Гирлянда

Диме неловко, когда он стучится в дверь Олиной комнаты. Неловко говорить, что это он, в ответ на сиплое «Кто там?». Неловко заглядывать внутрь. Диме неловко обводить взглядом прибранные кровати, цветы на подоконнике и гирлянды под потолком — в его собственной комнате гирлянды нет (коменда запретила), нет и цветов (только подоконник зря занимают), да и из кроватей заправлена только Олежина. В его собственной комнате нет Оли, сидящей одиноко на кровати в углу. Она поднимает на него усталый взгляд — и улыбается дружелюбно. — Твои соседки разъехались, что ли? — спрашивает Дима вместо приветствия, облегчённо выдыхая. Оля кивает, шмыгая носом: — Ещё перед праздниками. Приедут только ближе к сессии, — и добавляет тихо, сипло: — Рада тебя видеть. — Даже в плед завернуться не удосужилась, — ворчит Дима, прикрывая за собой дверь. Хмуриться и притворяться злым легко: получается скрыть неловкость. Оля виновато ведёт плечами, и Диме становится совестно: зачем он так? Это же… это же Оля. Диме неловко, что он примчался по первому зову — примчался так быстро, как только смог. Сорвался, стоило увидеть в их переписке картинку с завёрнутым в плед котом. Примчался, стоило ей только заикнуться — это, наверное, очень глупо. И очень влюблённо. Но это же Оля. Хрупкая, милая, загадочная, волшебная. Та самая. Дима оглядывает Олю с ног до головы: она всё ещё в пижаме, сидит на кровати, поджав ноги. Под глазами — болезненные круги. Волосы кое-как забраны ободком — Оля его тут же снимает, выпуская чёлку на лоб; улыбается и чихает звонко. Поправляет волосы ослабевшими руками. Совсем домашняя и уютная, явно не готовая видеться с ним — Диме неловко, что он застал её в таком виде. — Мне и так хорошо, — гордо заявляет, вскидывая подбородок. Диме неловко за то, что он пришёл. Диме неловко за то, что лежит у него в пакете, позвякивая. Диме неловко, потому что это кажется ему глупым и неправильным. — Как себя чувствуешь? — Дима мысленно бьёт себя за каждое слово: глупые вопросы, глупые действия, глупые слова. Глупо-глупо-глупо. Пытается исправить одни слова другими: — Температура сильная? Но всё это звучит так неуверенно и просто. Дима пытается спрятать за спиной пакет. Нет, не стоило приходить, конечно же, но отступать уже поздно.  — Нет, Дим, я правда себя хорошо чувствую, — Оля качает головой, улыбается, чуть отодвигается, освобождая ему место на кровати. У неё не блестят глаза — она прячет взгляд, отворачивается, снова шмыгает носом. Прикрывается платком, чтобы высморкаться. — Что у тебя в пакете? — Да ничего такого, — Дима садится рядом с ней. Нервно крутит в руках пакет, делает глубокий вдох, решается, наконец: — Варенье. Мёд. — Варенье, — медленно повторяет она, — и мёд. — Ты видела, сколько таблетки стоят? У меня таких денег нет. А мёд есть, — Дима вжимает голову в плечи: знал же, что идея глупая. Знал же, что не стоило. Нужно было просто прийти, проведать, как она, сочувствующе помотать головой. А он, как дурак, притащил ей мёд с вареньем. Тьфу. Оля двигается ближе, целует его в щёку, расплываясь в улыбке: губы у неё горячие от температуры, сухие, слегка потрескавшиеся. Дима мысленно ставит себе галочку: на четырнадцатое февраля подарить ей гигиеничку. А можно и не на четырнадцатое. Можно в честь выздоровления. Или просто так. — Спасибо, Дим. Откроешь банку? Диме неловко, что крышка даётся ему с трудом. Неловко, потому что всё это затягивается. И неловко, что Оля целует его в благодарность за такую ерунду. — Я же говорил, что замёрзнешь. Он накидывает ей на плечи плед, чтобы она согрелась, заваривает горячий чай. Оля кутается в плед, смотрит на него внимательно: следит за тем, как он перемешивает мёд в чашке, слушает звон ложечки. Дима же наоборот — прячет взгляд, старается на неё не смотреть. Боится. Диме неловко, потому что «пацаны» так не поступают. Но — говорит он сам себе — какая, в сущности, разница? Оля чувствует себя неважно, а у него есть свободное время и лишняя банка варенья. И какая вообще разница, что там об этом скажут? Она целует его в благодарность и говорит, что ей стало лучше. А это, на самом деле, самое главное.