Бесконечность на пороге Бессмертия. Часть II. Бескрайняя Эльтракия.

"На пламенеющей земле увидел он трупов мириады тварей земный и гадов морских. И было зрелище это страшно и пугающе - поле усеянное некогда живущими." – Ауротто, 1:14.

Запах смерти. Настолько знакомый, что уже въелся в подкорку мозга и не расстанется с тобой никогда. Ты будешь чувствовать его железный привкус во всем: в убитом животном, которого ты поедаешь, в крови своих врагов и близких, в ночном порыве ветра, когда ты с содроганием просыпаешься от истощающих тебя ночных кошмаров, в поцелуе с женщиной, жизнь которой вот-вот прервется. Я перестал понимать, опротивел ли мне он или наоборот, понравился. Единственное, что понимаю - этот запах выжег на мне несдираемое клеймо, на всю мою жизнь. Усиливаясь до предела, превращаясь в смрад, он порождает только одно безудержное желание – забиться внутрь пустой комнаты и просто кричать, орать во всю глотку, чтобы к утру выйти совершенно безмолвным и уставшим. Что же можно противопоставить этому? На этот вопрос у меня нет ответа. Как бы я не пытался найти балансир этому, у меня ничего не выходило: слишком слабо, слишком мало, слишком глупо. В итоге я уже привык к этому. Но мириться с этим я все так же не готов. Запах смерти. Да, он очернил мою жизнь, согласен. Но он спасал эту самую жизнь из раза в раз, как не спасает ни одно божество, ни одна молитва. И вот сейчас, он снова спасает меня. Все, что я увидел, когда открыл глаза - огромное зарево. Торжество огня. Мне почудилось, что это дежавю, и чей-то до боли знакомый голос окликнет меня откуда-то издалека, из пламенных языков, как путь сквозь геенну огненную, укажет, куда идти. Все, что чувствовалось во мне - боль и нестерпимая слабость. Взор мой упал на тело мое. Я был многократно усыпан новыми мелкими ранами, но дивное дело - льняная накидка ни на йоту не пострадала от огня. Рано радоваться - может, ее сохранили для грядущего сожжения, как ритуальное чучело. Боги любят подшутить... Обзор местности не дал особых результатов: вокруг все плыло от удушения и бликов огня. Единственное, что я смог разглядеть - небольшая щель между двумя пылающими бревнами, как врата в ад, словно пригласительной вывеской играла языками пламени, суккубом соблазняя меня войти туда. Я решил попытать удачу - все же лучше смерти в огне, подобно ощипанной куропатке. Вихрь ярко-желтого зарева застилал глаза, не давал сориентироваться, но мои ноги все же вели меня, как отдельная часть организма, которая знает выход. Врата ада были огромными, игривой пламенной аркой заманивая к себе выжившего. Почти подошедши к этой конструкции, она вдруг обвалилась прямо у меня перед носом, треща под собственным весом. Путь был закрыт... В ад пока рановато. Мне становилось все хуже. Я еле очнулся, так еще и дым вызывал у меня удушение, с каждой секундой парализуя меня все сильнее. Раскаленный песок подо мной колючим обжиганием касался моих непокрытых стоп, чем безумно сводил мой разум. Попробовав вернуться обратно, я наткнулся на полусгоревшую телегу. В нее была вбита пара истлевших стрел. Что здесь произошло? Выхода не виднелось. Я начал паниковать, как вдруг над головой что-то треснуло, и я отпрыгнул в сторону, исчезая с того места, на которое обрушилась невесть откуда взявшаяся бочка. Она раздробила телегу, открыв в геенну небольшое окошко воздуха. За ним мало что можно было разглядеть: пляшущий огонь совсем не располагал к созерцанию вглубь появившейся возможности. Чтобы выбраться отсюда, нужно было аккуратно влететь в небольшой просвет меж полыхающих досок. Я все еще чувствовал себя явно не в форме и опасался, что могу просто рухнуть в горящую телегу, уронив на себя остальное. Огромное усилие мне понадобилось, чтобы совершить маневр. Приземлившись на менее горячий песок, я вдруг почувствовал нечеловеческую боль. Грудная клетка превратилась в подушечку для иголок. Изо рта вырвалась канонада из крови, а разум помутнел настолько, что я начал было терять сознание от боли, но лишь чудом я не перешел в лежачее положение. Стоя на коленях, я пытался справиться с такой неожиданностью, жадно глотая воздух и отплевывая кровь. Вокруг все ходило ходуном, как в старой обветшалой лодке где-то в море, когда готов обменять все на штиль. Неожиданно для себя я обнаружил, что прямо подо мной лежит человек. Кровь изрыгалась на него, а он безмолвно лежал, будто бы для него это уже не имело смысла. На лице его не было никаких эмоций - остеклевшие глаза заглядывали мне в душу как бы небрежно, бесцельно. Из пробитого затылка текла, словно ручеек, почерневшая кровь, окропляя обгоревшую макушку. Со временем боль утихла, рассудок начал попытки концентрироваться на окружении. Я находился на какой-то обветшалой стоянке, на привал у которой решил сесть караван. Обозы, прогоревши, начинали гаснуть, открывая взгляду множество убитых людей и животных. Из охраны каравана я никого не узнавал, хотя сейчас об этом говорить было рано: большинство трупов пожрал пожар, изуродовав их тела. Здесь была пара домов: они загорелись в первую очередь и уже успели прогореть. Все вокруг было усыпано стрелами и истлевшими древками: похоже, они и стали причиной столь сильного пожара. Налет рейдеров или шайки разбойников. Но какого черта я тут забыл? Что за вакханалия здесь произошла? Сколько я не пытался вспомнить, ничего из памяти не откликалось. Будто из книги вырезали несколько глав... Уткнувшись спиной в валун, обессиленный и уставший, я начал ощущать, что впадаю в беспамятство. Только утихающее зарево огня оставалось в моем сознании... *** Начало сумерек. Приторная вонь гари и пепла. От пожара мало что осталось. Кроме кучи грязи, золы и обгоревших обломков. Отряхнувшись от налета пепла, которым я подзарос, я решил осмотреть пепелище. Сам ведь гол как сокол, одна лишь жалкая накидка. Оказалось, что она не такая уж и жалкая в сравнении с тем, что я нашел ей на замену. А нашел я, собственно, ничего и даже чуть больше: абсолютно любая тряпочка, которой можно было прикрыть хотя бы причинное место, сгорела. Я осматривал трупы, многие из которых превратились в омерзительный шашлык, и даже кольчуги на них местами превратились в какую-то паутину, которую плел паук под ветряником. Единственный экземпляр сохранившейся одежды оказался мне мал: в припорошенном пеплом небольшом походном сундуке лежала рубашка и брюки на пятилетнего ребенка. Своих вещей я не нашел, и даже не знал, радоваться ли или горевать. А было из-за чего: сначала я искал какие-нибудь вещи, но вскоре понял, что моих здесь нет, а позже окончательно зашел в тупик, пытаясь вспомнить свое снаряжение и натыкаясь на белую стену беспамятства. Оружия я тоже не нашел. По крайней мере такого, которого не стыдно брать в руки. Почти все клинки растрескались от жары, всего пара-тройка коротких мечей сохранили хоть какой-то образ оружия. Однако на поверку ни один не остался целым: при легком ударе о камень они трескались и сыпались в труху. К закату я собрал лишь пару нетронутых огнем кошельков с акрами, полупустой бурдюк с водой и чуть меньше метра веревки, которую я распустил на нити поменьше. Они мне пригодились, чтобы из детской одежды сделать себе примитивную обувь и куфию, чтобы защититься от солнца и песка. Ночь надвигалась быстро, ярко-красными волнами в небесном шторме. Поднялась пыль. Не зря подготовился. Собрав свои скудные пожитки, я спрятался под полусгоревшую телегу с изорванной и истлевшей крышей, из которой я поспешно вытащил два зажаренных трупа. Перевернув ее днищем вверх, я заполз внутрь и стал пережидать поднявшуюся бурю. Было тесно, воняло гарью, которая очерняла мою накидку. Всяко лучше, чем быть сейчас снаружи, посреди песчаной бури. Совершенно измотанный, я не заметил, как начал засыпать...