Гирлянда

Ничто не предвещало такого бурана. Разве что прогноз погоды, а также здравый смысл, а также постепенно усиливающийся снегопад, и, конечно же, Олежа, который любил часами пялиться в окно. Но Олежа был призраком, а понятия времени и пространства у них слегка искажены — для Димы это было таким же очевидным, как приближающийся буран для всех остальных жителей Москвы. Тем не менее, ничто из этого не помешало ему схватить куртку, натянуть шапку пониже, кинуть конспект на кровать («Грубо!» — донеслось с подоконника) и выбежать на мороз. Оля уже ждала его. Дима не мог сказать «нет» на её предложение прогуляться. Дима не мог сказать «нет» сейчас, потому что боялся: а что она подумает? Что он не хочет гулять с ней? Что он боится какого-то снега? Какой из него тогда рыцарь. Оля ждёт у выхода из общежития, Оля ждёт, спрятав руки в карманы пальто. Увидев Диму — расцветает, улыбается, протягивает тонкие пальцы навстречу — впивается в меховые оборки куртки, касается озябшими губами тёплой щеки. В этот раз — бесследно, эфемерно. След тут же покрывается инеем, прячется под снегом — белые хлопья уже погребли под собой рукава серого пальто. Оля, кажется, мороза вовсе не стесняется. Юбка как всегда короткая, лёгкая, чулки — длинные, тёплые. Дима хмурится, обнимая её за талию, нащупывает пояс — затягивает пальто потуже: — Замёрзнешь, Оль, — и поднимает на неё нахмуренный взгляд, чтобы поймать в ответ тёплую, игривую улыбку. — Но тебе ведь нравится, как я сегодня выгляжу? В ответ Дима неопределённо кивает. Опускает взгляд, пытается не зацепиться им за колени. Сверлит взглядом носы её пурпурных ботинок и побитые носы собственных кед. Буран начинается, когда они уже далеко от общежития. И, морщась от снега, Дима пытается затолкать подальше мысли о том, что здравый смысл, синоптики и — особенно — Олежа были правы. Сейчас Оля придерживает его под локоть, смеётся, прикрывая лицо руками, дышит на заледенелые пальцы — он наслаждается этим. Зажигает сигареты несколько раз подряд, предлагает погреться — она отрицательно качает головой. Нервы шалят слишком сильно, окурки пролетают мимо металлических колец мусорных баков — Дима прячет стыд за пеленой снега, притворяется, что Оля этого не видела. — Замёрзнешь, — ворчливо повторяет Дима, когда они теряются посреди заснеженного проспекта. Машины вокруг не двигаются, а где-то наверху мягко мерцают окна. Откуда-то доносится запах выпечки, но Дима не может найти его источник. Гирлянды в витринах сливаются со светофорами. В снегу теряются очертания прохожих.  — Я в порядке, — Оля отрицательно качает головой, обнимая его руку крепче. Жмётся плечом к плечу, жмурится — снег летит прямо в глаза. Дима безуспешно пытается зажечь ещё одну сигарету, горько бросает на землю, втаптывает ногой в плотный сугроб. Вертит головой, словно филин — ищет, где бы согреться, где бы упрятать Олю. Когда они забегают в кафе, Оля становится напротив него, двигается близко-близко. Легонько отряхивает с меха его куртки снег. Улыбается так, будто бы у неё совсем не дрожат губы. Стучит ботинками по коврику у входа — Дима придерживает её за локти и притворяется, что она не дрожит. Они занимают столик у окна. Оля смотрит на буран — и совсем не смотрит на Диму. Улыбается краешком губ, иногда мельком кидает на него взгляд. Водит ледяными пальцами по колену. На щеках иногда загорается румянец — тут же теряется под тающим снегом. Дима мягко стирает салфеткой влагу с её лица.  — Замёрзла, — констатирует угрюмо. Тянет руки к её рукам, обхватывает замёрзшую ладонь, дышит на неё, сведя брови. Оля жмурится от удовольствия, сжимает пальцы. На Диму не смотрит. Прячется за вымокшей, потемневшей чёлкой. Перебирает пальцами по ткани. Сжимает губы плотно. Иногда Диме кажется, что он старается зря.  — Замёрзла, — признаёт она тихо.