Бесконечность на пороге Бессмертия. Часть II. Бескрайняя Эльтракия.

В темноте бриза предрассветного, увидел он фрегат летучий. Закованный во льды безвременные, несомый по воздухом никем и ничем, от посланцев далеких тихий привет. – Ауротто, 3:9.

Мне снился дивный сон. Я был где-то далеко отсюда, в северных краях. Вроде не похоже на Лирикию, скорее на Северолесье. Передо мной выстилался ковер из жестких гор и хвойных лесов. Носоглотку приятно обдавало мятной свежестью, легким морозом, мелкими снежинками ударяясь о небо и улетая в горло и легкие. Такие красоты я видел ничтожное количество раз, и мне стало невыносимо жалко и обидно за себя, что я себе не мог позволить такую привилегию - созерцать подобное. Вдалеке от меня, за армией силуэтов елей и сосен, я приметил небольшую избушку, какую можно встретить в любой части света, на любом клочке суши. Подойдя поближе, я решил осмотреть ее, прежде чем входить. Темно-коричневая древесина елового сруба, с хвойно-зелеными прожилками, словно зараженная Скверной, будто одинокий, покинутый всеми человек посреди пустоты. Рядом с штабелями мертвых братьев стояли живые, ничего не подозревающие ели, покачивающие своими лапами в угоду ветру. Дверь была самой простой, сколоченной из нескольких досок. Окон не было, были отверстия в стенах, больше похожие на бойницы, затянутые бычьим пузырем. Скорее напоминает на пристанище местного разбойника, чем обитель беженцев, егеря или отшельника. Осторожно распахнув дверь, я вгляделся в тени дома. Убранство было минимальным: грубый стол с табуреткой и плаха, выступавшая в роли кровати. На краю плахи лежала смятая рубаха. Никого живого тут не было. Осмотревшись, я решил выйти обратно, на опушку. Провернувшись на каблуках, я решил было выйти, но тут же резкий удар в грудь выбил из меня всякую инициативу на уход. Пол оказался слишком твердым. Я попытался двинуться, но все тело сковало сильной болью. Я открыл глаза. Песок подо мной промок и превратился в твердую каменную кладку. Грудь сдавливало от боли. Запах обгоревшей телеги стал невыносим. Только собравшись откинуть ее и выбраться из-под своей «раковины», я резко замер, услышав чьи-то голоса практически у себя под носом. - Ты в этом уверен? Здесь ни хрена не осталось, а что осталось – просто мусор. Эти чертовы скряги наверняка успели смыться с золотишком, пока парни резали охрану, - сказал хриплый, сухой голос. Вдруг в днище что-то ударило и на меня посыпалась зола и пепел. Это говоривший уперся ногой в телегу. - Хабр эну амэн кахр анкыр, - раздраженно проговорил грозный, властный голос. Этот язык был мне знаком, но я уже не помнил, где я его слышал. - Ман тур бат валлур... - сделав акцент на последнее слово, чужестранец пнул песок ногой и стал удаляться. Песчаная пыль ударила прямо в телегу, на которой стояла нога. Если от пепла мой нос зазудел так, что сдерживаться удавалось только благодаря силе воли, то песок усилил процесс и я негромко, молниеносно, но чихнул. Подошва сапога метнулась в сторону и ее владелец громко чертыхнулся. - Эй, тут кто-то есть! - завопил хриплый голос. - Ха-ха, это обычные навозники, - посмеялся над хриплым отдаленный голос всадника: его ехидному голосу вторило равномерное мощное дыхание животного. Завявший, скрутившийся внутри меня лепесток немного распустился. Хриплый зло пнул телегу и ушел. Я так же молча лежал, не двигаясь, пока не услышал удаляющееся шуршание копыт о песок. Только после того, как лепесток распрямился, я решил выкарабкиваться из своего ужасно смердящего убежища. Похоже, что вчера во мне существовал другой человек: я неожиданно для себя обнаружил, что моя правая кисть обгорела, но не во время пожара, а намного раньше. Неизвестный с нежностью перемотал ее, а когда бинты спали, обнажилась почти зажившая рука с розоватой тонкой кожицей. Несмотря на то, что ожог охватил почти всю кисть, шрамов на ней не осталось. То, что это были пустынные рейдеры, не было сомнения. Я вспомнил язык, на котором говорил чужак – эльтрак, язык пустынных бедуинов. Этот нескладный для меня говор сохранился у меня в памяти как спектакль за ширмой: я скудно припоминал движущиеся, нескладные фигуры кукол, но повелителя марионеток я видеть не мог. На нем говорил вожак волнов – оседлых жителей пустыни, которые решили оставить кочевой образ жизни. Этот волн отбил крохотный оазис у слабой группы имперских дезертиров и соорудил там небольшой частокол для защиты от кочевников. Как ни странно, но он принял нас, чужаков, к себе, и за костром, во время ночной трапезы, он рассказывал разные истории, что приключались с ним, пока он со своими воинам не решил обосноваться тут. Я напрягал свою изорванную память вновь и вновь, пока смутно не увидел лицо моего попутчика. Взрослый мужчина-лирикиец, одетый в походную одежду, немного знал эльтрак, так как множество его путешествий были связаны с пустыней, как и любого другого имперца, возжелавшего пересечь Школяндрию. Это он сидел недалеко от меня и любезно переводил мне небольшие отрывки из огромного потока речи волна. Пустыня поглотила пожарище. Лишь мимолетные отголоски вчерашней бойни шептали мне, что это – не игра моего больного рассудка. За то время, что я провозился здесь, мое тряпье поседело, стало серым, как короткостриженная голова воина после жестокого штурма. Мне больше нечего было здесь делать. Я собрал свои скудные пожитки и побрел по следам рейдеров. Эльтракийская пустыня. В голову не приходила сколько-нибудь адекватная и логичная мысль моего присутствия. Что я здесь забыл? Почему я оказался в пожаре? Я караванщик? Вопросов было неиссякаемое множество, они роились в моей пустой от рассудка голове, словно заполняя опустевшее пространство бессвязной и непонятной субстанцией. То, что осталось от меня прежнего, прочно забаррикадировалось от всего в этом мире, в том числе и от меня самого. Прошлое словно черточки на песчаном берегу моря, смытые в одно мгновение волной. Вода отступила, и больше ничего не осталось – только мокрый ровный песок. Сейчас я себя ощущал этим песком: ничего не осталось, и непонятно было, с чего начинать и к чему идти. Чувством этим я сейчас прекрасно овладел, волоча ногами по сметаемым ветром следам. Зачеркни у человека прошлое, и у него исчезнет будущее. Останется только настоящее. А настоящее, само по себе, не такая уж и прекрасная штука. Когда не имеешь ни малейшего представления о том, что может произойти, настоящее затягивается в какую-то вязкую воронку зыбучего песка, невыносимо медленно затягивая попавшегося в нее вниз. Пальцы проваливались в песок, самодельные обмотки нагревались и стягивали стопы, отчего они зудели в унисон тому, что осталось в голове. Эльтракийская пустыня. Здесь тебя могло встретить все, что угодно. Попади сюда, ты обязательно увидишь то, чего никогда не ожидал увидеть посреди бескрайнего песка... Качаясь на желтеющих волнах, вспениваясь и то исчезая, то появляясь, предо мной вырастал летучий фрегат. Мне никогда не забыть этот фрегат. Воспоминания болезненной вспышкой, продираясь через беспамятство, вспыхнули в воспаленном разуме. Почудилось даже, что это – единственное, что у меня осталось от прошлой жизни: я отчетливо видел его в прошлом, как будто оно произошло только вчера и сегодня появляется пугающим дежа-вю, крича о том, что от призраков за спиной не убежать, будь ты хоть трижды обезумлен. Грозная, величавая корма этого гиганта врывалась в песок, разметая его подобно волне, и скрывалась за дюнами, то появляясь, то исчезая, повергая затухающее понимание происходящего в забвение. Мысли уже не лезли в мою голову, нет, они огибали ее, как облака огибают горные массивы и величавые скалистые хребты. «Нифльхейм». Никогда прежде мне не доводилось слышать или видеть подобное слово. Сколько бы я не искал ответы на вопрос «что это значит?», мои поиски оканчивались ничем. Ни-фль-хейм. Будто заклинание, я произносил это слово иссушенными губами, устремив свой взгляд на неразгаданное до сих пор имя фрегата, что резными буквами впилось в одеревенелую кожу судна, татуировка с неизвестной символикой, что притягивает и оставляет тебя без ответа. Судно, взмахнув парусами на прощание, нырнуло в пучину песка и исчезло, как если бы и не существовало вовсе. Только я один остался на берегу, в окружении волн, что вдруг стали сухими; с неприятным послевкусием от увиденного.