С умным — терять

Окончательно они съехались только под самый новый год. Мотя привалил вечером, снег лежал у него на плечах, запутавшийся в шерсти старого кургузого пальто. Когда совсем захолодало, одежку ему сунул Дивей насильно, хоть тому и фасончик дедовский явно не пришелся, и отнекивался он всячески, мол, жарко без того. Было ему жарко, ага, неокрепшему институтскому парнишке. И носом он швыркал так, понарошку. Дивей сам был бы франтом еще тем, наверное, живи он в городе и имей стабильную зарплату. Но так денег, которые ему отстегивали в управе, и тех, что он срубал с ленивых родственников покойных, еле хватало на пожрать в магазе и мамке на безбедную старость. Не до шмотья и приблуд всяких было как-то в декабре, когда снегу навалило с метр, и внезапно повадились умирать старики в Рябово. Мотя вошел шумно, ожесточенно простучал кроссовочками о коврик, выдохнул густым паром: — Дверь закроешь? Я тут не с пустыми руками. Дивей отер огуречный рассол с ладоней о штанины, протиснулся из-за колченогого столика, прихлопнул дверь на задвижку, поправив съехавший валик утеплителя. Раньше никогда о том, что дует, он не беспокоился. Ну и дует, и что? Но Мотя был мерзлявым до черта, и привычки свои приходилось менять. —Ну, че ли здравствуй, — Дивей сложил руки за спиной замком. Они давно не виделись, больше недели, и Мотя, гладковыбритый и красный с мороза, улыбающийся широко и зубасто, будил что-то затаенное, что хотелось позабыть об огурцах и всяких там традициях, а затискать его до хруста ребер здесь, еще у порога, а там и на диване, о который, раскрытый на пол сторожки, он порой с непривычки спотыкался с утреца. — Че ты? — Дивей ткнул локтем, ободрительно похлопал по спине. — Выкладывай, че принес под подолом. И заржал конски от души, как никогда. Мотя шутку не оценил. Поджал губы вредно, по-пидорски, отстегнул пальто у горла. Под полой он прижимал к груди банку литра в два с чайным грибом. — Сам знаешь, им на холоде — кердык, — пояснил он. — В пальтишке твоем вон не сдох. — Че это? — тупо спросил Дивей. — Чайный гриб. — Да вижу. — Спрашиваешь тогда зачем? Дивей молча проследил, как банка стукнула стеклянно и глухо о стол. — Нахер он тебе? — спросил наконец неловко. В голове не вязалось, что Мотя, современный Мотя с плоским в лопату размером смартфоном и в этих белоснежных кроссовочках внезапно заявится невозмутимо с чайным грибом подмышкой, типа «бери, бухай» и поглядит еще вот так серьезно, чуть обиженно, мол, чего тебе понимать в традициях, лох ты кладбищенский. Мотя отодвинул старенький стул под венский, плюхнулся в него с размаху, и ножки жалко проскрежетали по полу. — Ну вот, Дива, посуди сам, — он потянулся тягуче и красиво, как наглый кошак, — ты чтишь традиции? — выжидательно посмотрел исподлобья, Дивей по-простому кивнул, — вот и я. У бабки он, знаешь, сколько жил? Да даже я не знаю. Это традиции, Дива, считаться с ними надо. Дивей пожал плечами. Плюхнулся на свое место, придвинул к себе дощечку застучал ножом в такт. — Просто не ожидал от тебя, — буркнул он себе под нос. — Вообще тебя не ожидал уже до нового года. Последнего рябовского деда он как раз закапывал сегодня в мерзлую землю вместе с Васьком Березиным. Молчаливого Алексея было не видать еще с католического рождества, которое так любил отмечать Прокопьич. Мол, бабы за своими праздничным хлопотами, а нам мужикам как раз работенка, говорил он, звонко распечатывая добротно закатанную банку самогону. А Мотя похорон не выдерживал. Чувствовалась в нем какая-то боязливая антипатия ко всей этой кладбищенской теме. То, что он не сразу включится в дело, Дивей не сомневался, но чтоб вот так… Он помнил отчетливо, как болезненно скривился Мотя, когда в холодную пристройку Березины занесли только закоченевшую бабку Смирновых, как поджался всем своим длинным телом, протискиваясь бочком к двери, а потом исчез, точно ветром сдуло. Только белая майка осталась лежать у ножки еле втиснутой в закуток для сна раскладного дивана, как сдернутое с флагштока мирное знамя. Дивей подумал вернуть ее сразу, как нашел, но, сентиментально зарывшись носом в ткань, учуял мотькин запах в чистом порошковом шлейфе и так и не смог отдать по своей воле. Мотя сам вернулся раньше, чтобы потом сбежать от рябовского покойника. Дивей сам бы сбежал — возиться с подготовкой тела он не любил, особенно такого, набрякшего раздавшегося вширь и откровенно подванивающего, но за это платили, а со всей кабалой совместного проживания деньги полетели черт знает куда словно сами собой. — Теперь все, Игорек, — провозгласил Мотя. Носком подцепил задник кроссовка, вытащил пятку, пнул обувку в угол к галошам. — Баста. Снял правый так же и отправил вслед за левым. Кроссовок стукнулся о плинтус и перевернулся вверх мокрой подошвой. Сразу по деревянному полу зачертил чернильными блестящими штрихами таящий снег. — Че все? — Дивей выковырял из кастрюли вареную морковь, чиркнул ножом вдоль. Поглядел опять на Мотю. Тот вытянул ноги, зацепив под столом дивееву табуретку, положил ступню на перекладину меж ножками. Второй мягко пошарил поверх тапка. — Все, — много значительно повторил он, подернув вверх узкий разбитый пополам вертикальной полоской подбородок, — твой я. Не отвертишься. — То есть как это? — Дивей не совсем понимал, когда Мотя говорил вот так: патетично и в лоб. — Тут я теперь буду, Дива, — ответил тот медленно, словно мелкому. Дивей почувствовал сквозь шерстяные носки, как он огладил неловкими ножными пальцами его лодыжку под задравшейся штаниной растянутых треников, мягко скользнул чуть выше до кромки носка, пощекотал. Усмехнувшись самым краешком губ, устроил ступню поверх дивеевой тепло и надежно. Дивей ожесточенно накромсал ножом морковь, еле поспевая убирать пальцы из-под свеженаточенного лезвия. Координация летела к черту, а Мотя явно нарывался на что-то, блестел глазами из-под век, чуть ерзал нетерпеливо на месте. — Че те надо? — не выдержал Дивей. — Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо, — шутливо напомнил Мотя слова какой-то народной бабской песни, — но не дам, но не дам, хоть ты ни проси. И прыснул со смеху. Клыки остро блеснули под лампой, выдаваясь из ровного ряда прямых красивых зубов, и спрятались под большой розовой губой. — Не смешно, — Дивей не обиделся, просто ему было не до ровных мотькиных зубов и странных ласк под столом. — На-ка, лучше делом займись, салат помешай, — он подпихнул тазик с ложкой и вернулся к недорезанным ломтикам моркови, разложил их ровным штабелем, как дрова, подровнял ножом. Мотя вытащил ложку из тазика, сунул ее обратно в самую салатную гущу, крутанул на пробу пару раз. — «Оливье»? — спросил он светски, чуть придавив носком под столом дивееву ступню. Эту игру контрастов Дивей совсем не понимал. Особенно когда самым кончиком мыска Мотя вновь потянулся вверх, пробрался почти под колено, потерся грешновато подъемом стопы о дивееву икру. — Майонез будешь добавлять? — он улыбался чуть свысока, и Дивею было неловко ощущать себя таким чурбаном рядом с хитрющим Мотей. — Майонез? — переспросил он неожиданно хриплым, как у курильщика, голосом. — Да, майонез, Игорек, — согласился Мотя. — У тебя есть майонез? Дивей сжал зубы, зажмурился. Отодвинул ногу от греха подальше. — Че ты делаешь? — спросил он, строго сжав пальцами за переносицу. Мотя усмехнулся во все свои тридцать с фигом. — Сижу. Дивей простучал по доске ножом, дорезая злосчастную морковь мелким кубиком. Получилось слишком крупно, и он на всякий порубил кучку неровных ломтей поперек. — Извращенец ты, — проговорил в такт звонким ударам ножа. Мотя только оскалился. Дивей, шкрябнув по доске, пересыпал морковь в таз. Толкнул острием ложку: мешай, мол, поэнергичнее. Выбравшись из-за стола, он составил под рукомойником грязную посуду. Прикинул и решил помыть ее после, может, утром или когда-нибудь неопределенно потом. На полке в стареньком с перегоревшими лампочками «Саратове» нашарил майонез в банке, ему было более месяца, но магазинный мог храниться и с полгода, если в холодильнике у стенки. Дивей хлопнул дверцей, глухо звякнули друг о друга две бутылки. — Я шампанского купил, — вслух вспомнил он, — такого нормального. Как у вас пьют в городе. Мотя хмыкнул. — А у нас в городе шампанского не пьют. Больше водку. Дивей шлепнул майонез поверх нарезанной моркови. Пять ложек — дальше пришлось бы со стенок соскребать заскорузлую массу, а это было совсем по-жлобски. Поглядел сверху вниз на Мотю, в тенях от бровей попытался разобрать, что тот там думает свое, сложное. — Вот че я думаю, — сказал он честно, словно за язык кто тянул. — Че твой город, че деревня — все одно. Мотя кивнул, добавил задумчиво: — Сплошное болото, — и принялся усердно мешать салат ложкой. Видно, выдал из себя что-то личное, чего не хотел болтать на каждом шагу. Дивей не стал циклиться: Шумовку он любил, да и Мотя ему становился дороже с каждым совместно прожитым мигом. Обижаться на него даже за непатриотичность и «болото» было неохота. — Чайный гриб-то этот бабкин? — заговорил он об отвлеченном. — Ну бабкин, — согласился Мотя немного сварливо, но удобно откинулся на жалко скрипнувшую спинку стула. — У тебя Тузик свой есть, мой будет гриб. Сам я чаечки гонять — не фанат… Дивей рассеянно кивнул. Чай он не мог любить, да и не любить, в общем, тоже. Он просто был в жизни, как привычка, как тот же снег зимой. Его и сдобрить можно было разве что лимоном с сахаром, ложками тремя, как привык Дивей, или медом или вареньем. — А согреваться зимой, как с улицы придешь, как? — удивился он вслух. Мотя фыркнул. — Жить можно не у полярного круга. — Да я и не у полярного круга, — возразил Дивей серьезно. — Шучу, — ответил Мотя серьезно. Дивей не был стрелочником, как какие-нибудь девчонки со школы, а поэтому закинул примитивно, как мог: — Зовут его как, этого, гриба твоего? — А ты как хочешь? Он не особо и думал, брякнул, что на ум пришло первое: — Будет Игорич. Мотя хехекнул. Так у них в Шумовке не смеялись, и Дивей считал, что никто больше так не умеет во всем мире. — Шампанского? — В одиннадцать пить шампанское? — Мотя присвистнул. — Лихо. — А че? — спросил Дивей непонятливо. Че было тянуть, если бутылок — две, да к ним до кучи припасен особый мандариновый самогон по рецепту братьев Березиных. — Твоя правда, — покладисто согласился Мотя — благо, даже уламывать не пришлось. — Где у тебя бокалы? Бокалов в сторожке не было. Нашлись только три маленькие стопки и один граненый стакан. Из него Мотя обычно хлебал свою воду вместо чая утром после их совместных ночевок. Дивей взял его и кружку с отколотым ободком, вытащил из холодильника бутылку. Мотя бочком протиснулся из-за стола, оперся бедром о столешницу, свернул руки на груди, спрятав ладони в подмышках. Худосочные локти волнующе проступили под растянутыми рукавами голубоватой кофты, которая на Моте выглядела настоящим солидным лонгсливом. Охуенно, коротко говоря. У Дивея аж дыхание чуть сперло от этих локтей и торчащей из треугольного выреза длинной бледно-золотистой шеи. Дивей отер о портки вспотевшую ладонь. — Я открою? Мотька повел бровью немного лукаво, и Дивей решительно зашуршал фольгой. — Щас, — он помусолил пробку непослушными пальцами, чувствуя макушкой насмешливый взгляд. Это смущало, охуеть, на сколько смущало. Сжав зубы, Дивей придавил большим пальцем пробку. Та поддалась с глухим хлопком. — Молодец, — вполголоса одобрил Мотя. Он явно стебался с серьезным еблом, наслаждаясь собственной безнаказанностью, пока Дивей закипал изнутри. Бутылку «Моет» в ивановкинский магазинчик спецзаказом завезли машиной, за нее пришлось отвалить больше половины ноябрьский получки. За доставку хоть платить не пришлось: челнок Махмуд должен был ему за похороны собственной мамки, которые Дивей обставлял по красоте прошлой зимой. Гемор это был нефиговый: тащиться с невыспавшимся Васьком в далекие зады Ивановки, чтобы потом без бензина застрять в снегопад на Загородной с телом и звереющим без опохмела Березиным. Шампанское прошипело по дну кружки, запузырилось в гранях. Дивей подхватил стакан, пихнул Мотьке. Тот взял его двумя пальцами, как будто немного брезгливо, слегка покрутил. — За Новый год? — Дивей приподнял кружку за полуотбитую ручку, как бокал. Мотя, улыбнулся содержимому стакана. — В одиннадцать вечера? — он глядел чуть свысока, задрав подбородок к теплому лампочному свету, и глаза у него блестели с вызовом. — Ну… — Дивей запнулся. Мотька хехекнул. — Баранки гну, — передразнил он и прозвенел по ободу стакана ногтем тихо и чисто. — Давай на брудершафт? — Давай, — легко согласился Дивей и просунул руку в подставленный локоть. Мотька чуть подался вперед, и у Дивея внезапно прямо перед лицом оказались его чуть дрожащие белесыми ресницами веки и эти большие по-пионерски поджатые губы, и ухо лопухом с золотящимся пушком на красивой крупной мочке. Мотька поднял стакан к губам, хлопнул ресницами, покосился на Дивея, сощурившись, из-за стеклянной кромки: — Чего уставился? — Любуюсь я, — признался тот и поднял кружку вровень с лицом. — Пьем. Чокнулись, выпили. Дивей — с одного громкого глубокого глотка, как привык глушить самогон, не разбирая толком, чего хорошего в этой сладковатой пузырящейся штуке. Мотька потянул из стакана чуть-чуть, больше для аромата, чем чтоб прибухнуть. — До дна давай, — заметил Дивей непреклонно, — сам пригласил на бруденшафт свой. Мотька допивал медленно, как будто испытывал, и кадык у него красиво проглядывал на жилистом длинном горле. — Бру-дер-шафт, — закончив с шампанским, поправил он по слогам, напряженно глядя Дивею прямо в глаза. И тот предложил — чего уже было терять. — Теперь поцелуй, раз мы уже на ты? — он смелел, пялясь на Мотьку, а Мотька от этой прыти косился куда-то вниз и вправо насупленно, по-мальчишки, словно не знал, куда деваться. — Резво ты, — с его незакрытых губ слетало поверхностное влажное дыхание, и Дивей чувствовал его щекой, неспособный держать себя в руках и отчаянно ткнуться в это тепло — тоже неспособный. Мотька смерил его странным взглядом. — По второй, — предложил он внезапно так уместно, что Дивей почувствовал к нему огромную благодарность, — а там — и чем черт не шутит. Налили, распили на два рыла снова под локоток, и когда Мотя подставил свою свежевыбритую мягкую щеку, Дивей клюнул ее стеснительно, с закрытыми глазами, как оленькину еще в школе. А Мотя припечатал сухие губы ему куда-то в челюсть. Потом они пили еще за Наступающий и за просто так, пока не кончилось бутылка. Дальше принялись за березинскую мандариновую самогонку. Мотя спер с холодильника шепелявую радиолу: ему зачем-то позарез захотелось услышать куранты. — Посуди сам, — крутя радиокнопку, вслух размышлял он, — Новый год — штука спорная априори, придуманная черт знает кем. Зачем этот черт-знает-кто ее придумал? — приемник взвизгнул попсовым женским вокалом и вновь монотонно зашипел, Мотька продолжил громче, — черт его знает, но вряд ли просто так. Просто так люди ничего не делают, Дива, уж поверь — сквозь шипение прорвался голос диктора, и Мотька аккуратно покрутил колесико до чистой волны. — Так что новый год на одних только традициях и держится. «Оливье», шампанское, куранты, мандарины — выкинь все это и… — он пьяно хлопнул ладонью о столешницу, провел широко поперек горла, — конец. Будет первое января, точно первое октября. Обычной неприметной датой. Он покрутил радиокнопку еще на пару миллиметров, сделал звук погромче. —… небольшой снег, приближается антициклон, температура опустится до минус двадцати, — жизнерадостно просипело из помятой сетки динамика, — надевайте шапки и хороших выходных! Дальше затрещала назойливая реклама автоперекупщиков, центра недвижимости и какого-то онлайн магазина. Мотя укрутил звук почти до минимума, подтянул полупустой стакан к себе. — Самогонка так себе, — глубоко выдохнув, выдал он критично. — Но забирает с полстакана. — В этом соль, — хмыкнул Дивей. Они не закусывали, и его тоже слегка разморило под красным абажуром рядом с порозовевшим отогревшимся у старенького рефлектора Мотей. — Так, сколько там до твоих курантов? — спросил он, как заправский франт. Мотя помотал головой, промычал невнятно. — Не ебешь? — попытался перевести Дивей. Мотя поднял палец, как будто хотел погрозить, но почему-то раздумал. — Не п…нимаю, — многозначительно поправил он. — А че тут понимать? — расходился Дивей, — скок время? — Скок время? — повторил, как попугай, Мотя. Подкрутил колесико звука на радиоле. Как раз договаривал свое поздравительное президент. — А вот сколько он будет пиздеть, столько и ждать, нам не привыкать. Дивей разлил еще самогон по тарам. Он думал, что ответить, пока говорил этот монотонный голос, пока звенели столичные далекие часы, пока на гимне Мотька укручивал звук до еле слышного шипения. Только когда выпили, выдал невпопад: — Главное, чтоб все мирно было. Мотька самогонку даже толком не пригубил. Отставив стакан, он заразительно хехекнул, постучал пальцами, прислушиваясь к бравурной музыке гимна. — Мирно… — замолчал, словно пробуя слово на вкус, — мир… — и поглядел прямо, — мир это что, по-твоему? Что-то его напрягло явно, но конкретнее Дивей понять не мог. Он пододвинул к себе миску, черпанул ложкой «Оливье», захрустел еще свежими не замариновавшимися в майонезе огурцами. Салат вышел отличный, как в детстве почти, только ветчина подкачала слегонца. — То, где мы есть, — предположил он и двинул миску Мотьке, — салат ниче. Заточи на пробу. Тот брезгливо поглядел на ложку, сложил руки под голову замком. — И где это «то» находится? — немного упрямо продолжил он свой странный допрос. — Вокруг нас, — не задумываясь ответил Дивей, но Мотя вцепился в слова, как бульдог. — Кого это нас? — Как кого? Человек: тебя, меня. Дивей вытащил вилку из стакана с разномастными приборами, сунул ее Моте. Тот не повелся. — А почему сразу вокруг нас, Дива, — спросил он и насмешливо распахнул весь свой большой зубастый рот. — С чего тебе вообще кажется, что все по тебе строилось? — Ну… — Дивей совсем растерялся, разозлился, сам не зная на кого. — Блять. Мир весь — вокруг нас, и человек — всему хозяин. Мотька ковырнул «Оливье» на пробу: — Почем тебе знать? — прожевав, спросил он. — Говорят. — А сам как думаешь? — Хуй знает. Человек — вершина пищевой цепочки, это точно можно доказать. Мотя хехекнул слегка, вполголоса. Обидно — словами не сказать, только что кулаком въебать. Дивей конечно держался. Кулаком нехорошо было, против правильного, к тому же, не по этому лицу. Он бы не смог никогда даже в мыслях вот так размахнуться и приложить как следует чистенькому аккуратненькому Мотьке меж глаз. Это было бы настоящее кощунство, хотя напрашивался, ей Богу, да как. — А редуценты? Это же вполне твоя тема. Всякие там могильные черви, — Мотю бросило в дрожь, и он быстро хлебнул самогон, скривился, прокашлялся. Наверно, пошло не в то горло. Дивей ничего лучше не придумал, как тоже приложиться к своей кружке. — Тогда, может, могильный червь тоже считает себя королем мира, пока на него не нападет очередной жук-карапузик? — эмоционально, как по заготовленному, погнал Мотя, отдышавшись; Дивею оставалось лишь слушать, охерело приоткрыв рот. — Может, все относительно позиции, с которой ты смотришь? Может, ты живешь, только чтобы быть этим кормом червю, которого потом прикончит жук? Тогда уже жук — центр мира, а ты — всего-то корм его корма. Про позиции он точно зря начал. У какой-то тетки, кажется, он второй год помогал на кладбище Тихону, как-то видел такую разноцветную книжку «Камасутра: сто поз для идеального наслаждения». Про Каму и Сутру Дивей тогда не понял, но с позами разобрался, когда из любопытства заглянул внутрь. Текста он не запомнил, да его толком и не было в этой яркой глянцевой книжечке, но картинки записались на подкорке навсегда, и всплывали сейчас в памяти, яркие, пошлые, и Дивей осознавал только их, хотя то, о чем трепал Мотя, было наверное блядски интересно и умно, но его всегда мутило от высоких материй. Он был простым пацаном с деревни и никогда не хотел пиздеть под самогон на сложные темы, как какой-нибудь ученый или философ, поэтому сказал первое, что пришло ему в голову. — У тебя было че, ну, с телкой? Мотя плыл перед глазами розовым теплым пятном, и Дивей не мог разглядеть толком его глаз и недовольства в них. Ответа он тоже долго не слышал. — Никогда не понимал, почему у коров такое уродливое вымя, — наконец, проговорил Мотя. — Сколько телят нормально на одну особь? Один? Нахера тогда эволюция так проебалась с сосками? — он хехекнул: видно, задумал какую-то шутку. — Прикинь, вот это как было бы у тебя два члена… В тот момент Дивей почувствовал острую злость, медленно, как стыд, наливающую кровью щеки. — Может, человек намудрил, — он пока говорил спокойно еще в силах сдерживать себя, но чувства клокотали где-то изнутри, новые и незнакомые. Мотька заржал. — Чтоб молоко можно было сразу жать по полной? Может. Но тогда был бы у тебя второй пенис, а яйца одни. Проку от тебя, как от осеменителя — ноль, а пениса — два, — он пальцем очертил перед собой, — между прочим, пытаюсь гнать в твоих категориях. Так на кой черт они тебе будут? — Значит надо, раз будут, наверно, — этого спора про пенисы Дивей совсем не вдуплял, но Мотя только раззадоривался. — На кой? — Так поэтому и нет. Они вошли в клинч. Мотька посерьезнел до предела, покраснел, нахмурил на переносице беленькие бровки. У него, наверное, кружилась от самогонки голова, и он подпер щеку ладонью. Дивея тоже тянуло к земле, но он был или даже просто казался себе с пьяного глаза чуть стойче на ногах, поэтому пил еще большими глотками, как воду, хотя в горле жгло и хотелось прокашляться и закусить. Мотя со своими вопросами разбередил в душе что-то на столько хитровыебанное, что Дивей не то что описать, даже увидеть не мог полностью. Его бесило, когда заставляли делать что-то на хер кому упавшее и чувствовать себя при этом полнейшим ебланом. Поэтому он решительно встал на неудобных корявых ногах, схватил непослушными пальцами банку, разлил на двоих остатки. Стакан оказался внезапно просто-таки блядски узким, и Дивей с тихим матерком пролил самогонку на старенькую клеенку. Мотька осуждающе поглядел из-под приподнятых бровок, — видать, хотел что-то сказать вредное, но мудро поджал губы от греха подальше. — Бруд…шфт? — предложил Дивей. У него язык ворочался во рту еле-еле. — Брудершафт, — медленно согласился Мотька. Он попытался встать, цепляясь о стол перед собой, долговязый неловкий, и Дивей схватил его за ослабевший в сгибе локоть. Мотя, охнув, поднялся, оперся тяжелым бедром о столешницу. Дивей всучил ему стакан, сам схватил кружку. Хлебнули они синхронно, до дна одним глотком. Мотька залил остатки прямо в горло, запрокинув голову, неловко сплюнул в сторону. — Огонь, — протянул он неясно и припечатал стаканом по столу. — Огонь, — согласился Дивей, сам не зная с чем. Губы у Мотьки точно были огонь, широкие до пошлого красные от холода и спиртного, или это только так казалось, потому что у Дивея перед глазами все плыло и скакало. Он со всей силы схватил Мотьку: хотел за скулу, но получилось только за оттопыренное большое ухо, и притянул к себе этот большой удивленный рот и вцепился губами жадно и хищно, хуже, чем умел. Грубо, почти что зло. Не такому его учила Оленька в школе, да и сам он Мотьку вот так не хотел. Но выходило жестко, потому что самогон грел в горле и куранты уже отбили свое и Мотя вяло теребил пальцами за шею — то ли хотел обнять, то ли оттолкнуть прочь. Дивей потянулся языком к нему в рот, уткнулся в непокорную кромку зубов. Мотя жалко хлюпнул носом. Попытался что-то проговорить, но Дивей на полном ходу затолкал слова обратно в глотку. В странной пьяной злости вперемешку с желанием он вжался в этот большой рот и целовал, и целовал одурело и грубо, как в последний раз. Отрезвило его лишь глухим смазанным ударом по уху. Неловко зацепив бедром столешницу, Дивей матюкнулся невпопад, спрятал руки в карманы растянутых треников. Смущенно покосился на Мотьку. Тот утирал губы ладонью, рассеянно глядел с прищуром поверх столешницы. Почувствовав дивеев взгляд, он усмехнулся по-свойски, как будто ничего и не случилось. — Хех, — выдохнул невесело и тяжело. — Пошли на боковую, в глазах плывет все. Но Дивей разлил еще напоследок, а потом еще, и они квасили пол ночи под умиротворительное шипение потерявшей волну радиолы, а потом завалились впритирку на разложенном диване, и Дивей, засыпая, чувствовал носом щекотку лохматой мотиной макушки, и слышал его ровное сопение, и видел в темноте большое белое пятно широкой голой спины.