Друг эльфов

— У девушки, у нуменорки, украли любовника орки, — так напевала Амариэ, наскучив привычными припевками про овец, баранов, ягнят, козлов и прочую полезную скотину. — Украли любовника, ворюгу-чиновника, и съели в кустах за деревней! Чав-чав! Фарисса с удовольствием подпевала; Элендил, нынче вечером присоединившийся к девочкам, не отвлекался от сшивания лоскутных лепестков в очередной цветок для будущего комнатного украшения. Мальчик пытался одновременно занавеситься распущенными волнистыми волосами, пряча беззвучный смех, но и не потерять свет, нужный для работы. Дурацкая песенка, в которой на самом деле пелось вовсе не про настоящих орков, ему даже нравилась, хотя он не осмелился бы признать это вслух. — Кусты на дрова изрубили, а орков зарезал Убийца, — так дочь наследника заканчивала свою песню, отчего изначальный смысл совсем перепутывался, ведь называемые здесь орками повстанцы с южных берегов жили и воевали задолго до появления Нурненского душегуба. — И сам на закате, в багряном халате, их мясо жует за деревней! Чав-чав! — А халат-то у него откуда? — не удержалась Айсель, свесившись через бортик верхней лежанки-домика. С давних умбарских дней, впервые слыша страшные рассказы о деяниях Убийцы и остережения приманить его в дом ночным шумом, она представляла таинственного злодея совершенно иначе, и никакой халат, да еще и такого заметного цвета, тут не воображался. — Ну так спер у кого-нибудь из убитых, чего проще! — не раздумывая, ответила Амариэ, хотя Нурненский убийца вроде бы не славился мародерством или грабежом. — А у орков тогда откуда халат? — не отставала Айсель, то ли опасаясь, то ли втайне надеясь, что родственница, наскучив спором, швырнет в нее туфлей или даже утащенными у брата ножницами, а там можно будет и подраться всласть, разгоняя смутную скуку очень долгого темного вечера… — А они тоже сперли, только у людей, вместе с мясом! — у Амариэ был готов ответ и на это. Фарисса и Элендил, не прицепляясь к спорящим, снова взялись за тряпичные цветы, тихонько бормоча очередной наговор-припевку — призыв для весны, что еще таилась в подснежной дремоте, как детеныш в утробе матери. Цветочные алтари в комнатах господских детей не устраивались, но сотворенными украшениями можно было не хуже обвешать нижний этаж лежанки-домика, с самого начала облюбованный Фариссой. Младшая вспоминала похожие обряды, виденные в единственную весну их жизни в Умбаре: в южном городе в это время пробуждались живые травы и цветы, после сухой пыльной зимы вдоволь напиваясь холодными весенними дождями, изредка превращавшимися в снег. Айсель в который раз изумлялась, сколько же всего интересного и полезного ее сестра умудрилась увидеть, понять и запомнить, пока она сама лишь с кем-нибудь ссорилась, где-нибудь пряталась или за что-нибудь получала наказание. В доме господина Валакара обрядами женской половины обыкновенно руководила госпожа Эвда, хотя у ее сестры Харисе терпения на это доставало больше, а гневных скандалов она устраивала меньше. Эти две сестры, делившие одного мужа, ни за что не допустили бы даже маленьких мальчиков, а тем более подростков, к делам, которые считались исключительно женскими, даже к простому изготовлению праздничных украшений. В Гондоре, в семьях исконных здешних жителей, такого строгого разделения не существовало, хотя на забавы Элендила посторонние люди посмотрели бы странно. Но посторонним о таком знать было нечего, а самого мальчика девичье общество никогда не смущало. Среди ровесников своего пола он не всегда мог найти подходящую компанию, с ровесниками смотрясь малявкой, а с младшими оказываясь нянькой и ответственным, чтоб ничего не натворили. Среди близких по возрасту родичей девочки оказывались в большинстве, а со внуками Гильраэн не удавалось близко подружиться почти никому. Даже приемные родители частенько в заполохе называли «девочками» всех четырех младших, ничуть не думая этим кого-то обидеть. Обучение здесь также не особенно разделяли, и в будущие годы всем трем девочкам следовало изучать примерно то же, что и старшему брату: Эльдарион обещал устроить даже тренировки по воинскому мастерству и борьбе, но только тогда и так, как позволит после осмотра целительница. Наследник взял с Айсель обещание до поздней весны не донимать старших ссорами и огрызаниями на этот счет, не пытаться взять без спроса тренировочное или настоящее оружие и уж тем более не применять его в какой-нибудь драке с Амариэ. Родственнице тоже предстояла будущей весной вторая попытка начала таких тренировок, так как первая прошлым летом не удалась из-за остережения целительниц, да и родители сочли, что Амариэ недостаточно ответственна и не умеет сдержать неразумные порывы. По мысли старших, компания двух почти ровесниц должна была уравновешивать буйный нрав младшей дочки принца, но Айсель ничуть не верила, что сумеет справиться там, где потерпели неудачу взрослые. При удобном случае Айсель спросила Эльдариона, почему для тренировок нужно разрешение целительницы, да еще и частые осмотры, даже без всякой болезни или раны. Объяснение звучало вроде бы понятно, но неожиданно: дескать, воинскими искусствами издревле чаще занимаются мужчины, и потому известно, как такие занятия действуют на их здоровье, к чему надо стремиться, в чем сдерживаться, а чего избегать. Тело девушек и женщин от природы устроено по-другому, сила и выносливость у них тоже другие, особенно после завершения детского возраста, а потому все проявляемые особенности в редком занятии нужно исследовать и запоминать, чтобы по незнанию не причинить вред вместо пользы. Для этого нужны целительские наблюдения и записи, которые затем могут быть полезны кому-нибудь еще. Сейчас старшие решали, кого выбрать для ответственной роли наставника; думали сначала пригласить кого-нибудь из семейства Алассэ и Нариэль, но непоседливые эльфийки не хотели надолго переселяться в городскую тесноту; другим вариантом был Овайн, пожилой воин из числа доверенных людей наследника. С ним девочки были уже знакомы по умбарской поездке, и поладить им удалось довольно неплохо. Целительское наблюдение согласились взять на себя Амака и ее помощница Тунья. И вот Айсель снова приходилось ждать: как в первую в своей жизни далекую дорогу, почти выпавшую теперь из памяти; как в невыносимо долгий год в умбарском доме, когда ожидание чувствовалось вопреки убеждениям разума и чужих голосов, что в жизни уже ничего не переменится… Ждала, как в долгом плавании вдоль западных берегов, а потом по Великой реке, когда ее тело, до сих пор казавшееся таким ловким и выносливым, всерьез предало впервые. Ожиданием наполнен был огромный тихий миг полета снега над темными водами, когда дыхание северной зимы коснулось бывших обитательниц южного края. А теперь, миновав таинственное сердце это зимы, с нынешнего места видя пройденный путь скорее чередой невероятных случайных прыжков, Айсель вместе с друзьями, соседями и новой семьей смотрела навстречу медленно подступающему утру пришедшего года. Придет время — и спадет с мира пелена, незримыми руками сотканная из многоликих теней, мерцающего снега и острого льда. Бездонное небо, подобно океанским водам, откликнется пробуждению солнца и перемене ветра и начнет наливаться сочной голубизной взамен линялой бледности. Юго-западный ветер, не встречая больше мощного отпора, долетит до гондорской столицы, и в его мягко-оживляющем движении Белый город наконец выберется из промерзлого зимнего плена, вместо тусклой белизны обряжаясь зеленью садов и беспорядочными яркими проблесками легких нарядов. Тогда придет пора новеньким по-настоящему шагнуть миру навстречу, собрав волю, храбрость и любопытство, заручившись помощью новообретенных близких. Тогда в прежде прочных и неодолимых стенах откроются обещанный потайные ходы за пределы видимого и узнанного, а манящие с осени высочайшие крыши здешнего рукотворного мира позовут долгожданным простором. *** Сияние свечей Имболка было алым, как свет нарождающегося солнца сквозь сомкнутые веки, как раскрывшиеся лепестки неугомонного цветка, и как кровь, знаменующая переход из детства в девичество. Именно повзрослевшим девушкам была отведена главная роль на этом празднике, щедро заполненном цветами рукотворными в обещание живых; но не оставались забыты и подрастающие девочки, и зрелые женщины, вспоминавшие в этот день свою молодую пору. Айсель отчего-то было неловко, да и праздник гляделся совсем незнакомым, так как в Умбаре ничего подобного не устраивали. А вот Амариэ, как обычно, не упускала любого повода нарядиться, пошуметь и обратить на себя внимание. Арвен с трудом отговорила внучку надевать платье в виде алого цветка, которое было раньше выгуляно в Долгую Ночь, но и на предложенное бледно-розовое Амариэ навешала целые шелковые венки, расцветившие нежный наряд ворохом красного, рыжего, фиолетового и желтого, точно младшая дочь принца-наследника посреди зимы отыскала и ободрала целую цветущую поляну. Девушки в светлых платьях, украшенных вышитыми или тряпичными листьями, цветами и фигурками, приветствовали Деву Ариэн в ее возвращении из темных занебесных морей, махали рукодельными зелеными ветвями и хвостами пушистых шкур, песней зазывали Вану-Весну и просили зиму поскорее уйти. Была среди этих девушек и Сильхенэт, помолвленная с Адрахилем, сыном Мириэль. Она не участвовала в обрядах завлекания или шуточной ловли женихов, а иное ей до замужества не возбранялось. Адрахиль просил нареченную на весенний праздник надеть ту же махаоновую накидку, но девушка и тут удивила: оказалось, таких украшений у нее несколько, на каждый большой праздник имеется особое. В Имболк Сильхенэт красовалась в крылатом плаще нежного желтовато-зеленого цвета, изображая лимонницу, одну из первых бабочек, пробуждающихся ранней весной. Девочки были уверены, что в этом наряде она удостоится очередного портрета от будущей свекрови. Застежкой для накидки служил нежно-голубой цветок ириса, изготовленный из стекла: похожие украшения, в виде разных растений, бабочек или других существ, иногда видны были и у других девушек, хотя среди плясок, игр и толкотни слишком легко было потерять или разбить хрупкие вещицы. На праздник обещания весны обычно не устраивали многолюдных собраний с посторонними гостями, но друзья и добрые соседи могли рассчитывать на теплый прием. Были здесь и Шани, затмевавшая многих яркостью украшений на платье и в волосах; и Линед, которую королева с трудом уговорила сменить привычный черный наряд на коричневый с серебром. Помощница, конечно, не упустила случая побурчать о дурацких суевериях и похабных шуточках, недостойных разумного человека, но праздника не избегала, правда, в основном уделяя внимание вину и сыру. Младшие очень обрадовались, увидев среди присутствующих Финнеана Лягушку, которого, не иначе, господа пытались втихомолку с кем-нибудь сосватать. Сам учитель с любопытством вертел головой по сторонам, будто стремясь все разом увидеть и запомнить. Глаза его радостно блестели, собранные в хвостик волосы уже успели растрепаться, а большие уши забавно топорщились, как у прислушивающегося эльфа, разве только формой отличались. Амариэ, поглядев на любимого наставника, не смогла на несколько мгновений скрыть ужасно хитрого и многообещающего выражения лица. Фарисса, заметив это первой, попыталась было остеречь родственницу хоть в праздник не мучить Лягушку безумными выходками, но Амариэ велела младшенькой не путаться под ногами и не болтать лишнего, пообещав, что ничего мучительного или пугающего не сотворит. А после отправилась скрадывать Лягушку, как кошка мышь, и с неожиданной ловкостью накинула ему на шею длинный венок из тряпичных цветов, которыми нынче во множестве были украшены и комнаты, и праздничный зал, и многие из собравшихся. Бросок вышел метким, так что Финнеан лишь удивился и растерялся, когда его проворно опутали, как лошадь уздечкой, и потянули, вынуждая наклониться или опуститься на колени рядом с маленькой пленительницей. — Ты что делаешь? — встревожился Элендил, пробираясь к сестре и стараясь не наделать лишнего шума. — Пусти его, не надо тягать! — А вот буду! — рассмеялась Амариэ, показав брату язык и решительно потянув Лягушку еще ближе к себе. Их носы почти соприкоснулись, а затем девочка быстро поцеловала учителя в щеку, не смутившись его ошарашенным видом. Неугомонной дочке наследника повезло, что это двусмысленное мгновение видело не слишком много людей, хотя некоторые обернулись на возгласы и заметили пойманного учителя. — Все, Лягушка становится принцессой! — весело объявила Амариэ, слегка шлепнув Финнеана по макушке, но следом наконец соизволила отпустить, оставив на память венок. Элендил, стараясь не добавлять кутерьмы и шума, отвлекал разыгравшуюся сестру; Фарисса помахала Лягушке, приглашая его смыться к более спокойным ученицам и не испытывать судьбу второй раз за этот вечер. К удаче наставника и легкому разочарованию детей, королева Арвен тоже заметила, что младшие уже успели чего-то натворить, и вмешалась, не давая шалости перерасти в буйство или ссору. Финнеан, поклонившись старшей госпоже и улыбнувшись Фариссе и Айсель, предпочел дальше наблюдать из какого-нибудь темного уголка, откуда ему было бы видно все интересное, но где его самого не смогли бы сразу заметить и втянуть в какую-нибудь особенную праздничную игру. Имболк был издревле посвящен будущему потомству и ожиданию молодых ростков, а другие обряды этого дня таили в себе древний смысл поиска любви и пары. Видно, несладко Лягушке пришлось в его несчастно закончившейся семейной жизни, что спустя столько времени он не желал снова попытать счастья, хоть и был достоин любви и уважения. — А еще сегодня нужно загадать, чтоб во сне увидеть будущее, — сказала Фарисса, проводив учителя слегка сожалеющим взглядом. Арвен тем временем отчитывала Амариэ, тихо объясняя, что не нужно целовать других существ, если они сами не выразили на это желание и согласие. Внучка отбрыкивалась, дескать, Финнеан мог закрыться руками или сказать «не надо», но не сделал ничего, а значит, сам был не против. — Мелли так рассказывала, только надо об этом подумать, когда смотришь на красную свечу, и чтобы тебя не побили хвостом. О последнем девочкам было пока рановато беспокоиться: обрядовым хвостом, сшитым из овечьего или козьего меха, считалось нынче приличным шлепнуть взрослую девушку или женщину, но не малолетку. Считалось, что расцветшим это дарует удачного жениха, а замужним — здоровых детей и легкие роды. Но когда пришло время последовать за сестрой к притулившейся на столике алой свече в виде пышного пиона, у которой в эту минуту так удачно никто не вертелся, Айсель сомневалась. Настоящее радовало и одаривало добром едва ли не каждый день, и близкое грядущее обещало не меньше исполнения желаний или столь же приятных неожиданностей, но накрепко поселившийся внутри отголосок страха и тяжкого предчувствия никуда не уходил, лишь затаившись до времени. Воображение против воли своей хозяйки рисовало мрачные картины за ничтожные доли мгновения, и как ни старалась девочка увести загулявшие мысли в какую-нибудь более полезную сторону, где-то на дне, в темных уголках разума, все равно оставался горький холодный осадок. Во снах то и дело наведывались белоглазые двухвостые тени глубже и чернее любой ночи, но их шевеление и странные морозные игры, против всякого здравого смысла, успокаивали: это было нечто удивительно древнее и чуждое, неизмеримо больше любого живущего существа, теплой жизни или человеческой беды. «Все родилось во тьме, все вернется во тьму, — напевали они голосами метели и пляшущего по земле ледяного крошева. — Так стоит ли беспокоиться о том, что будет посередине?» Свеча была алой, пламя — обыкновенным светло-рыжим и желтым с голубой сердцевинкой; но сквозь тонкую кожу сомкнутых век его свет казался алым, как сквозь экран из цветного стекла или ткани. Ладонью чувствовалась уверенно сжатая маленькая рука Фариссы, но мысли самой Айсель бестолково и беспомощно метались, не в силах сосредоточиться должным образом. Устремиться разумом в будущее советовали старшие, опытные и умные, но точно ли их решение подходило именно ей? А когда мгновение скользнуло прочь, не озарившись молчаливым желанием и стремлением, осталось лишь чувство недоумения и легкого разочарования, как будто что-то важное только что оказалось упущено и теперь уж никогда не вернется. *** Во сне в ту ночь Айсель все же кое-что увидела, хотя на возможное и не загаданное будущее это нисколько не походило, да и на какую-нибудь сокрытую истину — тоже. Девочка, словно незримый призрак, бродила по извивающимся неверным тропкам в голом весеннем лесу, словно сошедшем с экрана для светильника; небо сияло неровной тускловатой белизной, украшенное редкими фиолетовыми проблесками аметиста; вокруг темных ветвей клубился нежный зеленоватый туман, а влажная земля стремилась принять и сохранить любой человеческий след. Но как бы Айсель ни старалась, ее шаг не оставлял даже легкого отпечатка, словно вся ее тяжесть растворилась и перестала существовать вместе с плотью и кровью. Рядом была Фарисса, смутно видимая глазам, но ощутимая мыслью, столь же призрачная и невесомая; вместе сестры скользили по пробуждающейся траве на светлых полянах, следовали за робким танцем одинокой бабочки или скрывались среди кривых древесных стволов, будто внутренним слухом улавливая движение весеннего сока внутри. Амариэ, наряженная в свое любимое алое платье, казалась свирепым кровавым цветком среди бесчисленных нежно-тусклых оттенков. Родственница гляделась то совсем как в жизни, то высокой и взрослой, но лицо ее было скрыто нарисованной хищной маской, как в Долгую Ночь. Рядом обретался кто-то еще, но его вид расплывался, как капли краски на неспокойной воде: то подвижность и оттопыренные уши Финнеана Лягушки, то белый костюм целительницы Амаки, расшитый хирургическими швами, то пушистые светлые волосы, выбивавшиеся из толстой косы… — Ищи, говорю, ищи запах! — командовала Амариэ своему спутнику, будто он был собакой-ищейкой. — Неважно, видишь, не видишь, они точно где-то здесь, должны быть следы! Голос Амариэ отчетливо и резко разносился, наверно, на весь лес, пугая птиц и бабочек, но его обладательница точно не думала сейчас о спокойствии посторонних неразумных существ. Незнакомец, против своего желания назначенный ищейкой, старательно обнюхивал землю и выпирающие древесные корни, бродя кругами все шире и шире; несколько раз он приближался в Айсель и Фариссе, но проходил мимо или даже сквозь, как если бы они и впрямь были лишь духами, лишенными плоти и зримого обличья. Амариэ, видя неудачу, только пуще злилась; ее спутник отвечал что-то, чего наблюдательницы расслышать и понять не могли. — Да что ты мне врешь! — заорала вдруг Амариэ, окончательно на что-то взбеленившись. — Какой ты родственник, гоблинская твоя мамаша, сам нюх потерял, а городишь отмазки гнилые! Тогда вали отсюда, пусть тебя собаки едят, пусть они тебе кишки вырвут, а я другого позову, он тут рядом болтается. Злой голос хлестал, как плеть, и немудрено, что незнакомец счел за лучшее смыться от греха подальше, пока этой чокнутой не взбрело в голову и правда его побить. Еще несколько грязных слов и заковыристых пожеланий — и он исчез, как растаявший снег, только мелькнул между деревьев лохматый золотистый хвост. — Нет, маленькая сестрица, не зови другого, — а это заговорил уже кто-то третий, или третья, и сестрам оставалось лишь молча дивиться, до чего же занятная живность бродит в этом ожившем лесу с картины на шелковой ткани. Теперь вокруг Амариэ, как-то сразу ставшей меньше и обычнее, вертелось существо, чье тело было полностью зеркальным. Серебряным одуванчиком пушились волосы, в коже подвижно отражался лес, бледное небо, темная земля и ало-золотая Амариэ — цветная рана среди светлого мира. Формой тела живое зеркало было больше всего похоже на человека или эльфа, хотя мелких деталей при такой необычной расцветке пока разглядеть не получалось. — Я сама сейчас как другой, — кивнуло существо каким-то своим мыслям и, вытянув длинный язык, слизнуло со щеки Амариэ золотую краску, сразу исчезнувшую в его серебре. — Найдешь? — радостно спросила Амариэ, вовсе не противясь тому, что ее лижут и называют маленькой. Сейчас она смотрелась как раз на свой настоящий возраст, а зеркало в сравнении с ней было лишь немного выше, как подросток. — А то наплел этот, мол, чужих не вижу. Смотри у меня, обязательно найди! И зеркало принялось искать: сначала, как и прежний незнакомец, вынюхивало и высматривало следы на земле, расширяя круги, но потом, оставив это занятие, просто бродило в полный рост, поворачивая изменчивое лицо туда и сюда, будто ловя всей кожей любые отражения, которым вздумается на нее попасть. Айсель и Фарисса не успели даже как следует удивиться или испугаться, заметив в искривленном зеркале собственные лица. Вот удачливая ищейка остановилась, не спеша звать свою спутницу; повернулась так, что зеркальное лицо безупречно совместилось с отраженным; и вот идет с одной Айсель другая точно такая же, и обе в этот миг обретают обыкновенную живую плоть, весомую и зримую. — Нет, покажи настоящее лицо, — велела Фарисса, тоже переставшая быть лесным призраком. — Не притворяйся. Вторая Айсель послушалась, и отраженное лицо сменилось другим — удивительно похожим на лица мамы и давно умершей самой старшей сестры, чье тело упокоилось в каменной усыпальнице на Улице Тишины. Только волосы были гораздо пышнее и пушистее, чем на портретах принцессы Тиндомиэль, да и ростом эта новая родственница до нее точно не дотягивала, зато руки и ноги незнакомки сделали бы честь любой хоббитянке. Любопытно обнюхивая найденышей, она пошевеливала ушами — заостренными похоже на эльфийские, но все равно какой-то немного другой формы. — Спасибо, что нашла нас, — вовремя вспомнила о вежливости Фарисса, потянувшись осторожно погладить пока еще не названное симпатичное создание. Но, может быть, ему подошло бы одно из знакомых имен? — А ты — Тинни? — Да.