Гирлянда

…Когда до Нового Года остаётся совсем немного, Дима начинает не на шутку беспокоиться. Мнет руками пластиковый стаканчик из-под шампанского, вертится у стола с салатами, нервно жуёт вырванную из чьих-то рук дольку мандарина. Все атрибуты праздника на месте — но праздничного настроения это не прибавляет. Только больше нервирует. И гирлянда над головой неровно мигает, назойливо переключает красный на синий, синий на зелёный, зелёный на жёлтый и снова — бесконечно по кругу, пока не выдернут из розетки. Диму толкают под бок, зовут к остальным: «Ну что ты там копаешься?» Он отмахивается, говорит, что сейчас подойдёт, ему надо только кое-кого дождаться. Прошло уже пять минут, и для кого-то это действительно много, для кого-то — мало. Пьяные голоса из-за стенки (соседняя комната? квартира? не важно) умоляют помириться всех, кто в ссоре, а Дима нервничает. Очень нервничает. Нервничает до дрожи, нервничает до ощущения собственной полной, неподдельной глупости. Потому что шампанское в стаканчике уже почти выдохлось, и стрелки часов отсчитали приличное количество времени — а Пурпурной всё ещё нет. То есть, не Пурпурной — перебивает он себя, — а Оли. Про себя можно не делать вид, что это просто какая-то случайная девчонка, потому что Оля — это ведь действительно нечто большее. И след от помады на стаканчике — это тоже нечто большее, нечто весомое и значимое: доказательство, что она ему не привиделась. Оля отошла пару минут назад. Сказала, что срочно надо отлучиться. Посмотрела обеспокоенно на часы в телефоне, вручила ему стаканчик. Сказала охранять. И Дима застыл, поражённый, словно верный пёс. Ждал минуту, две. Пять. Подозрения запоздало лезут в голову, стреляют фейерверками — Дима стоит под сиюминутным светом, ловит на лице алые всполохи, и в каждом — горькие сомнения. Вдруг она его кинула? Вот так, быстро, некрасиво, грубо, оставив поцелуй даже не на щеке — на стаканчике с недопитым шампанским. Может, Дима круглый дурак. Может, вёл себя не так или что-то не так сказал. Все говорят: «Как новый год встретишь — так его и проведёшь». Дима ощущает себя круглым дураком, но в поговорку как будто верит. Хочет встретить Новый Год с Олей, хочет поймать поцелуй в губы, растянуть его на двенадцать ровных ударов, а может и дольше — может даже, на всю ночь. И хочет надеяться, что Оля не смеётся над ним сейчас в другой комнате. Хочется верить. Семь минут. Нет, надо что-то делать. Точно надо. Дима слышит приглушённые рыдания за дверью ванной — выбивает дверь плечом. Стаканчики всё ещё в руках: один — для него, второй — тот, что с помадой. Если это всё — развод и издевательство, то ладно, он готов потерпеть, но если нет — то он не готов чувствовать себя последней скотиной, бросившей девушку в беде. Оля поднимает на него размазанный чернилами взгляд. Смотрит долго и пристально, будто бы ищет внутри него что-то. Роняет взгляд на след от губ. В ванной нет гирлянд, а ещё в ванной нет часов — время как будто бы замирает. Секунды размеренно бьются о кафель раковины — глохнут, когда Дима врывается внутрь, и возобновляются, когда он прикрывает за собой дверь.  — Новый Год уже наступил? — спрашивает Оля тихо. — Нет, ещё пока нет, — Дима краснеет. Садится рядом на край ванны. Ванна холодная, и сидеть на ней тяжело — Дима теряет равновесие, чуть не падает назад. Рвано вертит головой, снова смотрит на неё: лицо надламывается улыбкой в самом краешке губ.  — Прости, на меня накатило немного, — Оля вытирает лицо тыльной стороной ладони: остатки туши превращаются в огромную кляксу, а фиолетовый на губах скатывается в маленькие комочки. Оля скусывает их нервным движением, выдавливает заместо них широкую кривую улыбку. — Тяжелый год? — вопрос звучит глупо, но Дима искренне пытается быть участливым. Оля не отводит взгляд, даже наоборот — заглядывает прямо Диме в лицо, горько поджимает губы. Жмурится болезненно. Сглатывает текущий по щекам дёготь. Дима отчётливо видит в нём пигменты краски. И принимает это за «да». — Ну… у меня тоже, — продолжает неловко. — Зато он вот-вот закончится, да? Оставим всё плохое позади и всё такое. Оля тянется одной рукой к крану — вертит быстро тонкими пальцами, выпускает воду, мажет по лицу. Пытается притвориться, что всё в порядке. — Да, оставим позади! — вода из-под крана смешивается со слезами — снова. Дима не знает, что у Оли на душе, не знает, что было в прошлом году — и тем более не знает, что будет в будущем. Не может дать никаких обещаний. Гул за дверью становится тише. Дима чувствует: осталось совсем немного. Но рядом ни гирлянд, ни мандаринов, да и новогоднее настроение куда-то исчезло.  — Прости, Дим. Мне правда нравится встречать Новый Год с тобой, — она вдруг смеётся смущённо, — это вообще первый Новый Год, который я встречаю… не с семьёй. И что-то в её речи говорит: это плохо. Это непривычно. И это очень грустно. — Я свой первый Новый Год не с семьёй встречал лицом в сугроб, так что считай, что тебе уж очень повезло. За дверью слышится первый удар курантов. Диме кажется, что они гремят на весь город.  — Я бы сейчас нырнула лицом в сугроб. С тобой, — и Диме, возможно, только кажется, что Оля краснеет.  — Я… — Дима нервно сглатывает, протягивает ей стаканчик. — Я видел во дворе очень классный сугроб. Спрашивает, одними губами: «Побежали?» И Оля кивает, Оля подскакивает с места, Оля вытаскивает его под руку из ванной. На третий удар хватает Димину куртку — ему не остаётся выбора, как подхватить её пальто. На пятый — дверь на лестничную клетку распахивается. Шестой, восьмой, десятый им не слышно. Двенадцатый звенит салютами на весь город. Но Дима видит только снежинки, залитые ошмётками туши. И улыбку. Остатки фиолетовой помады замирают где-то в уголке его губ.