Друг эльфов

В Долгую Ночь, взамен ушедшему старому солнцу, в человечьем жилье сияли прирученные огни в ярких оправах светильников, а перед Имболком, нетерпеливо опережая грядущее пробуждение мира, в комнатах распускались первые цветы — рукотворные или даже живые. У Арвен в самом теплом месте кабинета-мастерской жило в небольшом горшке с землей южное растение, не имевшее листьев, а только толстое, как маленький бочонок, зеленое тело, покрытое острыми иглами. Родилось оно когда-то в пустынных сухих землях южнее Умбара, а то, может быть, даже на Черном материке, но было выкопано странствующим торговцем и, сменив несколько владельцев и горшков, наконец добралось до гондорской столицы. Здесь новая хозяйка прозвала своего зеленого питомца Ежиком, и вот уже больше двух десятков лет он мирно обитал то на подоконнике, то на столе, около особой лампы с зеркалом. Не смущаясь короткими темными днями и холодными касаниями сквозняков, каждую зиму, когда ночь лишь начинала убавляться, Ежик отращивал на колючем теле один или два бледно-розовых пышных цветка с мелкими длинными лепестками. В этот год цветы вышли что надо: крепенькие и растопырчатые, хотя Айсель из-за некстати приключившейся простуды довелось увидеть лишь завершение их короткого цветения. — Не волнуйся, наглядишься еще в будущие годы, — утешала мама. — Никуда от нас Ежик не убежит. Цветные стеклянные лягушата и тряпичные зверьки, помещавшиеся тут в самых неожиданных местах, глядели на двуногих и будто добродушно подмигивали, соглашаясь: зачем цветку куда-то убегать от такого теплого красивого дома, вкусной воды и заботливых хозяек? А скоро приспела новая нежданная радость, которой Айсель поначалу не уразумела: госпожа Келиэт, наставница Амариэ, почтительно уведомила старших господ, что не сможет преподавать все нужные науки сразу трем разновозрастным ученицам. Да и год у младшей дочки наследника подошел уже тот, когда нужно было больше уроков, а значит, и больше учителей. — Лягушку хочу, пускай теперь меня тоже учит! — громко заявила Амариэ своей маме-бабушке тем же вечером, как услышала столь волнующее известие. — И мелкой он тогда понравился, помнишь? — Кто такой Лягушка? — спросила Айсель, безуспешно копаясь в памяти; кое-что вроде припоминалось, но очень смутно, да и родственница едва не каждый день дразнила разными животными кличками того или иного из прислуги, воинов или соседей. — Ты разве не помнишь? — удивилась Фарисса, редко в эти дни оставлявшая старшую сестру. — Мы его видели еще до праздника, маленький такой, с хвостом и большими руками, симпатичный. — Вообще-то его зовут Финнеан, и он мой учитель, — объяснил Элендил, успевая ловко сплетать из четырех нитей цветной пряжи очередной ряд браслетика — развлечение, очень ему подходящее, но редко доступное. — Госпожу Келиэт ты уже замучила, теперь с ним думаешь позабавиться? — слегла поддел он сестру. — Торжественно клянусь — Лягушек не бить, не душить и в супе не варить! — ответствовала ему сестричка, подняв руку на манер старинного воинского приветствия, что смотрелось довольно забавно, так как сама Амариэ в это время вольготно разлеглась на кресле-мешке, свесив руки и ноги куда попало. — Да будет мне в том порукой и свидетелем господин кот Толстяк! — упомянутый господин кот, устроившийся возле головы девочки, как раз ловко прижал кончик ее косы когтистой лапой. Айсель тем временем наконец припомнила: да, еще по осени и в начале зимы доводилось встречать невысокого человечка с несуразной фигурой и забавными, действительно будто лягушачьими чертами лица; вроде бы Фарисса даже интересовалась новым знакомцем, но самой Айсель те дни казались ужасно далекими, а все виденное тогда — будто чужим взглядом и чужой памятью, когда ныне привычный и узнанный дом гляделся еще непонятным и загадочным местом. Да и не столь часто выдавались такие встречи, чтобы хорошо запомнить одного человека среди многих десятков. После Амариэ рассказывала, перескакивая с одного на другое, что Лягушка учит Элендила математическим задачам и чертежам с фигурами, вот и девочкам, наверно, будет то же объяснять. По дружным убеждениям всех родичей, это казалось не страшным, хоть и скучноватым: счету учили и в прежнем доме, и здесь приемная мама не давала новеньким забыть освоенное. Раньше приспели занятия с госпожой Келиэт, в обязанности которой оставались уроки грамматики, истории и землеописания. Амариэ рассказывала, что учительница также частенько задавала ей прочитать тот или иной рассказ из обширных сборников «поучительных историй для юношей и девиц». Что в этих сочинениях было поучительного, частенько не удавалось понять, и дочка наследника со скуки пыталась переделать историю в духе шуток и песен, слышанных от прислуги. Получалось не всегда удачно, зато возмутить или огорчить госпожу Келиэт выходило куда чаще, на что Амариэ лишь пожимала плечами без малейшего пробуждения совести: сама она, мол, обижается на то, где про нее ни единого дурного слова не сказано. Наставница, женщина средних лет, была уже осведомлена о новых ученицах, но все равно поглядывала настороженно, будто ожидая, что две незнакомые девочки, за компанию с Амариэ, тотчас набросятся на нее и покусают. У Элендила часть занятий проходила совместно с сестрой, а часть — отдельно, с Финнеаном и парочкой других наставников, с кем новеньким еще не довелось как следует познакомиться. Классную комнату для общих уроков теперь обустроили другую, гораздо просторнее, с большим высоким окном, через которое был виден кусок неба над краем соседней крыши. Амариэ бухтела, что теперь ни на подоконник залезть, ни на бродящий мимо народ поглазеть, разве только ворон считать да тупых голубей, если такие сюда прилетят. Айсель, в прежнем доме тоже частенько отвлекавшаяся во время уроков, понимала это недовольство, хотя, на ее вкус, тут и небом можно было вдоволь полюбоваться, отпуская мысли блуждать в безграничном серо-голубом просторе наперегонки с облаками или дремать в пелене летящего снега. В первый раз облазив новую комнату для занятий, девочки поглядели книжки, картины и свитки с картами, и Фарисса решительно заявила, что хочет учиться тут вместе с сестрой. Кот Толстяк, тоже полюбопытствовавший новой обстановкой в прежде пустом и скучном месте, обнюхал все углы, но не нашел ни единого мышиного лаза, а напоследок ухитрился свалить с полки неосторожно открытого шкафа несколько карт, скрученных в аккуратные рулетики. На первых занятиях Келиэт проверяла, чему и у кого новенькие уже успели научиться, насколько способны сидеть смирно и не отвлекаться, как понимают задания и объяснения. Следом постепенно начались упражнения по грамматике и письменному рассуждению, новые слова с разъяснением значений, карты и землеописания, изучение истории и самых важных нынешних законов, а также — по рисункам — различение растений и зверей, обитающих в землях Объединенного королевства и соседних стран. Фарисса, пусть и немного отставала от сестры, старалась на уроках, вызывая у наставницы некоторую опаску: не переутомилась бы малявка от долгих занятий и умственных усилий ей не по возрасту. Книжки о животных, растениях или сборники карт казались Айсель гораздо интереснее тех самых поучительных рассказов, которые вправду трудно было понять, а поняв — еще труднее согласиться. Наставительные сочинения разных гондорских авторов, обычно из давно ушедших лет, вызывали множество вопросов, на которые Келиэт не всегда могла толково ответить. Слишком многое из того, что здешним детям полагалось как-нибудь случайно узнать еще в первые сознательные годы, новеньким было совершенно неизвестно; учительница терпеливо объясняла, Амариэ неугомонно присоединялась, додумывая порою то, от чего у авторов книжек, наверно, встали бы дыбом волосы на всем теле. Гораздо понятнее растолковывать старинные рассказы удавалось приемным родителям, Мириэль или даже Элендилу, хотя приемный брат-племянник предпочитал внимательно слушать и читать, а потом тихо обдумывать узнанное, тщательно разбирая ищущей мыслью, но почти ни с кем не делясь разгаданным и выведенным. — Не всякий писатель при жизни был умным или опытным человеком, и не всякий был честен, когда поверял слова бумаге, — так однажды сказал отец. — То, что их сочинения сохранились, только последствие многих случайностей, а не редкого дара или несравненной ценности. Мы не можем знать, сколько еще таких записей было уничтожено и забыто; и сколько достойных людей прожили свои жизни, даже не изучив грамоты ни на каком языке. Когда читаешь любую книгу, хоть давно написанную, хоть год назад, всегда помни: каждый пишет в меру своего разума и своей жизни. Сочинитель на страницах книги делится тем, что знает и как думает, но его жизнь — не твоя, и твоей он никак угадать не мог. А дальше уже наше дело, какие знания применить для своей пользы, какие отставить, а с какими поспорить, если есть, чем ответить. — Знаешь, милая, я сама в половине этих рассказов никакого поучения найти не могу, — понимающе улыбнулась Арвен, как-то поглядев книжку, притащенную Фариссой. — Ясен смысл у тех, что написаны проще, вот как про князя и его советников, или про учеников старого мастера; есть удачная шутка в истории про лисицу и мумака; очень хорошая сказка про женщину, дракона и три желания, но верить ей во всем, конечно, не следует. А где писатель чересчур старался наплести хитрых слов, там за ними не видно мысли; большую мудрость хотел человек показать, но не имел ее, или не умел хорошо выразить. Не знаю, зачем писать непонятно и скрытно о том, что хотел передать другим людям, ведь поучение молодым — это не тайное послание. Человек — не чайник с чашкой, не река, не пирожок и уж точно не отрубленная лошадиная голова, так зачем требовалось писать о таких странных вещах, если мысль была о людях? С этим Айсель и Амариэ всей душой были согласны, хотя Келиэт говорила, что за любой внешней оболочкой, сколь угодно странной и не подходящей, нужно уметь замечать и открывать содержимое, вылущивать спрятанную в словах чужую мысль, как фасолины из стручка. — Принцессы не обязаны всю жизнь выкапывать из стручков, чего там в них завалялось, — не сдержалась ей в ответ Амариэ. — И вовсе не зазорно даже принцессе знать такие простые дела, — укорила наставница дерзкую ученицу. — Если от всего беречь руки, то можно упустить душу. Подумайте хоть о вашей досточтимой бабушке: разве она избегает трудиться и учиться новому, разве когда-нибудь скучает от праздности и лени? — А ты, наставница Келиэт, подумай, сколько эта бабушка на свете живет, и сколько еще может жить без старости и смерти, — не растерялась Амариэ: наверно, много об этом передумала с тех пор, как осознала себя и других. — А нам придется выбирать, иначе совсем ничего не успеем. На это учительница не нашла подходящего ответа; может быть, смутилась мрачному суждению, которое полагала неподходящим для юного возраста. А может, и ее в ту минуту охватил непрошенный, так старательно изгоняемый страх перед малостью и слабостью собственной жизни, за которой ждало лишь неизвестное, откуда никому еще не случалось вернуться. — Любой из этих давних сочинителей знал только свой, привычный и маленький кусок мира, как лягушка в колодце, — такими мыслями поделился Эльдарион, подслушав разговор младших с матерью. — Одни иного не могли узнать, другие не хотели, третьи слишком боялись. А для нас после этого мир стал гораздо просторнее, и наше право — искать себе пути и мудрости за пределами уже известного. Принцу-наследнику такие поиски были знакомы как никому другому, а живыми плодами его собственной давней находки были, среди прочих, обе приемные сестрички. На их прабабушке Лейсан Эльдарион женился, будучи по гондорским обычаям еще слишком юным для супружества, и вовсе не такого выбора ожидали от него родичи и друзья. А на несколько лет раньше почти тем же путем прошла своевольная Майтимэ, едва не погибнув и создав немало беспокойства всей семье, но за прошедшие долгие годы ничуть о том не пожалев. И хоть по-прежнему сидело в глубине души смутное чувство чего-то важного, в каждой книжке утерянного или отставленного нарочно, но суждения старших родственников хоть отчасти объясняли эту загадку, пусть в них и не содержалось короткого ясного ответа. Вторым наставником для девочек, как и обещали родители, стал Финнеан, которого никак не получалось называть «господином», на чем он и не настаивал. По годам приходясь почти ровесником Келиэт, смотрелся он гораздо моложе, то ли из-за небольшого роста и худобы, то ли из-за необычной, даже чрезмерной и не всегда осознанной подвижности. Казалось, ни минуты не дается Лягушке спокойно посидеть, а тем более — застыть в одной позе. Ноги его постоянно ерзали, шаркали или притопывали, большие ладони тянулись что-нибудь исследовать, ухватить или катать по столу, лопоухая голова вертелась в неуемном любопытстве, а лицо, непривычному взгляду казавшееся отменно некрасивым, поминутно меняло оттенки выражения, то хмурясь над обидным словом или некстати пришедшей тяжкой мыслью, то встречая очаровательной открытой улыбкой кого-нибудь знакомого, то озадачиваясь от нежданного заковыристого вопроса. Когда Амариэ и Фарисса, достигнув в одном замысле нежданного и полного согласия, потащили учителя знакомиться со статуей зеленой танцовщицы, Финнеан уставился на стеклянную фигуру с таким неподдельным изумлением, едва челюсть не уронив, что девочки едва со смеху не лопнули, еще больше засмущав Лягушку и встревожив прибежавшую на шум Мелетрис. Хотя позднее Финнеан признался, что статуя показалась ему очень симпатичной, а удивил зеленый цвет, сложность формы и необычный материал. Амариэ считала Финнеана красавчиком, что не мешало ей упорно звать его Наставником Лягушкой и передразнивать, если этого не видел кто-нибудь из старших родственников. Айсель случайно узнала, что в прошлом году, незадолго до приезда новеньких, Амариэ однажды заперла учителя в классной комнате вечером, чтобы проверить, боится ли тот темноты. Финнеан, занавесив окно, успел неплохо вздремнуть, прежде чем его обнаружили и выпустили; темные комнаты никакого страха ему не внушали. В наказание дед-король приказал запереть набедокурившую внучку там же на целую ночь, что совершенно предсказуемо ничуть ее не вразумило: как и Финнеан, Амариэ не привыкла пугаться обыкновенной темноты в знакомом месте, пусть и не слишком удобном для спанья. В последних лучах уходящего дневного света она успела тогда обустроить что-то вроде домика или гнезда под большим столом, где и провела спокойную ночь, не потревоженная ни кошмарами, ни домашними вредителями. С того времени Лягушку уже нигде не запирали, хотя Амариэ то и дело пыталась потянуть его за волосы, засунуть в них какую-нибудь нитку, сухой лист или перо из подушки. Волосы у Финнеана были загляденье: темные, густые и блестящие, длиной до середины спины — предмет зависти в том числе со стороны Келиэт, чью тускловатую пепельную шевелюру не спасали ни искусные многопрядные плетения, ни шелковые ленты, ни серебряные заколки тонкой работы. Сам Лягушка сложных причесок не делал, ловкости и терпения у него доставало только на обыкновенный хвостик, с которого вдобавок вечно соскальзывала слабо затянутая тесемка. Бороды и усов он не носил, да и вряд ли сумел бы отрастить на лице что-нибудь толковое. В этом отсутствии внешнего мужского свойства некоторые воины и слуги находили повод для насмешек, хотя всерьез задевать Лягушку маловато было чести: слишком уж слаб, тощ, да и драться никогда не умел. Женщины-служанки тоже посмеивались над незадачливым учителем, но больше жалели и не отказывали в помощи: как бы невзначай проводить темным вечером, подкинуть лишний сладкий пирожок, отыскать очередную потерянную варежку, которые, кажется, задались целью вовсе разбежаться от своего владельца… Уроки Финнеана были занимательны, хоть и не так, как сам учитель: он живо объяснял и сложные приемы счета, неизменные с древних веков или когда-то забытые, а потом открытые заново, и разнообразные чертежи и фигуры, с углами, площадями и объемами, и меры скорости, расстояния или веса. Кое-чему мог научить и по рисованию: например, как обозначить расстояние между всем, что изображаешь на своей картинке, или правильно показать сторону, с которой видна та или другая фигура. Но этим знания Лягушки ограничивались: никаких способностей к художеству он не имел, и не особенно им интересовался. В королевской семье рисование не было обязательно для изучения и не равнялось с науками, более пригодными для жизни, хотя при способностях и желании уроки нетрудно было устроить. Амариэ порой вытворяла на занятиях у Финнеана такое, что Айсель боялась за нее: как бы не перешла границу дозволенного, как бы не обернулось удивительно долгое терпение взрослых тем более суровым наказанием. Но учителя выкрутасы новой подопечной будто бы только по-доброму забавляли: хоть праздничное яркое платье, надетое в самый обычный день, хоть безумные кривые рисунки на лице или руках девочки, хоть наловленные по закоулкам и выпущенные в классной комнате пауки, хоть неожиданные вопросы вовсе не по теме изучаемого. Финнеан вряд ли жаловался на шалунью старшим господам, но сведения о проделках Амариэ все-таки доходили до короля и королевы, и за некоторые проступки неугомонную дочку принца наказывали. Правда, тут ограничены в средствах и способах оставались сами взрослые: не били, не морили голодом и жаждой, не запирали в холодном или, наоборот, мучительно-жарком помещении, не пугали злыми животными и не лишали сна по несколько ночей подряд… По мысли короля и королевы, наказание должно было быть не тяжелее провинности, а получалось без большого толка: Амариэ редко творила что-то такое, что было бы неприятно или страшно ей самой. Поняв правила, которым следовали старшие, дочь наследника уверенно и спокойно оправдывалась: «ну я же мелкую не била», «пауки маленькие, не страшные и не опасные, почему их надо бояться?», «это просто темная комната, ничего плохого там не было», «я указку только медом вымазала, а не грязью». Несмотря на частые отвлечения и многообразные проделки, учеба давалась Амариэ довольно легко. Поймав нужное настроение и подходящую мысль, девочка резким рывком могла разобраться в том, для чего ее брату требовались тихие сосредоточенные размышления над прочитанным или объясненным. Фарисса старалась осилить то же, но без лишней спешки и пустых попыток соперничества, повторяя при надобности много раз и переспрашивая неясное. У Айсель дела учебные шли то густо, то пусто: бывало, даже при усердных занятиях ничего не лезло в голову, а после — скоро там терялось или выворачивалось совершенно непотребным образом. В другие дни училось и запоминалось гораздо легче, хотя в чем скрывалось различие, трудно было доискаться. Иногда посреди занятия, над несколькими строчками на листе или над не прочитанной страницей книжки, мысли вдруг уплывали куда-то очень далеко, откуда их едва удавалось вернуть. Будто ставшая уже привычной классная комната неодолимо оборачивалась иным, неведомым миром, нехоженными дорогами и безымянными землями, чужими странами, известными лишь по приукрашенным рассказам путешественников или неправдивым записям старинных хроник. А сама Айсель, как встарь, в убежище на крыше, мыслила себя не человеком, а драконьей принцессой с острыми когтями и могучими крыльями, или существом из морского народа, стремительным обитателем зеленой глубины, рифов и водорослевых чащ; или созданием вроде огромной птицы-парусника, всю свою жизнь скользящей в верхних слоях небесного океана; или четвероногим хозяином старого вечнозеленого леса среди высоких гор… Келиэт делала замечания и недовольно шлепала указкой по столу — хорошо еще, что не по рукам и не по затылкам своих подопечных. Ей почему-то казалось, что Айсель, совсем как Амариэ, отвлекается нарочно, а сонливость или рассеянность изображает только чтоб увильнуть и не отвечать задание. Временами у девочки снова просыпалось полузабытое желание то ли сбежать от наставницы, то ли выхватить тонкую указку да переломить об колено, чтоб дальше не вздрагивать от внезапного стука у самой своей руки. Спасало строгую женщину то, что указку у нее частенько утаскивала Амариэ, только не ломала, а прятала или измазывала чем-нибудь вроде варенья или масла. Да и остальные взрослые здесь не нагоняли такого давящего раздражения, как в прежнем доме, лишь иногда являвшемся еще в тревожных снах. С Финнеаном даже трудные задания делались легче, пускай после долгих объяснений и переспросов; иногда требовалось пару-другую бумажных страничек исписать собственными соображениями, как услышала учителя да как сама все поняла. Лягушка настаивал, чтобы ученики не просто старались запомнить его науку, но обязательно делали и сохраняли записи, через которые и в голове должно было остаться побольше. На крайний случай, в эти записи можно было подглядеть при самостоятельном решении задач. Указки у Финнеана не имелось, а ее роль выпадало исполнять самым неожиданным вещам, случайно попавшим в его неугомонные руки. Заколки, письменные приборы, свернутые бумажные листы и даже — однажды — еще не съеденная сладкая булочка не очень-то подходили для того, чтобы ими громко стучать. Фарисса, как и на уроках Келиэт, старалась тянуться за старшими; записывать у нее уже получалось не хуже, чем у Айсель. Финнеан поощрял усердие младшей ученицы, но следил, чтоб она не переутомлялась и не расстраивалась из-за встреченных трудностей. Фарисса была от Лягушки в восторге, часто подлезая то поболтать в перерывах между занятиями, то проводить учителя после окончания его работы до выхода из Цитадели, после чего младшую обычно забирала Мелетрис. Няня, продолжавшая приглядывать за новенькими, многое знала про Финнеана, ведь почти все служанки, даже счастливо замужние, не прочь были почесать языками о странноватом учителе меж собой, с товарищами, с гвардейцами, а то, может, и с кем не слишком строгим из начальства. Вот так, без малейшего участия самого Лягушки, расползались по Цитадели слухи, неведомо в какой мере растущие из правды: дескать, была у Финнеана жена, был сын, да вот только ребенок не дожил до пяти лет, а жена, то ли с горя, то ли с иным умыслом, супруга своего прокляла и выгнала, так как жили они с ее семьей. Одни полагали, что права была мать, потерявшая единственного ребенка по недосмотру и неуклюжести его отца; другие болтали, что женщина присмотрела себе любовника покрасивее да покрепче, а после смерти мальчика только нашла повод развязаться с законным мужем. Некоторые и вовсе повторяли страшное предположение: будто бы сына Лягушкина жена прижила от другого мужчины, до времени утаив измену. А после, когда мальчик стал все больше походить на кровного отца… Таких остерегали не клеветать, а то ведь отвечать придется, где такое услышали и почему сомневаются в действенности закона. Всем было известно, что Финнеана не судили ни за какое преступление, что его признали достойным обучать детей в нескольких богатых семьях, еще прежде, чем наставник понадобился королевским внукам. Айсель, обрывками слыша такие разговоры, изо всей мысленной силы желала, чтобы самое мрачное из бродящих предположений не попалось на любопытный ум и слишком вольный язык Амариэ, удивительно охочей до историй о грязнейших сторонах человеческой жизни. Будто в поощрение, для лучшего привыкания к новым урокам, постепенно приспевали подарки, задуманные или подготовленные старшими еще перед Долгой Ночью, но отложенные до разного удобного времени. То новая книжка с собранием стихов и историй, в которых вряд ли нашлось бы что-нибудь назидательное, зато интересного и даже пугающего хватало, а рифмованные строчки звучали песнями без музыки; то набор цветных грифелей для записей и рисунков, и гладкая светлая доска, на которой написанное можно было стирать и добавлять снова; то костюм, в котором ходить было куда удобнее, чем в обычном платье… Платье, правда, надевать все равно приходилось часто, особенно на занятия у Келиэт, которая считала неприличным для девочек из знатной семьи ходить в штанах, как будто они дикарки-вастачки из кочевого племени. Айсель, поразмыслив, решила, что кочевники среди ее предков наверняка затесались, как у всех жителей Умбара и его окрестностей. Эхо прошлого давало себя знать в сказках и песнях, передаваемых младшим девочкам от матерей, бабушек и тетушек, в обережных знаках и наговорах, в исполненных значимости узорах на одежде и живом теле. Да и записанная учеными книжниками настоящая история сходилась с устной памятью, ошеломляя множеством разных народов, за долгие века оставивших свой след на удобном морском берегу. Не одобряла Келиэт и много что еще, хотя была достаточно умна, чтоб не разводить из этого вражды. Ей не по душе были звучавшие в комнатах прислуги веселые и не всегда пристойные припевки про овец, баранов и весенних ягнят — шуточное зазывание будущей весны. Чересчур воспитанную и правильную учительницу смущали гадания по льду на каменных водоводах и бассейнах, когда работницы старались предсказать, долго ли еще продлятся холода. Сама Келиэт была из тех, кому нравилось все важное планировать наперед, записывать будущие дела в длинные аккуратные списки, а потом мериться хоть с кем их длиной, как будто уже до отказа заполнив не пришедшее теплое время. Однажды учительница показала часть такого перечня дел и планов Фариссе, и младшенькая, против всяких ожиданий, живо заинтересовалась. С того времени учительница будто меньше опасалась новеньких, а чуть позже, по просьбе Фариссы и с неохотного согласия Айсель, стала показывать ученицам, как правильно и понятно писать письма разным людям: родственникам, подругам, или даже посторонним, если это в жизни понадобится. Амариэ большинство записанных правил и устоявшихся обычаев уже знала, что-то от бабушки, что-то из обширных и многочисленных посланий своей кровной матери, а вот Айсель эта неожиданно явившая часть учения принесла немало пользы. Очередное письмо для Линдиссэ щедро прирастало новыми страницами; хотя девочке все больше казалось, что она без толку докучает той, с кем свидеться вживую уже вряд ли придется. В Умбаре теперь, наверно, ветер вновь поворачивал с моря, неся сырость и прохладные туманы, а иссохшая за зиму земля готовилась принять первый, весенний сезон дождей, пробуждающий спящие семена. Как рассказывала старая Онрен, порою именно в это время года, раз в несколько десятилетий, приключался в великом южном городе самый настоящий снег, правда, на земле почти сразу становившийся жидкой грязью. В Минас Тирите зима будто собиралась царствовать вечно, но в ее цвете и дыхании замечались первые робкие перемены. Ветер, тысячами незримых метел чесавший равнину и бешено метавшийся среди горных склонов, наливался обманчиво-мягкой сыростью. Снег, раньше летавший мелкой крупой или отдельными крохотными звездочками, повадился слепляться в пышные хлопья размером почти с детскую ладонь; налипал в таком виде на крыши, сковывал древесные ветви ледяным панцирем, ломая медленной пыткой, а на брусчатке улиц и ступенях открытых лестниц таился опасной скользотой. Отец теперь предпочитал без необходимости не выбираться из теплого дома дальше своего привычного курительного места; временами заметнее становилась его хромота, как ни он старался ее скрыть. Мириэль тоже прекратила пока вылазки в город и поиски новой натуры для изображения, ведь пакостливые снежинки непременно старались свалиться на бумажный лист и размазаться по нему грязноватой кляксой, портя начатую работу. Дети отвлекали художницу от любовных успехов ее сына, чему Мири совсем не возмущалась, затеяв вместо маленьких зарисовок новый семейный портрет младших и старших. Другой желанной моделью для нее был, как ни странно, все тот же Финнеан Лягушка, но устроить его смирно позировать не удавалось решительно никак: долго сохранять одну и ту же позу у наставника не получилось бы даже под страхом наказания или при обещании щедрой награды. Мириэль оставалось тихо подглядывать за учителем во время его занятий с младшенькими, или после, где доведется случайно встретиться, запечатлевать в быстрых набросках худую сутуловатую фигуру со спрятанными в длинных рукавах руками, выразительные движения этих же рук, будто диковинный танец под музыку, не слышанную никем другим… Внутри Цитадели за долгие века ее существования тоже скопилось немало привлекательного и приятного глазам, так что Мириэль не на что было жаловаться и некогда предаваться скуке. Собственного портрета удостоилась, например, зеленая танцовщица, после праздника устроенная в стенной нише недалеко от жилых комнат детей. Элендил показал Мири новое место обитания стеклянной статуи, а заодно и похвастался сооруженной общими усилиями одежкой. Художница повеселилась удачной выдумке и отлично поняла ее главные причины, а дождавшись удобного света, в несколько дней запечатлела танцовщицу на ворохе набросков, в одежде и без, сперва обыкновенным черным грифелем по желтоватой бумаге, а потом, разводя и смешивая краску, добавляла разные оттенки зеленого цвета, каким он становился в разное время дня и при разном расположении светильников. Фарисса однажды выпросила посмотреть некоторые старые рисунки Мириэль, как будто мало было тряпочных зверей, диковинных игрушек для света, книжек с картинками или «лабиринта» с прекрасными игровыми полями и фигурами. Изображения на небольших бумажных листах были аккуратно собраны в почти настоящие книги, скрепленные металлическими кольцами, а разборчивые подписи маминым почерком объясняли, что нарисовано, где и когда. Фарисса и без чтения подписи мгновенно разгадала один цветной рисунок, созданный всего пять лет назад — сочную предосеннюю голубизну бездонного неба с серебряными кучами облаков; устремляющиеся на немыслимую высоту могучие тела Белых гор, чьи снежные шапки по теплому времени умостились лишь на самых макушках, а от подножий неукротимо ползла вверх земная зелень. Четкой оградой между этой неподвластной огромностью и понятным человеческим миром виделась зубчатая белокаменная стена Цитадели, а на этой стене, спиной к зрителю, остановилась маленькая женская фигурка в сине-коричневом платье. Лица увидеть было нельзя, но взлохмаченные ветром темные кудряшки и алый широкий пояс на тонкой талии подсказывали ничуть не хуже. Айсель глянулся портрет мужчины со смуглой кожей необычного зеленоватого оттенка, по которой от травяной юбки до редких темных волос на голове вились тонко исполненные узоры татуировок, сделанных уж точно не ради забавы или украшения. На широком круглом лице этого незнакомца не росло усов или бороды, а черты и цвет не были схожи хоть с кем-нибудь, кого девочки видели раньше. В ответ на удивленные расспросы Мириэль рассказала приемным сестричкам о лесном народе друэдайн, а заодно — о своей давней дружбе с уважаемым человеком из этого племени, что звался Осхо-Ту. Друэдайн жили обособленно, редко имели дело с другими племенами, а тем более с городскими жителями, но Мириэль еще в молодые свои годы, во время одного из путешествий по разным землям королевства, оказалась вблизи их владений. Место обещало отличный вид, цвет и свет для новой картины, хищников или бандитов можно было не опасаться, охранники и проводник не отлучались далеко от молодой госпожи… И что страшного было в том, что за ее работой из густой лесной зелени скрытно наблюдала сначала одна пара внимательных глаз, а потом — еще несколько? Друэдайн достигли немалого искусства в создании фигур из дерева, глины или камня, а тонкость и многозначность их рисунков, нанесенных растительными красками на выделанную шкуру или живое тело, не уступала творениям самых искусных живописцев из Гондора. Умели они отдать должное и чужому творению, так что замеченная на опушке художница вызвала вполне дружелюбный интерес. На рождающейся картине появлялись очертания деревьев, кустов, камней и берегов извилистого ручья; Осхо-Ту наблюдал, подбираясь все ближе, и наконец решился показаться, немало удивив Мириэль и смутив ее охрану, проворонившую пришельца. Друадан не впервые имел дело с обитателями большого мира, вестрон знал довольно хорошо, и вскоре стал для Мириэль приятелем, занятным собеседником и проводником по лесным тропам. Задолго до ее рождения король Элессар передал Друаданский лес в полное владение живущему там народу, всем другим было запрещено входить туда без позволения хозяев. Мириэль получила такое позволение и не единожды становилась гостьей в доме Осхо-Ту и его жены Нами-Ка. По обычаю друэдайн, у одного мужчины могло быть две или три жены, если только удавалось достигнуть согласия между всеми. Нами-Ка привечала Мириэль так же, как ее муж, и даже двое их детей-подростков не возражали против появления в семье «младшей матери»; сама королевская внучка тогда не была еще ни с кем помолвлена… Не сложилось больше из-за того, что городской жительнице было бы тяжело переселиться в маленькую лесную деревню; такое резкое изменение привычного образа жизни значило отказ от слишком многих нужных удобств, а здоровье у Мириэль было не таким крепким, как у девушек друэдайн. «Если желаешь ей добра — сбереги от опасности, не сманивай на то, чего у нее не достанет сил выдержать», — такой совет дала Осхо-Ту ученая шаманка его племени; и неслучившаяся любовь осталась лишь крепкой дружбой, пронесенной через много лет. Осхо-Ту был избран главой общины, а потом и вождем всего своего народа, а в память Мириэль остались тонко сделанные обереги, расписанный на удачу и здоровье кожаный пояс, да несколько портретов самого Осхо-Ту, его семьи и друзей. Грамоте не обучался почти никто из лесного народа, так что переписки не получилось, лишь долгие разговоры и песни-повести у костра под звездным небом при встречах, которые случались раз в год-два до самой смерти лесного вождя.