Где цветет асфодель и гранат горько-сладок

576 год от сошествия Имба

— Чалпики, чалпики, а вот горячие чалпики! Налетай, разбирай, всего по три медяшки за штуку! Румяные горячие чалпики! С брюквой, с картошкой, с кырными потрохами! А вот кому горячие чалпики! От лотка разносчицы еды шел сумасшедший аромат свежеиспеченных лепешек. Пышных, горячих, так и манящих вонзиться зубами в золотисто-коричневый бок. Еда бедняков — надменно скривил бы губы дядя Турейн. Но дядя вот уже пять лет, как умер, а у Лиаса сейчас не было даже трех медяков, чтобы купить вожделенную лепешку. Ему оставалось лишь вдыхать аппетитный запах да корить себя за то, что утром постеснялся зайти к и-Нирель. Почтенная вдова бакалейщика, у которой он второй месяц снимал комнату, проявляла к нему участие и нет-нет да приглашала к завтраку или обеду. Но ему казалось неправильным злоупотреблять ее добротой: и-Нирель и сама едва сводила концы с концами. А у него, если император будет справедлив и милостив, деньги скоро появятся. — А вот кому-у-у горячие чалпики! — продолжала зазывно кричать разносчица. В этот момент она посмотрела прямо на Лиаса, явно заметив его интерес, и благосклонно улыбнулась. Ну да. Сегодня был праздник Весны, и он надел свой лучший костюм: вышитый шелковыми зелеными нитями светло-коричневый дублет, сквозь прорези в рукавах и из-под шнуровки которого выглядывала белая рубашка. Эту рубашку перед отъездом из дома ему подарила сестра, Джада, со словами, что вышила вдоль ворота и на груди древние руны на удачу. Удача… их семье она была жизненно необходима, но пока что, увы, обходила их стороной. Довершали наряд зеленые шерстяные шоссы и скромный коричневый берет. Вся одежда кроме рубашки была не новой, кое-где уже потертой и тесноватой в груди, но сшитой из добротных тканей, позволить себе которые мог далеко не всякий зажиточный горожанин. Да, когда-то их семья знавала лучшие времена. Ведь несмотря на пустые карманы и голодный желудок, он был дворянином. Родным внуком двух графов, наследником и братом барона… правда, барона, которому в последние годы и семью-то накормить нечем. Поймав себя на том, что его мысли так или иначе крутятся вокруг еды, Лиас чуть смущенно улыбнулся разносчице и отрицательно покачал головой. Она бросила на него последний призывный взгляд, но не дождавшись реакции, поспешила прочь. Дразнящий аромат все удалялся, и вот уже от него остались лишь воспоминания. Ничего, этим вечером Лиас приглашен на праздничный ужин в дом ке Морара. Там сегодня соберется его многочисленная семья: двое сыновей и три дочери, все со своими супругами и с целой толпой малолетних отпрысков. При мысли о ке Мораре Лиас приободрился. Тот был другом детства его отца, когда-то они целых одиннадцать лет вместе учились в Военной школе. Однако после выпуска их пути разошлись: ке Морар поступил на службу в королевскую гвардию и дослужился до капитана, отца же в год его восемнадцатилетия спешно отозвали домой. От неизвестной болезни скоропостижно скончался дед Лиаса, молодой и, в общем-то крепкий еще мужчина. Новым графом стал бездетный на тот момент дядя, и отец в одночасье из скромного второго сына превратился в наследника титула, состояния и обширных земель графов Ликирских. Целый год он прожил в отчем доме. Женился на юной дочери графа Сиверского, матери Лиаса. Но, видимо, между братьями что-то произошло, и вскоре родители переехали в скромное поместье Анби на границе с Арранской Провинцией. Там-то и родился Лиас, его старший брат и две сестры. Ну а дядя… через пару лет у графа появились собственные сыновья, и он не пожелал даже познакомиться с племянниками. И на похороны отца не приехал… Зато могилу старого друга навестил ке Морар. Лиас отрывочно помнил, как забирался статному военному на плечи, как восхищался жесткими кожаными доспехами и мечом, казавшемся огромным по сравнению с собственными детскими ручками. Помнил, как почему-то им за это была недовольна мама, как исступленно порола его в наказание. И как, раскаявшись, нежно утешала потом... Именно ке Морар по приезде в столицу помог Лиасу найти комнату по средствам и подать в императорскую канцелярию прошение о высочайшей аудиенции. Именно он в первые дни помог сориентироваться, провел никогда не бывавшего в столь большом городе юношу по основным достопримечательностям. А в столице, прекрасном Адальгоне, было что посмотреть! Адальгон был основан совсем недавно, и ста лет не прошло. Но именно здесь, на фундаменте своего будущего дворца, Тасан арони Эврил, милостью Арда Первый Император, объявил о создании единой империи вместо завоеванных пяти королевств. За считанные годы на месте некогда диких лесов на берегах Бурлящей был построен город. От монументального императорского дворца на три стороны побежали широкие мощеные камнем улицы. Перед дворцом раскинулась широкая площадь, как корона бриллиантами обрамленная шестью величественными Храмами Богов и Богинь. Ни один город ни в одном из пяти королевств прежде не видывал такой архитектуры. Его проектировали мастера-островитяне, и все здесь поначалу казалось Лиасу странным и необычным. Город представлял собой несколько укрепленных колец, в центре которого прекраснейшей из жемчужин высился императорский дворец. Внутри Первого Круга улицы поражали шириной и открытостью, словно бы так и дразня возможных врагов: «Мы беззащитны. Приди и возьми нас». Но чтобы попасть на эти беззащитные улицы врагам бы пришлось пройти целых пять рубежей обороны. В Первом Круге находились дома лишь знатнейших фамилий и членов высшей ложи жрецов. И все они, как и дворец, — невиданное дело! — были построены из светло-розового камня. Нежный цвет придавал стенам воздушность и легкость, подчеркиваемую многочисленными колоннами, портиками и барельефами. Но что поразило Лиаса больше всего: обитатели этих домов смотрели на мир сквозь широкие окна, а не привычные узкие прорези бойниц. Впрочем, в Первый Круг попасть можно было только по специальному пропуску, так что Лиас бывал там лишь однажды, в тот день, когда, не помня себя от волнения, подавал прошение в императорскую канцелярию. Второй Круг кардинально отличался от Первого. Он был существенно уже, буквально стиснутый между двумя кольцами могучих защитных стен. В нем умещалось всего лишь три улицы и бессчетное количество кривых переулков, наполненных тавернами и оружейными магазинами на любой вкус и кошелек. Здесь жили военные, оружейных дел мастера, жрецы Арда и жрицы Аруш. Повсюду встречались храмы Старших Богов, казармы и тренировочные площадки, возле Восточной башни темнело мрачное здание городской тюрьмы. Но несмотря на постоянную толчею и нехватку дневного света, Лиас успел полюбить Ратный круг, как еще иногда называли Второй. Именно здесь неподалеку от своего нынешнего места службы жил ке Морар. Несколько лет назад он был переведен из императорской гвардии на почетное место наставника в Военной школе, и теперь обучал детей аристократов ратному делу. Сам Лиас снимал комнату в Четвертом Круге, как его обычно называли, Торговом. Тот был широким и разнородным, а потому поделенным на сектора: Суконный, Столярный, Гончарный… Всего таких секторов насчитывалось семнадцать, и в каждом была своя торговая площадь, свои храмы Имба и Имэс. Как раз на одну из таких площадей Лиас сейчас и направлялся. В честь праздника Весны этим утром на ней открылась долгожданная ярмарка. Всю последнюю неделю прохожие на улицах только о ней и говорили. Вспоминали прошлогодние диковинки да гадали, чем на этот раз собираются удивить иноземные купцы. Кто-то ждал выступления актеров и трубадуров, кто-то загадочным шепотом упоминал знаменитого предсказателя… Юные девушки вот уже несколько дней, как, нарядившись в лучшие платья, словно бы ненароком прогуливались возле возводимых ярких шатров. Признаться, Лиас и сам каждый вечер обходил выделенное под ярмарку место кругом. С радостным возбуждением вглядывался в силуэты закрытых повозок, в которых до поры прятались неведомые товары. Слушал разговоры прохожих и со все возрастающим нетерпением ждал: ну когда же, когда можно будет собственными глазами увидеть обсуждаемые чудеса. Ох, и будет, что рассказать по возращении домой! Сестры ему обзавидуются! Да и Селард, хоть и сделает вид, будто подобные глупости его не интересуют, выслушает с жадным вниманием. А потом еще и еще раз… Жаль только, он не сможет купить им здесь подарки. Как было бы здорово привезти сестрам отрез иноземной ткани или тонкого кружева, или пару резных заколок… Селарду он бы со всем тщанием выбрал новый писчий набор. Но увы. Когда Лиас собирался в столицу, то рассчитывал провести здесь две-три недели, от силы месяц. Но никак не… а ведь, действительно, наступил пятьдесят второй день его жизни в Адальгоне. Вся первая неделя у него ушла на то, чтобы записаться на прием к младшему секретарю в императорскую канцелярию. Да и то, если бы не помощь ке Морара, поднявшего какие-то свои старые связи при дворе, кто знает, сколько времени ему бы пришлось ждать, чтобы получить возможность подать прошение. Лиас как сейчас помнил тот день. Томительное ожидание в полной людей общественной приемной. Волнение и трепет, с которыми он, наконец, заходил в кабинет дежурного секретаря. Выражение усталого равнодушия на лице немолодого чиновника и то, как он, прочитав текст прошения, вскинул на Лиаса полный изумления и недоверия взгляд. — Это шутка? — излишне эмоционально воскликнул он. Да, именно такой реакции и опасался Селард. Он вообще не хотел отпускать брата в столицу. Лиас, помнится, закусил подрагивающую губу и молча помотал головой. Взгляд секретаря тут же сделался сочувствующим и немного виноватым, будто это он был причиной бед, обрушившихся на семью барона Лагрисского. — Я, конечно, приму ваше прошение. Но вы же понимаете…— смущенно улыбнулся он. Это выражение лица, эти интонации были Лиасу хорошо знакомы. Именно так на жалобы Селарда реагировали чиновники в Труе, маленьком городке неподалеку от их имения, в котором находился их местный суд. — Ке Анби, — вдруг произнес чиновник, когда прошение Лиаса уже было зарегистрировано, и он собирался выйти из кабинета, — честно говоря, я бы посоветовал вам как-то самим договориться с соседом. Император вас примет, но… Это «но» тяжелым камнем повисло у Лиаса над сердцем. Его приезд в столицу был последним шансом для их маленькой, но дружной семьи. Причем решение добиваться справедливости у императора далось им отнюдь не легко. Вот уже три года, как Селард пытался решить проблему иными путями, но ситуация становилась лишь хуже. А теперь еще и… Они рано осиротели. Лиасу было всего лишь два года, когда отец не вернулся с охоты, и пять, когда умерла мать. Горько вспомнить, но ке Мориберту, некогда блистательную дочь графа Сиверского, хоронили слуги. Никто из родственников еще целых три месяца не объявлялся в их замке. А ведь Селарду, старшему из них, тогда лишь исполнилось девять. К тому же в ту пору он совсем не вставал с кровати, и все взрослые заботы по управлению поместьем упали на семилетнюю Джаду. Хорошо хоть экономка и управляющий, подобранные еще отцом Лиаса, оказались людьми надежными, и с детьми ничего не случилось. А потом в замке вдруг появился незнакомый мужчина, представившийся кузеном их матери. Турейн лан Орфа, барон Лагрисский, был холост и, как позже узнал Лиас, в одном из приграничных сражений получил увечье, не позволяющее ему иметь собственных детей. Среди многочисленных родственников именно Селард оказался наследником его титула и… бесплодных земель с разрушенным родовым замком где-то на южной границе Зетаранской провинции. Дядя Турейн поселился в их замке, и уже вскоре стал полноценным и любимым членом семьи. Он с видимым удовольствием учил их всех четверых грамоте, а по вечерам рассказывал о столице и о дальних провинциях, в которых ему довелось побывать. По традиции их с Селардом, как наследника и второго сына, нужно было отправить получать образование в Военную или Сводную школу. Но из-за травмы, полученной в детстве, Селард не мог ходить, и дядя Турейн, несмотря на скромный доход от поместья, пригласил из столицы учителей, двух прошедших полноценное посвящение жрецов Олта. То были славные годы. Дядя Турейн сам занимался физической подготовкой Лиаса. Учил его, как и подобает дворянину ездить верхом, сражаться на мечах, стрелять из арбалета и аркебузы. Они с сестрами много гуляли по окрестным лесам и лугам, в солнечные летние деньки плавали в ближнем озере. Наверное, кто-то со стороны ужаснулся бы тому, какое воспитание получили Джада и Роля. Они наравне с братьями учили древние языки, читали философские и исторические трактаты, бегали по двору, постоянно куда-то залезали и падали… Но Лиас любил сестер именно за их ум и живость, за то, что они выросли не похожими на выхолощенных дочерей соседних баронов и ке. Беда пришла откуда не ждали. Возвращаясь из Труи, дядя Турейн попал под сильный ливень. Поначалу он даже не обратил внимания на охватившее его недомогание, но кашель становился все сильней и сильнее, его свалила лихорадка, и спустя буквально неделю его не стало. С тех пор прошло пять лет, но Лиас до сих пор чувствует боль утраты. Потерять дядю Турейна для него оказалось даже тяжелее, чем в раннем детстве — родителей. Тогда-то он был еще совсем несмышленышем, и мало что понимал. Впрочем, нежные объятия мамы, ее руки, вытирающие после наказания слезы, гладящие по волосам, ему все еще снятся. После таких снов он просыпается зареванным как ребенок, опустошенным, но при этом — счастливым. После смерти дяди Турейна Селард стал бароном и взял на себя управление замком. А Лиас и сестры по мере сил ему помогали. Они жили дружно, гораздо дружнее остальных знакомых ему семей. Конечно, иногда ссорились, куда уж без этого, но неизменно быстро мирились. Когда Джаде исполнилось пятнадцать и она вошла в брачный возраст, Селард нанял ей компаньонку, жрицу Олеи, чтобы та сопровождала ее на балы и приемы, устраиваемые соседями. К Джаде сватались, но Селард дал сестре обещание выдать ее замуж лишь за того, кого она выберет сама. А год спустя началась череда несчастий, которая в итоге и привела Лиаса в столицу. С востока их поместье граничило с родовыми землями самого герцога Долганского, всесильного элтемире, главы императорского Совета Десяти. Отец нынешнего герцога в свое время жил в родовом замке и даже водил дружбу с соседями, но после его смерти сын там практически не появлялся. Долгие годы над обширными герцогскими землями властвовал его управляющий, ке Герун. Лиас не раз задавался вопросом, чем они с братом могли не угодить ке управляющему. Но сколько ни вспоминал события тех дней, ответа так и не находил. Впрочем, он тогда многое мог не заметить. В свои пятнадцать Лиас переживал первую влюбленность. Мучительную, неправильную… закончившуюся самым сильным в его жизни унижением. Как бы то ни было, что бы ни послужило причиной его действий, а ке Герун развязал против Селарда настоящую войну на уничтожение. Той весной люди ке Геруна вдруг запрудили реку, с земель герцога текущую на поля Анби. Селард тогда ездил к нему едва ли не через день, все пытался договориться. Но ке Герун оставался глух как к голосу разума, так и к мольбам. Отчаявшись, Селард написал герцогу в столицу, прося его вмешаться в дела управляющего. Но ни на первое письмо, ни на последующие, ответа так и не пришло. Лиас вообще не был уверен, что герцог прочитал хоть одно из них. Река обмелела, и в последние три года на землях Селарда воцарился неурожай. Но поначалу у них еще оставался доход от шахты. Вскоре не стало и его. Окончательно уверившись в своей безнаказанности, ке Герун принялся нарушать закон все более нагло и грубо. Та самая шахта, основной источник дохода с поместья Анби, находилась километрах в десяти от границы с землями герцога. К ней вела единственная узкая дорога, и ке Герун в лучших традициях приграничных разбойников эту дорогу захватил. Поставил на въезде посты своих головорезов, а из самой шахты выгнал поколениями работавших там людей. Причем тех, кто уходить отказался и попытался оказать сопротивление, и вовсе убил. Это было абсолютно немыслимое происшествие для их мирного края. Судейские чиновники из Труи, которые лишь пожимали плечами в ответ на жалобы по запруженной реке, на это раз не остались безучастны. И даже вместе с Селардом и Лиасом выехали к самой шахте. Ке Герун их там уже ждал. Окруженный десятком вооруженных головорезов, он в полном доспехе сидел на огромном боевом жеребце. И хотя с ними прибыла стража из Труи, Лиас покрылся холодным потом. Он знал, что до того, как занять пост управляющего, ке Герун был военным, участвовал в настоящих боевых действиях на границе Тиклийской провинции, и ему ничего бы не стоило перебить их всех вместе со стражниками. Но вместо того, чтобы напасть, ке Герун вынул из-за пазухи какие-то бумаги и передал их судейским чиновникам. Согласно этим документам, шахта издревле принадлежала герцогам Долганским, и ке Герун не захватил чужое владение, а лишь вернул хозяину его собственность. И Лиас с Селардом, и судейские чиновники прекрасно понимали, что документы поддельные, но ни тогда, ни в последующие годы, сделать ничего не смогли. Селард оказался разорен. Люди с его земель уходили, бросая дома и целые деревни. Ему стало нечем платить слугам, и вскоре в замке кроме них четверых остались жить лишь две преданные служанки да конюх, согласившиеся работать за еду и крышу над головой. Селард впал в депрессию. Ему было стыдно смотреть в глаза сестрам. К Джаде перестали свататься: соседи, как и сам Лиас, могли лишь гадать о причине конфликта Селарда с ке Геруном и опасались, что вместе с женой приведут в дом неприятности. А Роля и вовсе лишилась дорогостоящих учителей. Впрочем, вскоре в их замке появился еще один неожиданный обитатель. Стояла зима, ветреная и дождливая. Почти все помещения в замке пришлось закрыть, а им с Селардом и сестрам — съехаться в две тесные спаленки. Но даже так дров едва хватало на поддержание тепла. Лиаса сильно продуло, он слег с лихорадкой и, признаться, уже готов был последовать за дядей Турейном, как произошло настоящее чудо. Темной безлунной ночью в их дверь вдруг постучали. Лиас помнил испуганные взгляды сестер: все они почему-то решили, что это ке Герун пришел вслед за их благополучием забрать и сами жизни. Но голос под дверью явно принадлежал старику, и они открыли. Так в их жизни появился ол-Ченир. Когда-то он был одним из знаменитейших врачей Адальгона и занимал отнюдь не последнее место в иерархии жрецов Олта. Что привело его той ночью одного, без лошади и без вещей в полупустой замок в провинциальной глуши? На этот вопрос ол-Ченир так и не дал ответа. Но Лиас полагал, что он у них от кого-то скрывается. Ол-Ченир быстро прогнал болезнь Лиаса, а затем взялся за недуг Селарда. Когда тому было пять лет, он получил травму позвоночника, и с тех пор мог перемещаться лишь с помощью специального кресла, привезенного из столицы дядей Турейном. Ол-Ченир принялся варить многочисленные микстуры и мази, разработал для Селарда целый комплекс мучительных упражнений. И хотя ходить тот так и не начал, ол-Ченир, хитро улыбаясь, сообщил, что теперь он может жениться и завести наследников. Лиас сам не заметил, как и откуда, но в их замке образовалось огромное количество всевозможных колб, котлов, каких-то алхимических приспособлений. Помимо лекарства для Селарда, ол-Ченир взялся готовить микстуры и мази на продажу. Селард смущенно отводил глаза, клялся, что как только дела их семьи поправятся, он обязательно вернет ол-Чениру все потраченное, но принимал от старика деньги на дрова и пропитание. Так они и жили целых полтора года. Селард раз в месяц писал герцогу в столицу, все так же не получая ответа, да подавал в суд многочисленные жалобы на ке Геруна. Но их дело, увы, так и не сдвинулось с мертвой точки. Чиновники из Труи не решались пойти на конфликт с ке Геруном, и все решения неизменно принимали в его пользу. Дошло до того, что ни Лиас, ни его сестры уже не чувствовали себя в безопасности на собственной земле. С присущей им наглостью головорезы ке Геруна разъезжали по их полям и лесам. А недавно… При этом воспоминании Лиас сбился с шага и судорожно сжал кулаки. Недавно Роля по поручению ол-Ченира собирала кору в роще за замком. Ее было прекрасно видно из окна, возле которого Лиас в тот момент играл на любимой филере. Лиас и отвернулся-то буквально на минуту, ну, может, на две. А когда вновь посмотрел на сестру, та была уже не одна. Возле нее на своем жеребце возвышался сам ке Герун. Лиас даже не заметил, как бросил на пол драгоценную филеру. Со всех ног он бросился бежать из замка на помощь сестре. Хотя по большому счету, что смог бы он, с четырнадцати лет не державший в руках меча, противопоставить бывшему военному? Когда он выскочил из замка, ке Герун уже спешился, вплотную подошел к Роле и — неслыханная наглость! — ухватил ее за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Как рассказала потом сама Роля сквозь слезы, он спросил, достигла ли она уже брачного возраста. И окинул всю ее неприличным пожирающим взглядом. Тут к ним подбежал Лиас и срывающимся голосом потребовал, чтобы мерзавец отпустил благородную ко. Тот почему-то послушался, но на прощание пообещал, что и это сокровище рода Анби однажды станет его. В принципе, выдать Ролю замуж за ке Геруна в их ситуации было бы даже неплохим решением. Но, во-первых, сама девушка его отчаянно боялась и была категорически против такого брака. А во-вторых… во-вторых, ке Герун так и не сделал предложения. И Селард опасался, что тот имел в виду вовсе не брак, а нечто гораздо худшее. Тогда-то Лиас и понял, что обязан действовать. Сидя дома, управу на ке Геруна им было не найти. А ждать, пока он похитит и обесчестит Ролю… Ну нет! И Лиас, собрав те немногие деньги, что у них еще оставались, отправился в столицу. В Адальгоне он первым делом обратился за помощью к старому другу отца, ке Морару, и подал в императорскую канцелярию прошение о высочайшей аудиенции. Он хотел бы еще и лично встретиться с герцогом, спросить, действительно ли ему все равно, что, прикрываясь его именем, творит в имении ке Герун. Но по словам ке Морара добиться аудиенции у элтемире было даже сложнее, чем у императора. И теперь Лиасу ничего больше не оставалось, как только ждать. Он ждал день, два, неделю, месяц… даже начал уже опасаться, не забыли ли про него, не потерялось ли среди прочих бумаг его прошение. Если бы мог, он бы снова пошел в императорскую канцелярию. Ну можно же было там хоть что-то узнать?! В какой-то момент его волнение передалось и поначалу призывавшему к терпению ке Морару. Он вновь поднял старые связи при дворе, чтобы узнать статус его прошения. Ответ был успокаивающим и печалящим одновременно: все в порядке, прошение зарегистрировано. Так бывает. Кого-то император принимает сразу, а кто-то вынужден ждать месяцами. Ждать месяцами… но Лиас просто не мог себе этого позволить! Каждый день он с волнением и страхом спрашивал у и-Нирель, нет ли ему писем из дома. Он опасался, что в любой момент может стать поздно. Что пока он гуляет по улицам опостылевшей столицы, ке Герун похищает их Ролю. Но поделать ничего не мог. И от этой беспомощности хотелось выть раненым зверем. К тому же, стыдно признаться, но у него почти полностью закончились взятые из дома деньги. Еще чуть-чуть, и он не сможет заплатить за аренду комнаты. Что делать тогда, Лиас так и не придумал. На императорскую службу ему было не попасть, да и не собирался он после высочайшей аудиенции оставаться в столице. А во всех более или менее приличных торговых конторах требовались рекомендации, он узнавал. А кроме как считать и вести торговые книги, Лиас ничего не умел. Да, он в совершенстве владел древними языками, но кому они могли бы понадобиться?.. — А во-от кому сладкие толли? Горячие сладкие толли! — ворвался в его мрачные мысли голос очередной разносчицы. Лиас остановился. Глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. Он и не заметил, погрузившись в неприятные воспоминания, как дошел до торговой площади, на которой раскинулась яркая, шумная ярмарка. Грубые полотнища шатров были выкрашены в самые разнообразные цвета: синий, зеленый, оранжевый, фиолетовый. Тут и там рядами возвышались деревянные колья, украшенные гирляндами, трепещущими на ветру связками лент и флажков. В горящих жаровнях радостно потрескивало пламя. Где-то играла музыка, со всех сторон слышался смех, возбужденно-радостные разговоры. А запах! Аромат свежей сдобы смешивался с запахом жареного на углях мяса, подогретого со специями вина, чего-то сладкого… Невольно на губах Лиаса заиграла улыбка. Не время и не место здесь для тревожных мыслей. Обдумать все свои проблемы он успеет и потом. А сейчас… сейчас нужно наслаждаться столичной ярмаркой и праздником Весны. Никогда прежде он не видел в одном месте столько ярких красок. В детстве они с дядей Турейном каждый год ездили на ярмарку в Трую, но там никто и помыслить не мог раскрашивать полотнища шатров. Это же какое расточительство! Но смотрелось настолько празднично и красиво, что невольно хотелось стать частью происходящего чуда. Попробовать все возможные угощения, купить вот тех резных деревянных фигурок, и эти бусы, и эти тонкие кожаные перчатки… ну или, за неимением денег, поговорить с торговцами, пощупать диковинные товары. Вместе со всей толпой попытаться протиснуться к центру площади, где давали представление актеры. Время летело незаметно. Лиас переходил от шатра к шатру, чувствуя себя впервые попавшим на ярмарку малым ребенком. Все здесь было для него внове. Оружие поражало разнообразием форм и красотой инкрустированных полудрагоценными камнями эфесов и ножен. Острейшие мечи и кинжалы буквально просились в руку, и Лиас с удовольствием понаблюдал, как примеряется к ним группа воинов. В другой палатке рядами висели отороченные мехом плащи и шапки, лежали самые разные шкурки: от обычных беличьих до диковинных длинноворсных серебристо-пушистых. Тут же на улице непонятные хвостатые зверушки, облаченные в смешные кафтаны, презабавно танцевали модные в столице танцы. Их рыжие мохнатые лапки четко отбивали ритм, большие уши смешно подрагивали от прыжков и оборотов. Черные бусинки-глазки то и дело горделиво поглядывали на зрителей, как бы вопрошая: «Ну как вам? А вы-то так сможете?» Целый ряд женских украшений и нарядов Лиас прошел без остановки. Отказывать самому себе было гораздо проще, чем сестрам. И здесь был слишком велик риск потратить на подарки последние монеты. В противоположном конце площади выступала танцовщица. Юная, тоненькая, как веточка бины, она поражала своей запредельной гибкостью. Лиас прежде даже не предполагал, что в человеческих силах так изогнуться. Да столь плавно, легко! Вдруг его внимание привлек отдаленный звук переливистых трелей. Кто-то играл на филере. Не слишком талантливо, но вполне умело, выводя длинные трудные пассажи. Лиас, который также с детства играл на оставшейся от матери филере, не мог не заинтересоваться. Это был редкий и достаточно сложный в обращении инструмент, лет десять назад крайне модный среди дворянок. Но услышать его на городской ярмарке Лиас ожидал менее всего. Он поспешил на звук. Тот привел на дальний край площади, к широкой дороге, связывающей между собой все Круги Адальгона. В плотном кольце зрителей стояли двое. Один держал в руках шестиструнную шассу, но не играл на ней, по-видимому дожидаясь своей очереди. Второй же, худой низкорослый парнишка лет шестнадцати, закрыв глаза, самозабвенно вдыхал музыку в тело филеры. Инструмент у него был совсем простенький, едва ли далеко ушедший от деревянной дудочки, но то видимое удовольствие, с которым он скользил по ней пальцами, вселило в сердце Лиаса настоящую зависть. Ох, как же он соскучился по собственной филере! По ее гладкому, чуть прохладному корпусу. По тому ощущению свободы, что он испытывал, выдувая из нее, трель за трелью, свои эмоции и переживания. Поначалу предполагалось, что мамина филера достанется Джаде и приглашенные дядей Турейном жрицы Олеи терпеливо пытались научить ее играть. Но Джада ненавидела занятия музыкой. Кропотливые тренировки, мозоли на пальцах. Лиас же, будто завороженный, слушал наставления ее учителей. Пока никто не видел, открывал дорогую шкатулку, в которой хранилась филера, нежно гладил ее инкрустированные перламутром бока. А потом стал пытаться играть на ней. У него не получалось, но он не сдавался. Раз за разом брал в руки пленительный инструмент. Годы спустя дядя Турейн признался, что был с самого начала в курсе его вылазок. Но не вмешивался, надеясь, что у мальчишки пройдет эта блажь. Убедившись же в том, что Лиас серьезен в своем увлечении, попросил жрицу Олеи позаниматься и с ним. Без ложной скромности, Лиас научился играть хорошо. Куда лучше этого уличного музыканта. Впрочем, и их инструменты были несравнимы… Столь же непохожи, как крестьянская лошадь и великолепный боевой жеребец. Тут паренек доиграл, и стоящие вокруг зрители принялись кидать мелкие монеты в лежащий перед музыкантами открытый футляр. Лиас пригляделся и не поверил собственным глазам. Зрители кидали медяшки, кто-то одну, кто-то две, но ими было усыпано уже все дно футляра. Даже по самым скромным подсчетам на такие деньги сам Лиас смог бы прожить в столице еще неделю! Оплатить комнату, купить еды… Была бы с ним его филера! Он бы не побрезговал столь недостойного дворянина занятия, с удовольствием бы играл на улице для прохожих. Тут парнишка вновь поднес к губам филеру, и Лиас узнал мелодию, которую больше всего любил в детстве. Бравурные, веселые ноты сменялись в ней задумчиво-грустными переливами, а затем вновь становились радостными, победными. Эта мелодия казалась Лиасу символом того, что вслед за любыми бедами придет счастье, что горе никогда не бывает безбрежным. Символом надежды… Когда-то именно на ней Лиас отрабатывал движения пальцев до автоматизма, и сейчас сам не заметил, как поднял руку, стал вторить движениям музыканта, словно бы проигрывая мелодию вместе с ним. Если бы он только догадался взять с собой из дома филеру! Насколько же легче было бы переносить томительное ожидание! Верная подруга помогала бы отвлечься, превращала бы его тоску и страх в ничто, в улетающие вместе с ветром звуки. Вдруг Лиас почувствовал на себе чей-то пристальный тяжелый взгляд. Это умение — буквально кожей чувствовать чужое недружелюбное внимание — появилось у него в тот год, когда головорезы ке Геруна начали бесцеремонно разъезжать по их землям. Встреча с ними не сулила ничего хорошего, и Лиас довольно быстро научился их вовремя замечать и по возможности прятаться. Но здесь он в сотнях километров от дома! В безопасности! Разве что… Неужели музыканты заметили движения его рук и приняли за конкурента? Лиас поспешно вскинул на них взгляд. Но нет. Парнишка все так же самозабвенно играл на филере, не глядя по сторонам. А второй… второй, похоже, все-таки что-то приметил и теперь, действительно, смотрел прямо на Лиаса. Но в его взгляде читался лишь интерес и легкое любопытство, совсем не то темное внимание, что ощущал Лиас. Он осторожно повернулся и окинул взглядом толпу. Музыкантов окружало совсем не так много зрителей, как Лиасу показалось поначалу: человек пятнадцать, от силы двадцать. Да кое-кто из прохожих периодически останавливался, слушал минуту-две и шел дальше, торопясь на ярмарку с ее иноземными чудесами. С этой стороны никто не обращал на Лиаса ни малейшего внимания. Тогда он обернулся к дороге и… внезапная дрожь пробежала по всему его телу. Прямо посреди дороги, перегораживая движение, остановилась группа всадников. И если в первые секунды Лиас подумал, что они совсем как ке Герун и его головорезы, даже на мгновение принял за них, то приглядевшись понял, что не прав. Слава мудрому Олту, столь пугающих людей в их провинции не встречалось! Пугающих? Да, при виде них подсознание Лиаса буквально завопило об опасности, а он привык доверять своей интуиции. Вот только он был не дома, а здесь, в столице, его никто не знал, и ему ничего не угрожало. А потому вместо того, чтобы бежать, как велели инстинкты, он остался стоять и с любопытством разглядывать всадников. Пытаясь понять, что с ними не так, откуда взялся сковывающий тело страх. Их было около десяти. Одеты все они были похоже: в простые темные плащи, из-под которых виднелись легкие доспехи. За время в столице Лиас привык, что состоящие на службе у дворян или крупных торговцев воины одеты куда как богаче. Но что-то неуловимое разумом подсказывало: это отнюдь не простые солдаты. Жеребцы под ними уж точно не рядовые. Могучие холеные звери были прекраснее всех, что когда-либо видел Лиас. И то, как спокойно они стояли, послушные воле наездников, впечатляло. Лиас вдруг понял, что именно выделяло этих всадников среди десятков и сотен воинов, виденных им в столице. Простота. Ни их одежда, ни сбруя лошадей совсем ничем не была украшена. А ведь все военные, которых он встречал во Втором Круге, что безродные, что дворяне, да даже ке Морар, старались как-то расцветить форму. В ход шли подбитые мехом или яркими тканями плащи, цветные береты, вышитые любимыми женщинами перевязи… Здесь же не было ничего. Ни единой детали не нарушало строгой функциональности. При этом горделивые осанки, то, как естественно сидели всадники на жеребцах, будто являясь их продолжением, говорило о многом. Видимо, эта их непохожесть на других воинов как раз и пугала. А также выглядывающие из-под плащей ножны, широкие плечи, суровые лица… Вот только все они скользили по площади и ярмарочной толпе равнодушными взглядами, ничуть не выделяя ни Лиаса, ни музыкантов. Так кто же тогда… ох! Как он ухитрился с первого взгляда не заметить их командира?! Тот остановился в нескольких метрах от своих воинов, и поначалу попросту не попал в поле зрения Лиаса. Зато теперь… Лиас встретился взглядами с обладателем темно-карих, почти черных глаз. Это был мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Худое бледное лицо обрамляли густые черные волосы до плеч и аккуратная небольшая бородка. Высокие скулы и массивный нос придавали всему его облику что-то хищное, птичье… или дело было во взгляде? Этот взгляд откровенно пугал. Леденящим холодом пробирался под кожу, заставлял сбиться дыхание. Было в нем что-то неопределимое, но откровенно недоброе. И кажется… удивление? Странно. Лиас мог бы поклясться, что прежде они не встречались. Уж человека со столь тяжелой, давящей аурой, он бы запомнил. — Не смотри! — вдруг услышал он возле себя свистящий шепот, и кто-то с силой дернул его за руку. Лиас вздрогнул и поспешно опустил глаза. В самом деле, не хватало ему еще только, чтобы командир странных воинов принял его взгляд за вызов. На поединке против такого Лиас не продержался бы и доли минуты. Но все-таки, чему тот был удивлен? Принял его за кого-то знакомого?.. Лиас глубоко вздохнул и заставил себя повернуться к играющему на филере парнишке. Но теперь музыка словно бы проходила сквозь него, не затрагивая. Он ее слышал и не слышал одновременно. Не видеть командира всадников у себя за спиной, но знать, чувствовать, что он все еще там, было почему-то даже страшнее, чем смотреть ему в глаза. Инстинкты продолжали кричать об опасности, заставляя дышать неровно, через раз. Так прошла бесконечно-длинная минута, затем еще одна. А потом вдруг ощущение враждебного взгляда пропало. Лиас не удержался, обернулся и действительно увидел, как скрывается за домами кавалькада. Двигались они в сторону центра, и Лиас мысленно поморщился: ему этим вечером еще предстояло идти во Второй Круг к ке Морару. — Ты, я посмотрю, на улице совсем новичок? — раздался возле него тихий голос. Лиас поднял взгляд и только тут увидел, кто своим вмешательством заставил его разорвать зрительную связь с командиром таинственных всадников. Это был второй музыкант, тот, что раньше стоял возле играющего парнишки и держал в руках шассу. Лиас и не заметил, как тот приблизился. Зрителей, кстати, вокруг стало меньше. Когда группа всадников остановилась возле музыкантов, почти все заспешили на ярмарку. — Запомни: если хочешь долго продержаться на улице, никогда не смотри таким людям в глаза. Это основа основ выживания. — Спасибо, — искренне поблагодарил Лиас. Действительно, мало ли как воспринял бы его взгляд воин… — Но что значит «таким людям»? Вы знаете, кто это? — Не знаю и знать не хочу. Да и тебе не советую. Тут ведь как: меньше знаешь — дольше живешь. Но и расслабляться нельзя. Вернее всего доверять своей интуиции. Если она говорит «беги», не стесняйся и делай ноги. А то знаешь сколько я на своем веку повидал таких, как ты, непуганых идиотов. Лиас был категорически не согласен с тем, что он — «непуганый идиот», но не стал спорить. Ведь он, действительно, только что совершил ошибку. Не нужно было так откровенно смотреть на командира воинов. Но что тот мог ему сделать? Вызвать на поединок? Вот только… Откуда ему знать, что Лиас — благородный ке? А значит, опасность была иной, но ничуть не менее серьезной. — И что с ними стало? — По-разному. Одни поумнели, другие просто исчезли с улиц. Чьи-то тела потом выловили в Бурлящей, чьи-то не найдены до сих пор, — музыкант наклонился к Лиасу и тревожным шепотом добавил: — Сам знаешь, какие слухи ходят вокруг жрецов Олта. Вокруг жрецов Олта?! Лиас не знал. Среди жрецов трех богов именно жрецы Олта казались ему самыми безопасными. Ведь Олт был олицетворением знаний и мудрости. Его жрецы занимались наукой и образованием, покровительствовали библиотекам. В конце концов, ол-Ченир был жрецом Олта, как и некогда приглашенные в их замок дядей Турейном учителя… — Нет, я не знаю. А какие? — Недавно в столице, да? — сделал внезапный вывод музыкант. — Второй месяц. А что? — Оно и заметно. Ладно уж, я сегодня добрый. Давай познакомимся. А то ни за что, ни про что пропадешь. Меня зовут Гришлем. А он у нас Юркий, — Гришлем кивнул в сторону парнишки, почему-то представляя его не именем, а странным прозвищем. — Я так понял, на филере играешь? — Я Лиас. И да, играю. Только… мой инструмент сейчас не со мной. — Таки нарвался уже на каких-то уродов? — опять сделал странный вывод Гришлем. — Сломали филеру? Ну да ничего. Инструмент мы тебе подберем, — он посмотрел на оставшихся четверых зрителей и вдруг хлопнул в ладони. — Вот что… все равно эти нам тут всех зрителей распугали, нужно сменить место. Да и Юркому передохнуть. Пойдем-ка, выпьем за знакомство. — Я бы с радостью, но… — Лиас почувствовал, как краснеет. — Что, денег нет? — проявил внезапную проницательность Гришлем. — А по тебе и не скажешь, костюмчик хорош. Ну да ничего, в дни ярмарки эта беда поправима. Идем, сегодня я тебя угощаю. А потом кое с кем познакомлю. Если ты и правда умеешь играть… ну да посмотрим. Гришлем сделал Юркому жест рукой, дескать, закругляйся, и тот завершил выступление красивым, но несколько неуместным в этом произведении пассажем. Последние оставшиеся зрители захлопали в ладоши, бросили в футляр еще несколько монеток. Гришлем подошел к Юркому, они раскланялись, собрали деньги и с подкупившей Лиаса осторожностью убрали в футляры инструменты. — Знакомьтесь, — когда сборы были закончены, музыканты подошли к Лиасу, — Юркий, это Лиас. Он тоже играет на филере. «Тоже играет на филере»! Достойное представление для наследника барона и внука двух графов! Лиас мысленно посмеялся над нелепым положением, в котором оказался, но ничего не сказал. Тем более если Гришлем, действительно, поможет ему подзаработать… — И где же твоя филера? — ревниво спросил Юркий. В отличие от своего товарища, он не проявил по отношению к Лиасу ни малейшего дружелюбия. — Сломали, — ответил за него Гришлем, а Лиас вновь не стал его поправлять. Ни один музыкант, за которого его принимают, не оставил бы инструмент дома. — Ладно, идемте. Самое время подкрепиться. — Так он с нами? — Юркий скривился. — Ладно. Но тогда я выбираю, где есть. И сегодня ты не отвертишься от валнерасских вкусняшек. — Опя-ять?! — простонал Гришлем. — Сегодня же ярмарка! Нужно есть что-то новое. Попробовать острую кухню пустынников или морские деликатесы островитян. Да хоть знаменитые эклопсы Зоонийцев! — Нет. Ты обещал, — Юркий надулся, как капризный ребенок, заставляя Лиаса отвести взгляд. Ему стало неловко: разговор между музыкантами отчего-то показался слишком интимным, не предназначенным для чужих ушей. Они явно были не просто напарниками. Может быть, братьями? Или… говорят же, что в столице куда проще относятся к отношениям между мужчинами. Так может быть, они — пара, и не скрывают этого?! — Ну хорошо. Лиас, надеюсь, ты не против валнерасской кухни? Выпить, правда, придется потом. Они не признают алкоголя. — Нет, я… — Лиасу все еще было неловко. Он чувствовал себя третьим лишним и, если бы не перспектива заработать, сейчас уже попрощался бы с музыкантами. — Честно говоря, я никогда не пробовал ничего из валнерасской кухни. — Да ладно?! — не поверил Юркий. — Как ты ухитрился? С тех пор, как арони Витрисса стала женой императора, валнерасцы повсюду открыли свои харчевни. А это произошло, ты уж меня извини, но задолго до нашего с тобой рождения. Лиас в ответ лишь пожал плечами. Да и что он мог бы сказать?! Что в Труе практически не было едален с иноземной кухней? А здесь, в столице, он экономил каждый медяк? — Ну вот и отлично. Значит, сейчас попробуешь, — подытожил Гришлем. — Идемте. Нам сегодня еще играть. Юркий взял Гришлема за руку, подтверждая предположение Лиаса об их отношениях, и они втроем направились в гущу ярмарки. Музыканты отлично здесь ориентировались. Они шли вперед уверенным шагом, то и дело поворачивая и переходя из ряда в ряд. Лиас едва за ними успевал, всерьез опасаясь потерять новых знакомых в праздничной толпе. Но вот они пришли. Целый ряд шатров был посвящен товарам из Валнерассы. Здесь торговали яркими тканями, поделками из растущих только на востоке пород дерева, причудливо изогнутыми клинками… Гришлем уверенно прошел мимо всех ярких шатров и остановился возле самого скромного из них, небольшого по размеру, сшитого из неокрашенного полотна. Но то, какой из этого шатра доносился запах, делало его прекраснейшим местом на свете. — Привет, дорогуша! — фамильярно поздоровался Гришлем с хозяйкой, весьма внушительных объемов женщиной лет тридцати. Та расплылась в ответной улыбке, обняла Гришлема и от души расцеловала Юркого. — Накроешь нам на троих? Представляешь, Лиас у нас новичок. Никогда не пробовал валнерасской кухни. Хозяйка проводила их к небольшому переносному столику. Почти тут же на нем появились ароматно пахнущая похлебка да незнакомая Лиасу рыба в каком-то желтовато-оранжевом соусе. Пахло от еды умопомрачительно. Несколько минут за их столиком стояла тишина. Пока Гришлем вяло ковырялся в своей миске, Лиас и Юркий с видимым удовольствием ели похлебку. Она была на наваристом бараньем бульоне, с картошкой, чечевицей и какими-то непривычными острыми специями. Но несмотря на кажущуюся простоту, Лиас готов был поклясться, что в жизни не пробовал ничего вкуснее! — Спасибо, — доев похлебку от души поблагодарил он Гришлема. Наступило время поговорить. — Слушай, там, на площади, ты начал что-то говорить о жрецах Олта. Что с ними не так? Я правда не знаю. Юркий в голос фыркнул, от чего по столу разлетелись мелкие кусочки непрожеванной им еды. — Из какой ты выполз деревни?! Это ж все знают! — Все, но не я, — спокойной ответил Лиас и вопросительно посмотрел на Гришлема. — Да как тебе сказать… может, оно только слухи. Ты ведь знаешь, что жрецам Олта запрещено жениться. — Конечно. Как и жрицам Олеи — выходить замуж. Ну и что? — И к жрицам Аруш им нельзя… Лиас кивнул. Это тоже все знали. Младшие жрицы Аруш, богини любви и страсти, принимали в своих храмах жаждущих женской ласки мужчин. Но жрецы Олта должны были оставаться чисты, не подвержены плотской страсти, чтобы своим поведением не оскорблять вечную невесту Олта — нежную и невинную Олею. — Да что ходишь кругами, — вновь фыркнул Юркий. — Говори уж как есть. — И скажу. Все знают, что жрецы Олта открыто живут однополыми парами. В их среде даже есть союзы, напоминающие полноценный брак: с общим имуществом, наследованием, все такое. Но слухи ходят о подпольных заведениях, в которых мальчиков для утех держат… не совсем добровольно. Говорят, многие из тех, кто пропадает на улице, в итоге оказывается там. — О! Ого! — Лиас был потрясен. Причем не столько тем, что в столице посреди бела дня могло быть небезопасно, сколько информацией о разрешенных среди жрецов Олта однополых союзах. В их провинции мужеложство считалось чем-то грязным, неправильным, недостойным. Здесь же… Насколько Лиасу было бы проще жить, если б он знал, что где-то на свете однополые связи не порицаются, а считаются чуть ли не нормой. Ведь он сам… Лет в четырнадцать Лиас вдруг понял, что засматривается вовсе не на дочек соседей, а на молодых и крепких парней. А в свои пятнадцать и вовсе влюбился в вернувшегося из Военной школы сына соседа-барона. Даже имел неосторожность ему признаться… но об этом вспоминать не хотелось. — Вот именно, — не совсем верно понял его Гришлем. — Так что будь осторожнее. Ты достаточно смазлив, чтобы привлечь ненужное внимание. От этих его слов Лиасу сделалось неловко. Тем более что он прекрасно заметил, как недобро прищурился после них Юркий. Нет-нет, влезать в чужие отношения Лиасу совершенно не хотелось. К тому же он вовсе не находил Гришлема привлекательным. Тот был… слишком обыкновенным. — Ну да ладно. Давайте уже, доедайте. Нам еще нужно представить Лиаса у-Игосу. Если вдруг ты не знаешь и этого, он — глава столичной гильдии уличных музыкантов. Если ему понравится, как ты играешь, будет тебе инструмент, будут и деньги. О! Ого! — повторил Лиас мысленно. Он и не думал о возможности вступить в гильдию музыкантов. Да ему и по статусу не полагалось… Если кто-нибудь узнает, что он, дворянин, спутался с уличными музыкантами, весь их род будет опозорен. Никто не возьмет замуж его сестер… Впрочем, если сейчас он не добудет денег на еще один месяц жизни в столице, если после долгих дней и недель ожидания, так и не попадет на аудиенцию к императору, их доброе имя станет лишь воспоминанием. Ке Герун сам не остановится. А здесь, в столице, никто, кроме ке Морара его не знает. И ему вовсе не обязательно представляться полным родовым именем. — Спасибо! — решил согласиться он. — Если у меня все получится… Поверьте, я в долгу не останусь! — Верю, — Гришлем похлопал его по плечу и вдруг напрягся, глядя куда-то Лиасу за спину. В шумном шатре мгновенно установилась глухая, звенящая тишина, от которой по спине побежали мурашки. Глядя на то, как Гришем медленно, стараясь не делать резких движений, оседает назад на скамью, Лиас понял: происходит что-то плохое, что-то очень, очень плохое. Лиас медленно обернулся, сам себя ругая за неуместное любопытство, и практически уткнулся носом в ярко-алую ткань. Это… это… Такие ярко-алые плащи носили жрецы Арда. Да и то не все, а только каратели. Именно они охотились за наиболее опасными государственными преступниками, отслеживали изменников и шпионов. И если о жрецах Олта Лиас до этого дня не слышал ничего дурного, то слухи о служителях Старшего бога доносились даже до их замка. Жрецы Арда в империи обладали неограниченной властью. Они были подконтрольны лишь своему Верховному, ну а тот входил в Совет Десяти и напрямую отчитывался перед императором. Каратели могли арестовать любого, как безродного, так и дворянина, и люди в их застенках пропадали без суда. Лишь дворянам отдавали потом тела родственников для захоронения в фамильных гробницах. Страшно изуродованные тела… И если обычных жрецов Арда можно было во множестве встретить во Втором Круге, карателя Лиас видел впервые. Вернее, даже не карателя, а краешек алого плаща… но поднять взгляд и посмотреть в лицо жрецу, смелости не хватало. Здесь как никогда кстати был недавний совет Гришлема: «Не смотри». Лиас глубоко вздохнул, проклиная собственное любопытство, и уж было собрался отвернуться от страшного жреца, как почувствовал тяжесть чужой руки на плече. Медленно, буквально обмирая от сковывающего все тело ужаса, Лиас поднял голову и посмотрел в пугающе-равнодушные серые глаза. — Вы, — произнес каратель, — проследуйте с нами.