. Обернулись недвижными чистыми зеркалами тихие озера, не таили больше опасности промерзшие до дна болотистые низины, а могучие реки, несущие свои воды за тысячи ли к морям юга и севера, лишь немного медлили стать надежными ледяными путями для санных караванов. Год Янтарной Паучихи завершался, а за ним, отделенный так ожидаемым великим праздником Долгой Ночи, подходил год Жемчужного Дракона — венец шестнадцатилетнего цикла звериного календаря. Суеверные или же просто любительницы символов и пророчеств растолковывали, что уходят добрые времена благополучной и обустроенной домашней жизни, а грядет беспокойная пора незваных перемен — та самая, которую жители далекого Цоама издавна поминали в своих проклятиях. Однако большинство дан мало поддавалось таким настроениям: в самом деле, ведь колесо календаря совершало свой полный оборот уже десятки и даже сотни раз, а времена спокойствия и потрясений очень мало соотносились с тем, каким животным и материалом назван тот или иной год. Однако привычный здравый смысл, сколь бы ни был он силен, не всегда мог начисто заглушить легкие голоса безымянных мечтаний. В бодрую пору поздней осени, когда полевые работы были позади, а зимние ярмарки и празднества лишь брезжили впереди заманчивым ожиданием, многие сердца зажигались новой искрой, загадочным желанием, для которого в данском языке не находилось подходящих слов. То одну, то другую дану тянуло прочь от обжитого дома и родичей, прочь от привычной жизни, до мелочей обустроенной законом и семейным правом, бежать по неглубокому свежему снегу, оставляя позади знакомый мир и стремясь вперед и вперед — к цели, узнать которую возможно, лишь уже отыскав ее. На север, на юг или на восток, отыскивая в этом пути новые богатства, проходя непроторенными дорогами, давая имена невиданным доселе местам и созданиям, но более всего желая чего-то совсем иного, еще не пережитого и не постигнутого воображением. «К чему бесплодно желать того, о чем и сказать не умеешь? — вразумляли мудрые матери, бабушки и тетушки, давно изгнавшие из сердца эту таинственную болезнь. — Утоли безымянную сердечную жажду телесной пищей и ароматным хмельным питьем, избери приятного мужчину на полгода или хоть на одну ночь, а если не поможет и это — займи мысли и тело тяжелой работой, в которой никогда не бывает недостатка. Север известен нам до самых гельтских земель, до скалистых берегов Злого моря и песчаных отмелей Янтарного; восток за древними Сомбрийскими горами безмерно суров и слишком велик, чтобы мы могли удержать его; юг же богат, но издавна занят другими народами, многочисленными, как листья на деревьях. Мы маленькие, а земля нам дана огромная: зачем же пытаться прыгнуть выше головы, ища того, что нам не предназначено или для чего еще не пришло время? В наших краях уже есть все богатства, которых мы заслуживаем. Богиня милостива к нам, и Незримое защищает нас, так не глупо ли желать иной доли?» Разум пленял сердце прочными узами, гасил ненужную искру, и неназванное желание засыпало под одеялом бесчисленных житейских забот. Последним ярким отблеском являло оно себя в диких плясках и жаркой любви Долгой Ночи, а с первыми розоватыми лучами позднего рассвета тихо уходило — до следующего предзимья или навсегда. Лишь немногие, или слишком упрямые, или самую чуточку сумасшедшие, все оглядывались вокруг, ожидая зова, знамения, подсказки от божеств или духов, хоть чего-нибудь, что придало бы им нужной отваги. Однако те немногие из немногих, которые такого знамения вдруг дожидались, чаще всего даже не давали себе труда осознать, с чем встретились. Рассказывали, что двум рыбачкам на великой Рионе являлась перед самыми первыми морозами Старая Белорыба, именуемая также Матерью Первых. В Алхане, в Круглом доме семьи Золотокровных, такой вести нешуточно изумились, а некоторые чересчур гордые даже почувствовали себя оскорбленными. Ведь слыхано ли, чтобы Белорыба одаривала своим присутствием неведомо каких деревенских жительниц, не вспоминая при этом о своих несомненных прямых потомках? Дейра, нынешняя Верховная Мать Золотой крови, впрочем, взволновалась по другой причине: явление Белорыбы всегда предвещало какие-нибудь необыкновенные события, вовсе не обязательно благоприятные. Если верить старым легендам и обрывочным воспоминаниям, передаваемым из поколения в поколение, Белорыба показывалась перед большими природными бедствиями, неурожаями, войнами и моровыми поветриями. Да и подступающий год Дракона, если уж всерьез думать о таких вещах, спокойствия не прибавлял. Так что, посоветовавшись с мудрейшими Матерями и Сестрами, Дейра отправила весть в Храм Черной Кости, чтобы ученые ведуньи растолковали тревожное знамение. Ответ Главной ведуньи, впрочем, никакого определенного разъяснения не содержал: всего только предостережение от чрезмерной приверженности суевериям, а заодно и от излишней гордыни. Ведь если все ныне живущие даны — потомки от союзов Золотокровных с обычными людьми, то Белорыба является прародительницей и для них, а не только для нынешних носительниц Золотой крови. — Мать Первых показывается когда захочет и кому захочет, и не ее вина, что каждая встреча с ней обрастает целым ворохом дурных слухов, — наставляла Талина, Главная ведунья, свою молодую ученицу Морену. — Даже если ее видели в Огненные лета или перед Завоеванием — запомнились лишь несколько явлений из десятков и сотен, а уж потом их домыслами связали с большими бедами. Да и с Драконом, как ты понимаешь, дела обстоят точно так же. Так что тем рыбачкам следовало бы не болтать об увиденном, смущая народ, а подумать, что Белорыба хотела сообщить им самим, если уж они поверили, что эта встреча не случайна. — Верховная Мать будет недовольна таким ответом, — заметила Морена, которой и предназначено было стать гонцом. Зимний путь в родную Алхану не страшил ее, грядущая встреча с братьями и некоторыми добрыми знакомыми манила долгожданной радостью, однако пугал, среди всего прочего, возможный гнев главы семейства. — Дейра, как и слишком многие в Круглом доме, преувеличивает значимость Золотой крови, — хмыкнула Талина, нимало не смущенная тем, что они с Мореной и сами принадлежали к той же семье. — Полагает, что чудеса и божественные знамения могут касаться лишь ее. Что ж, она может сама отправиться к Рионе и поискать Белорыбу, если та будет не против такой компании. *** Река Мара, стремительным течением обнимавшая Остров Черной Кости и расположенный на нем Храм, не замерзала в этих местах даже в самые суровые зимы. Глядя с надежного скального берега на косяки льдин, проносящихся в бурной темной воде, Морена невольно представляла себе, что один или другой светлый промельк — чешуйчатый лик Белорыбы, что явилась ей, незаметно ободряя и желая удачи. Конечно, эта глупая надежда была не более чем плодом отпущенного на волю воображения: Мара была довольно глубокой и сильной рекой, но все же не могла сравниться с исполинской Рионой, да и расстояние меж ними было слишком велико. Ясный зимний день только разгорался, окутывая восточный край неба бескрайними полотнищами призрачных розово-багряных шелков, когда Морена и еще четыре ведуньи покинули Храм Черной Кости, намереваясь избрать путь на юго-запад. Постоянного моста через Мару в этих местах никогда не строили, а для лодочной или плотовой переправы зимнее течение было слишком непредсказуемо. Переход реки издавна служил испытанием для всякой уважающей себя ведуньи, ближе прочих узнавшей Незримое и более искусной в направлении Его силы. Плавно вдыхая тихий морозный воздух, Морена переступила с ноги на ногу, стараясь не оказаться вплотную к плещущей о камни воде. Пар от дыхания крохотными алмазами оседал на торчащем черном мехе сдвинутого капюшона, а по правую руку улеглась длинная тень — частица Незримого, напоминание, что Оно всегда рядом и готово откликнуться на призыв. Спутницы, ждавшие позади с лошадьми и поклажей, понятливо притихли. Старшая из них также умела легко вызывать холодные чары, пусть и была полукровкой, а не Золотокровной; еще три происходили не из данского народа и были избраны в Храм за совершенно иные таланты. Как условились заранее, в это утро Морена должна была сама, лишь с помощью Незримого, связать два берега реки надежным мостом, способным выдержать разом столько людей и лошадей. На самом деле, как учили старшие опытные ведуньи, большой трудности в этом не было: всего лишь убедить саму себя, что нет большой разницы между светлым днем и Долгой Ночью, представить свою кровь сияющим горячим маяком среди бесконечного ледяного мрака… А дальше — пусть этот маяк укажет Незримому нужную дорогу и тот способ, которым ныне будет явлена Его сила в живом мире. «Да пребудет Незримое в моей тени», — губы чуть шевельнулись, выпуская наружу не полнозвучный голос, а лишь шепот, не громче легкого дыхания. Но для Него и такой призыв был в равной цене с самым отчаянным криком. Поблекли, теряя силу, ясные косые лучи поднимающегося солнца, утратил драгоценное многоцветье разгоревшийся в полную силу рассвет, а тени, наливаясь внемирной темнотой, бесшумно вспорхнули с земли, множась, теряя привычные очертания и заполняя собой застывший воздух. Незримое — точнее, лишь ничтожно малая часть Его сущности, чуждой и неподвластной людскому разуму — разливалось вокруг, очерчивало холодом границы теплых тел, льнуло бесцветием к цвету и не-жизнью — к жизни. «Да укажет Ему путь моя кровь». Движение не было заучено по канонам, скорее уж случайно понято в неблизком сравнении с повседневной жизнью: плавно протянуть руки, раскрытыми ладонями словно бросая нечто объемное и очень легкое. Тени рук — невероятно длинные полосы плотного мрака, узкие двери прочь из привычного мира — протянулись с берега к темным водам испуганно присмиревшей реки. А вслед за ними, бледной порослью рождаясь среди обмерзшей гальки, расползался ледяной покров. Немного требовалось времени, чтобы неистовую Мару сковало ледяным поясом, но мгновения, пронизанные потусторонним холодом, словно растягивались, притворяясь долгими безмолвными часами. Лед, сотворенный Незримым по просьбе Золотокровной, был надежен, как самый твердый и тесно подогнанный камень, шершав и мутно-темен — словно перемешан с черным пеплом. Когда лошади, тщательно и бережно направляемые всадницами, ступили на мост, звучный лай разорвал неживую тишину, начали оживать прежние рассветные краски, и вслед за уезжающими метнулись два мохнатых белых зверя. Морена, сразу узнав их голоса, оглянулась, почти радуясь поводу сбросить уже ненужное сосредоточение. Ее работа была исполнена, Незримое также справилось с тем, о чем Его просили, и за сохранность моста можно было не беспокоиться еще несколько часов. Снежинка и Белянка — почти ручные потомки священных снежных волков — с детства признали Морену своей подругой, словно тоже веря в календарные символы и понимая, что юная Золотокровная была рождена в год Железной Волчицы. А теперь они упрямо не желали даже на время с ней разлучиться, несмотря на все просьбы и уговоры последних дней. Забеспокоились чуткие лошади, неспособные до конца привыкнуть к соседству таких больших хищников, пусть даже и одомашненных. — Ох и всыплет тебе Талина, — хмыкнула Ранхильда, одна из спутниц Морены. — Ты же обещала, что не потащишь их с собой. — Я, как видишь, никого не тащила, — едва сообразив, что ответить, вяло огрызнулась Золотокровная. — Они сами тащатся, моего согласия не спрашивают. Не запирать же их было, в конце концов. Снежинка, легко ступая широкими лапами по нескользкому шершавому льду, коротко гавкнула, словно понимая, что люди сейчас говорят о ней и ее сестре. Белянка, гораздо более склонная к шалостям и рискованному любопытству, то подбегала к самому краю ледяного моста, обнюхивая темную воду, то возвращалась к всадницам, пытаясь добраться до двуногой подруги и как следует облизать ей лицо. Морена, как могла, пыталась сдержать буйную радость собаковолчицы: все же эти животные ростом почти не уступали лошадям, так что беспокойства и ненужной толкотни создавали много. *** Ярки, но коротки были светлые дни пути до Алханы, когда проселочные дороги вливались в большие торговые тракты, как тонкие ручейки — в широкие полноводные реки. Посланниц Храма, среди которых вдобавок была Золотокровная, узнавали по черным одеждам без видимых украшений и знаков, и на каждом постоялом дворе, где бы ни пришлось им заночевать, находились для них удобные комнаты и хорошая еда. Снежинка и Белянка, конечно, умели и сами добыть себе пропитание, однако путь посланниц пролегал в основном среди населенных мест и обширных деревенских хозяйств, и отпускать зверей без присмотра значило подвергать опасности чужое имущество. Так что собаковолчицы, для порядка немного поупрямившись, все же согласились уподобиться самым обычным собакам, раз уж по собственному почину увязались за подругой в это путешествие. За прошедшие дни Морена почти забыла о нарушенном уговоре не брать с собой в Алхану лишних животных, а заодно и о возможном грядущем наказании от Талины. На смену прежнему беспокойству пришло новое: как встретят в столице? Морена была отправлена на учение в Храм восемь лет назад, и с тех пор возвращалась в семейный Круглый дом лишь по два-три раза в год, проводя там от пары дней до месяца. Алхана давно перестала быть для нее настоящим домом, и молодая Золотокровная предпочла бы даже вовсе не бывать там лишний раз, если бы не братья, воссоединение с которыми всегда было для нее величайшим счастьем. Тикко и Вайно были ее близнецами, двумя прекрасными лунами, отражающими свет ее солнца, и потому Морена никогда с самого рождения не могла быть по-настоящему одинока. В Храме, далеко от Алханы, среди учения, новых знаний, опытов и многообразной работы, чувство связи ослабевало, но теперь, с каждым новым шагом, с каждым поворотом и перекрестком невидимые узы между тремя родными сердцами вновь обретали силу. Девушке подумалось, что братья наверняка уже успели ощутить ее приближение и понять его смысл, особенно если, как обычно, внимательно прислушивались к разговорам старших. Может быть, они могли бы даже поделиться с кем-нибудь новостью о скором прибытии гонцов из Храма… Но какая из мудрых Сестер и Матерей снизошла бы до того, чтобы слушать двух мальчишек? Талина советовала своим посланницам не тратить попусту ценное время, скрашивая путь ненужными промедлениями, однако строго определенного срока для прибытия в столицу им все же не назначали. Так что Морена, Ранхильда, Бевана, Айла и Танели, посовещавшись, решили, что спешить сверх всякой разумной меры, загоняя лошадей и самих себя, надобности нет. Да и новости, которые они должны были сообщить Верховной Матери, не имели настоящей связи с вопросами мира и войны, денежной выгоды или чьей-то жизни. По присыпанным снегом дорогам ползли уже караваны саней, и на украшенных деревенских площадях собирались первые, пока еще скромные ярмарки, устраиваемые обычно жительницами нескольких соседних сел и деревень. Местные торговали тем, что создавали и добывали сами, но среди них, внося нежданный дух беспокойства и соперничества, объявлялись иногда предприимчивые перекупщицы, а то и заезжие мастерицы из больших городов, решившие попытать счастья вдали от привычных торговых кварталов. — Морена, замечай! — Танели, всегда первой находившая все хоть мало-мальски интересное, подергала чуть задумавшуюся подругу за рукав, указывая на товары, разложенные и расставленные на деревянных прилавках, помещенные в выстеленные соломой корзины или развешанные на натянутых веревках. — Понятно, что не Алхана, но и тут, может, что хорошее приглядим. Морена, успевшая унюхать запах свежих пирожков и размышлявшая, сильно ли она успела проголодаться, покорно последовала за своей спутницей, едва успевая разглядеть, чем была богата ярмарка, довольно многолюдная для этой поры. Впрочем, село, куда посланницы Храма решили заехать, удобно расположилось недалеко от пересечения двух больших дорог, так что приезжих и проезжих из других мест здесь хватало в любое время года. На Золотокровную, чью внешность невозможно было скрыть, обращали внимание, провожали любопытными взглядами, а самые смелые и нахальные даже пытались дотронуться, в надежде приманить себе удачу. «Золотая кровь благословенна!» — раздавалось то и дело традиционное приветствие, но, к тайной радости посланниц, еще ни разу не прозвучало слов о Незримом и тени. Это значило, что устроенная ими небольшая маскировка пока что работала исправно. Конечно, если строго следовать правилам, ведуньям не полагалось иметь большие суммы личных денег, а уж тем более — тратить их на покупки вещей без одобрения наставниц и начальниц. То, что невозможно было изготовить, вырастить и добыть в храмовых угодьях, должно было приобретаться лишь на средства из храмовой же казны, с одобрения Главной ведуньи. Однако на деле старинный суровый устав не соблюдали в мелочах уже много лет: даже сама Талина, как и ее предшественницы, иногда баловала себя редкими и приятными вещицами, впрочем, соблюдая разумную меру и не выдавая своих слабостей перед посторонними. Схожие небольшие радости были доступны и ведуньям более низких рангов, и даже ученицам. Вот и сейчас, мысленно подсчитывая накопленные от случая к случаю монеты, посланницы сменили слишком узнаваемую черную одежду на запасную, как раз для таких целей и припрятанную среди поклажи. Жительницы Данарии любили яркие расцветки и были искусны в рукодельных ремеслах, и большинство из них предпочитали не скромничать в украшении своих нарядов и жилищ. Ведуньи были редким исключением: посвящая свою жизнь наукам и чарам, они отказывались от многих отвлекающих радостей простой жизни и облачались в черный, главный цвет Незримого, которому они вверяли свои жизни. И если сейчас несколько из них собирались нарушить установленные правила, начать следовало с одежды. Единственной Золотокровной среди пятерых посланниц была Морена, но Бевана, как самая старшая и опытная, являлась в их маленьком отряде главной. Ведунья-полукровка часто путешествовала с поручениями Талины, бывала в разных местах и отлично умела договариваться с самыми разными людьми, так что сейчас подсказывала молодым спутницам, к чему из множества товаров можно бы присмотреться, где следует поторговаться, а что, наоборот, вовсе не стоит интереса. Ранхильда, любившая в шутку напророчить самых ужасных последствий их мелкого отступничества, сама участвовала в нем увлеченно, с душой и без ложных угрызений совести, опасаясь разве только всерьез попасться. У ловкой охотницы и собирательницы всегда находилось что-нибудь на продажу и обмен, так что денег имелось побольше, чем у прочих, но и желания часто оказывались на грани уместного. Танели, ее давняя и верная подруга, в желаниях была поскромнее, однако гораздо более безрассудна в их исполнении, так что шутливые ужасания Ранхильды порой оказывались слишком близки к правде. А вот Айла, младшая сестра Танели, обмирала от страха уже всерьез, полагая проступки слишком тяжкими, а возможные наказания — суровыми. Сама она упорно не решалась прогуляться по ярмарке в незнакомом селении, где никто не мог знать ее в лицо, и если даже не выискивать что-нибудь для себя, то хотя бы поглазеть на товары и людей. Конечно, Айле тоже не впервые доводилось пускаться в путь и проводить долгие недели вдали от привычного Храма, однако всякий раз она старалась ограничить свои занятия лишь готовкой, при надобности — целительством и присмотром за сохранностью общей поклажи, о содержимом которой она помнила всегда и все до последней нужной мелочи. Когда приходило время тайных сделок и покупок, именно невероятной памяти Айлы было проще доверить подсчет денег и все сведения об обменянном, проданном и приобретенном, так как оставлять письменные памятки было бы слишком рискованно. Для самой же Морены главная прелесть нечастых дальних поездок состояла не в том, что можно было раздобыть, нарушая старинные правила, а гораздо больше в самом неспешном пути, в новых местах, плавно сменяющих друг друга, в тайном ожидании чего-то невероятного, что может ждать за любым поворотом и перевалом… Во внутренних областях Данарии, вдали от беспокойного пограничья и спорных земель, мало кто осмелился бы причинить вред ведуньям или носительницам Золотой крови, и можно было без страха наблюдать за незнакомыми людьми, спешащими в ту или иную сторону по дороге или собирающимися к вечеру на постоялом дворе. Укрывшись в дальнем свободном углу или в ближней тени, Морена часто вслушивалась в обрывки чужих бесед, и слабые проблески стыда слишком скоро угасали под напором любопытства. Впрочем, для ведуньи такое деяние не было большим грехом. С давних пор обитательницы Храма Черной Кости собирали знания о самых разных гранях жизни, о данах и людях других народов, живущих в Данарии, да и за ее пределами тоже. Сведения, которые можно было потом использовать во благо страны и семьи или на пагубу врагам, не возбранялось добывать любыми способами, которые приходили в голову и сулили хоть какой-то результат. Правда, самой Морене пока еще не попадалось никаких по-настоящему важных секретов, которые нужно было бы сообщить наставнице и увековечить на страницах храмовых книг. Ее слуха достигали легенды, сказки и песни, которыми проезжающие скрашивали вечера у теплого очага на постоялом дворе, бесчисленные деревенские сплетни о чьих-то там семейных и денежных делах, новости об изменениях погоды и состоянии дорог, тревожные разговоры об опасных зверях, лесных пожарах или вспышках заразных болезней. Какие-то из этих новостей были полезны Морене и ее спутницам, какие-то развлекали их, а некоторые оставались лишь ее личным небольшим секретом — пищей для долгих размышлений и тщательно скрытых переживаний.