С умным — терять

Наутро первого висок долбило тяжелое похмелье. Дивей выполз из-под жаркой мотькиной руки только в двенадцатом часу дня. Он запихнулся в видавший виды ватник и под оглушительный лай Тузика, спотыкаясь на каждом шагу, медленно двинулся от сторожки вдоль розовой стены дореволюционной церквушки протопопа Иоанна, изукрашенной сколами, трещинами и кособокими надписями. В маленьком стрельчатом окошке протопоп Иоанн тер цветной тряпочкой какую-то утварь, и Дивей поторопил шаг, чтобы остаться незамеченным. Он не хотел его расспросов, и от страданий по чужим падшим душам иногда становилось гадко, будто в кучу ступил. За церквушкой оголилось белое поле, с него веяло надвигающимися минус тридцатью по Цельсию. Дивей поднял воротник ватника, спрятав поглубже голые щеки, просмотрел мельком лабиринт кладбищенских оградок и разномастных надгробий. В белом снегу они выдавались хаотично, но аккуратно, и дорожки темнели опрятно, не нарушенные пока еще ни одним залетным гостем. Углубившись по центральной аллее, Дивей углядел у раздолбанного дождем и вандалами надгробия некта …е…бицкого что-то бледно-голубое, наверняка бывшее ночью небесным фонариком. Зацепившись за пику оградки, он надувался ветром, как большая медуза. Дивей содрал это непотребство, скомкал, сунул в карман. Он ненавидел, когда местные свинячили на кладбище, а в зимние праздники как раз вечно заносило ветром с поля всякий новогодний хлам типа хлопушечной требухи, и ему приходилось собирать весь этот мусор с заборов и из всяких закоулков. Вернувшись к сторожке, Дивей взял совок из-под нависшего козырька слепой задней стены. Прошкрябал по припорошенной с ночи дорожке. Голова немного кружилась, но Дивей кидал снег размеренно и четко, считая про себя до трех. Р-раз — загрести как можно больше, два — поднять совок, три — отбросить подальше. Он не сразу услышал оклик со спины. — Иго-орь! Игорек! — голосила баба Марья, на локтях свесившись над кладбищенской калиткой. — С Новым годом! — она всегда поджимала «г», почти как «х», хотя Дивей заметил эту свычку только против чистенькой мотькиной речи. Проскрежетав заступом о заиндевелую землю, он подошел поближе. — Че вам, Марь Петровна? Баба Марья щелкнула шпингалетом и вошла внутрь, втянув за собой огромную кошелку. — Я вона че хотела, — начала она деловито прямо с места, словно торопилась по каким-то, трындец какиим важным, делам и на кладбище забежала по пути. Но Дивей знал, что все это были уловки: по дороге домой на кладбище мог зайти разве что протопоп Иоанн, и то с натягом. Другим приходилось мотать с пол километра, а то и поболее того. — Дотя с Рябова совсем захворала, не встает с постели, за отцом Иоанном посылала ужо, совсем плоха. Готовь место ей. Дотю с Рябова Дивей не помнил: наверное, она была очередной долгожительницей, одной из беззубых ведьм, которых цветастой платочной группкой заносило на кладбище в майские и по особым случаям. Он прикинул места рядом с другими с Рябово: маленький квадрат земли примерно шесть на шесть, чьи-то семейные захоронения — и только. С весны планировалось расширение в поле, Дивей уже почти утряс все с председателем в райцентре, оставалось только дождаться весны. — У нее кто-нить был? Муж там, дети? — спросил он общо: ему нужно было знать, можно ли к кому подселить покойницу, но подбираться приходилось издалека. Иначе б захаяли бабки за бесчеловечность всем своим разноцветным платочковым скопом. — Бог с тобой, Игоренька! — закрестилась баба Марья. — Свят, свят, свят! Мужа еешнего ты сам схоронил года два назад, а доча красавица Аллочка… А с ней такая беда, такая беда! Уехала учиться в ентот, — она понизила голос до свистящего шепота, — институт! А тама и усе Аллочке! — Померла, Марь Петровна? Дивею не было интересно: про Аллку-давалку трепались даже братья Березины, когда бывали в особенно загульном настрое, но бабу Марью обижать не хотелось. Старухой она сказывалась положительной, к тому же, помощь со стиркой Дивею еще оставалась нужна. У него не было машинки, а трахаться вручную с ребристой доской казалось так тоскливо, что запить и сдохнуть. Мотьку он пока даже не спрашивал на этот счет, все было и так очевидно: чтобы городской парнишка, да руками в грязное белье — ни за какие шиши. Бабка всяко охотней помощь свою предложит. — Да уж лучше б померла, прости меня, Господи! — махнула рукой баба Марья. — Она же занялась ентой… проституцией! Дивей промолчал: изображать удивление как следует он не умел. Так, чисто по приколу мог выпучить глаза, но взаправду — никак. Голливуд по нему никогда не плакал, как и всякие там Станиславские с компанией. — Енти города портят наших целенаправленно! — меж тем распиналась баба Марья. — Сила в них бесовская — сразу понятно. То-то туда молодежь так тянет, шо слабенькой они совсем без опыта нашего полувекового. Едут в енти институты учиться. А шо их там научат, окромя разврата и непотребства всякого? Говорю я, русский язык так мудро устроен, шо семь раз ходить не надо, шобы понять: институтка и проститутка енто одно и тоже почти. Буквы как похоже складываются! Логика у бабы Марьи всегда была железная, Дивей и не сомневался. — Дык, это ж с одного языка, небось, латинского или греческого, — попробовал возразить он. — Вот и похоже. Баба Марья его не слушала. Как обычно: заладит свое — и ни слова поперек. — Все разврат европейский! — наступала она, — в города тащат енту западную болячку: сатанизм и содомию. Молодежь приезжает погостить: все музыку всякую слушают громкую с битами, как говорят. А бит, по-английски, знаешь шо? Бить значит. По ушам прямо бьют детям содомиты западные, а тама число в этих битах Антихриста, и уж ребенок не маму с папой по именам знает, а сатану. Бит, мол, качовый! Души в них нет, в городских ентих! Всю выбило. И сюда их, как медом, тянет: пристают, как паразиты, и сосут, сосут… Дивей представил себе недовольное мотькино лицо, какое он бы скорчил, услышь про себя такую ебень. — Че сосут-то? Баба Марья посмотрела осуждающе из-под нависшего уступом века. — Все тебе хиханьки. От городского своего понабрался. Дивей сложил на груди руки. Выпрямился. Бабка была низенькая, и он всегда разговаривал с ней, чуть склонившись вперед, притворяясь мелким, чтобы не давить, но сейчас ему именно что подавить немного и нужно было. — Че сразу понабрался? Может, эт он у меня. Баба Марья с осуждением помотала головой. «Может нет, а может, да а, может, и хуй тебе — пизда», — прочитал он березинское в ее хитрых глазах главной шумовкинской сплетницы, задорно подведенных химическим карандашом. Решил закинуть, так сказать, удочку куда подальше. — Бельишко-то мое простернете? Баба Марья повелась. — Шо делать, простерну. Но мой тебе совет: девку заведи. Постирает тебе все, приберет, приласкает. Это было смешно. — Куда мне девку-то? На кладбище? Мотя покойничков боялся так, что все у него поджималось от сердца до очка, хотя был он большой ростом, и руками не слаб. Жилистый, долговязый, фору б дал и самому Дивею, пойди они один на один. Девке бы, даже самой стервозной и противной, такого страха не хотелось желать. Жаль было. — Скучно же в одиночку, — заметила баба Марья жалостливо. — Девка-то и словом добрым помочь может, и поддержать. Дивей ответил по-честному, чтобы поставить уже точку: — А на поддержать у меня друзья, Марь Петровна. Мотька вон приехал городской, Глафиры Федоровны внучок. Но точка не поставилась. Баба Марья вцепилась в эту фразу мертвой хваткой. — Так себе Матвей ентот. Хмырь какой-то, — недовольно заметила она. —Ты бы слышал, как он тут схамил мне, негодник. Разговорились мы про жизнь его, про батеньку, институты. Я ему: «с Божьей помощью, подыщешь себе по душе шось, молись только». Шо плохого, в самом деле? А он мне так кисло: «ну, тип того». И смеется еще по-хамски так. У, демон! Дивей подавил придурковатую улыбку, которая так и ползла по губам, ширилась во весь ебальник. В этом был весь Мотя. Хамоватый и борзый, если тронешь как следует, такой, что за словом в карман не полезет. — Да он не злой, просто этот… Интеллигент. Баба Марья вредно прищурилась: — А по-нашему содомит говорят, — недовольно заметила она. Дивей вдохнул-выдохнул. Просчитал до десяти и обратно, зубами зажав всю матершину. — Вам, Марь Петровна, дело с этого какое? — его потянуло, как талый снег по скату шиферной кровли сторожки в марте. — Содомит и содомит. Мужиков любить не детей ебсти того-этого. Баба Марья отшатнулась, судорожно перекрестила его троекратно, плюнула. — Игорь… — проговорила она негодующе полушепотом. — А фамилия-то у тебя какая… Православная. Как так можно то? — подобрала кошолку к себе охапкой, будто Дивей зарился на ее содержимое. — А папка был — ух. За девчонками ухлестывал всякими, клинья к Оксанке нашей подбивал, да не только к ней. Дивей про отца не любил. Отца он уважал и трясти его именем как-то считал не по-людски. — Был и был. И теперь есть, говорить тут че? — хмуро оборвал он, как умел: вежливо, но без этого. Компромисса. Баба Марья не отступала. — Ой, вот не водился бы ты с этим Матвеем. Волк свинье не товарищ. Дивей представил Мотьку. Спит, небось, беззащитно уткнувшись лобешником в подушку, посапывает себе, губами причмокивает. Губищи у него, конечно, ого-го. Ни чета той же Аллке-давалке и прочим шумовкинским. Красотища. — Тут еще вопрос: кто волк, а кто свинья, — заметил он. Баба Марья лишь махнула рукой. — Да в городе своем знаешь че они делают? — Ну, и че? — спросил Дивей без хоть какого-то интереса. Так — для галочки. Задуло ветром. В нос ударило жареным лучком и укропом. Наверняка, это у бабы Марьи в кошелке припасены были пирожки. В животе тоскливо буркнуло. Жрать с утреца хотелось нехило, а в стареньком Саратове на верхней полке пылилась банка маринованных огурцов и стоял салат в тазике. Макароны, макароны, овсянка из порошка… Почему-то захотелось мамкиного борщеца со сметаной. Или горчичкой. Впервые за всю взрослую кладбищенскую жизнь. «Вот умел бы еще Мотя готовить че, вообще ценный был бы фрукт и практически», — пронеслось в голове шальное. — Ох, и судачить не стоит — кипятилась тем временем баба Марья. — Все сплошь только о всяком и думают. Свиньи они натуральные. Дивей хмыкнул: — А че думают? Про отруби че ль? Баба Марья даже не улыбнулась. — У своего спроси. И ведь неплохой мне казался мальчик. Правильный. А так тебя изменил… Об колено переломал. Они там того… сексом трахаются, прости меня старую Господи, даже говорить стыдно. — А вы тут че, святым духом размножаетесь? — Тьху, греховодник. Как ты ужо нас от вас. Ох, поматросит тебя дружок твой и бросит. Видали мы таких. Уедет в город: там больше этих, как он. Забудет, как ты его тут развлекал по всем статьям. Про будущее они никогда не трепались. Понятно было двоим, что дело дрянь и скоро весна, а там и лето. И все. Мотя — поступать в институт или куда там. Авось, и до Москвы нахальности хватит добраться, а он останется свое кладбище сторожить вместе с Тузиком. Никто не в накладе, хоть и грустно, что хоть в петлю, хоть к Березиным в вечные собутыльники. Но по правде зато. Честно. Марья Петровна добивала, между тем профессионально, чисто Джонвик из свежего фильмеца. — Как приехал он, сразу почувствовала, прошмандовкой за версту тянет, — говорила она, понизив голос. — Но, думаю, подвело меня чутье. Ан, нет. Она самая, только шо пареньком обрядилась статным солидным. Сразу и не понять. Дивей представил Мотьку, каким бы он оделся, чтобы дать понять эту свою прошмандовочность. Фантазия дальше красной помады не гуляла, но выходило уже охуенней некуда. Блядь блядью, та которая «не насосала, а ртом заработала». Мотька бы на такие фантазии обиделся до жопы, наверное, перестал бы разговаривать, окрысился и уехал к себе обратно в раритет Глафиры Федоровны. По делом. Где-то за хитровыебенью завистливых слов бабы Марьи крылась какая-никакая истина. Косая кривая нелицеприятная истина, понятная, как кирпич перед ебалом. Мотя ведь и впрямь был другой. Дивей за эту его особенность и уцепился тогда, на похоронах Глафиры Федоровны. — Да не гоните вы на него, — попробовал он если не оправдать Мотю, то заткнуть хоть чуть-чуть поток сплетен. — Обычный он парень, как мы все, не гордый, на контакт идет сразу, Марь Петровна, по кладбищу мне помогает, как может. Сейчас зима, работать не переработать. Тут провал, там землю повело. А дальше чет вроде несчастных случаев. И опять по новой. Нужен он мне, вот и остался. Марь Петровна оправила ватник у него на груди. Дивей не терпел бабских нежностей, но выстоял, сжав зубы, ради мотькиной чести. — Тебе знать, — согласилась она покладисто. — Как сына ты мне, Игорь, боюсь за тебя материнским сердцем. А оно, ох, не спокойно, пока этот Матвей гостит у тебя. — Марь Петровна, — Дивею как-то жаль стало ее, одинокую старуху ни с чем за душой, окромя выкупленной земли на кладбище, полутора квадратов в доме и старой почти уже не дающей молока коровы. — Не тряситесь вы за меня. Че с меня Матвею? Как с козла молока. Вы мне, вон, белье стираете, а я Моте ничего не даю. Он у меня за компанию. Баба Марья почти поверила. Взяла вместе с грязными портами честное слово, что выкинет странного городского, только опротивеет, насовала пирожков по карманам, и банку варенья пихнула в довесок от широкой души. В сторожке спал Мотя, заткнувшись в подушку своим подбородком с ямочкой. Глаза он продрал только к ночи. Лениво вылез из их лежбища, умылся в рукомойнике, шумно прополоскав рот, аккуратно утерся махровым полотенцем. Пока Мотя не перебрался сюда в сторожку, Дивей и не знал смысла в этих маленьких квадратных кусках нормального банного полотенца, стопкой пылящихся на нижней полке рассохшегося платяного шкафа. Мотя сам отыскал их, как-то шуруя по сторожке, и повесил на собственноручно прилаженный гвоздь у рукомойника. Он в быту вообще сказался довольно ценным, перерыл все, вынес целую кучу старья, нашел место всему и применение. Дивей так не умел. — Пиздец… — отплевавшись, протянул Мотя хриплым со сна голосом, и Дивей почувствовал себя до неприличия бодрым на его фоне. — У тебя обезбола нет? Голова раскалывается. — Похмел, — сказал он, — че ты ожидал, когда бруденшафтики свои предлагал? — и запоздало одернул сам себя: слишком издевательски получилось. Мотя промолчал, только кинул на него хмурый взгляд исподлобья, каким можно было убивать. Дивей стойко выдержал. Налил ему собственноручно огромную, как лохань, чашку рассола, и Мотька хлебнул, поморщившись. — Слышал, есть рецептики и покруче твоего огурца. Дивей отобрал кружку. — Щажу тя. Мотя потянулся. По кайфу хрустнул суставами. Простонал тихонько. — Ши-и-ик. Дивей подсел к нему поближе на скрипучий разложенный диван. Хотелось спросить чего-нибудь хорошего, но на ум приходила только лютейшая чушь. Мотя пялился на него тяжело усталыми сощуренными глазами, и тоже даже не пытался вырулить на ровную колею. — Холодно у тебя, как в могильнике…— пожаловался он, зябко повел сухими бледно-розовыми плечами с красным отпечатком смявшейся простыни, росчерком спускающимся по груди от подмышки. — А че? — Дивей сглотнул — У тя вон одеяло есть. Мотя покачал головой. Золотая цепочка мотнулась у него на груди, еле слышно звякнула маленьким крестиком. Дивей проследил его неширокую траекторию от яремной впадины, затаил дыхание, когда тень легла ровнехонько над темным маленьким соском. — Вылезешь как — и все. Понеслась, — Мотя взъерошил со лба чуб, а потом пальцами аккуратно пригладил его к вискам. Дивей отвернулся к рукомойнику, зашерудил в неперемытой посуде. Он не мог смотреть на голого заспанного Мотьку, хотелось черт возьми чего. — Ну да, — буркнул через плечо, зашумел водой. — Пизда, — сквозь плеск услышал он. — Слушай, ты как здесь моешься? Не поверю, что в тазике. — Именно что в тазике, — возразил Дивей. — А че такова? У Смирновых банька есть, хожу к ним иногда. — А они тебя так и пускают, — с сомнением сказал Мотя. — А че? Я им дрова колю, они мне — баньку. — А Смирновы эти сами с дровишками никак? Мотя был дотошным, как училка по географии: все расскажи ему да покажи. — Да это бабки две: мать и дочка. Одной за семьдесят, другой под шестьдесят, — пояснил Дивей примитивно, как мог. — Мужики бросили, дети в город съехали. Как им без меня. Поглядел через плечо: Мотя сидел на диване, ссутулившись под накинутом на плечи одеялом. Дивей отключил воду, буркнул глухо: — Ты извини, если че. Мотя встал спиной к нему. — Да ладно уж, — хмыкнул он. — Были мы подшофе. Дивей не понимал кой-чего такого заумного, и язык у него был подвешен просто: все молчком, точно слова забыл, а как начнет шпарить — хер заткнешь. — Прости, под чем? — спросил он, как дебил. Мотя нагнулся подобрать с пола свои джинсики. Из-под одеяла показалась черная полоска простеньких боксеров, и тут же спряталась обратно. Дивей сцепил пальцы на щербатом краю столешницы от греха подальше, задержал потяжелевшее дыхание.  — Блять, Игорек, пьяненькие, но не в этом дело. Делал ты то, что хотел, а уж как вышло, так вышло. Я с тобой и таким сплю. — процедил Мотя как-то раздраженно, как будто вопрос был очевидный и уже давно решенный. Дивей выдохнул. Болтнул на радостях, что крутилось в голове: — Прям ужо спишь? Мотя подавил смешок. — А что по-твоему делаю? — Ну, по-другому спать, как с… — Я тебе дать должен по-твоему? — кого-кого, а его было словами не пронять. Дивей смутился. — Тип, — выдал честно, потому что отступать было некуда. — Да. Мотя захехекал. — А, может, я не хочу с тобой трахаться, — отсмеявшись, предположил он серьезно, — может, я вообще трахаться не люблю. — Я думал, ты не против, — Дивей тупил, как баран. А Мотя опять хехекнул. — Да шучу я, Див. Больно смешно ты смущаешься, — он отряхнул джинсики, вывернул штанину изнанкой внутрь, бросил промежду прочим расплывчато, — Может, когда-нибудь. — Так да? Мотя резво натянул джински, вжикнул молнией. — Все тебе сразу, — проговорил он вредно, — а жрать есть чего? Дивей прикинул про себя, кивнул: — Чет есть, но че — не помню. Салатик вчерашний точно. Мотя, поморщившись, запаковался во вчерашнюю голубую кофту, и сразу Дивею стало как-то легче дышать, и сердце забилось спокойней и ниже. Они перекусили вчерашней «оливьешкой» с макаронами, подшлифовали все компотиком от Марьи Петровны и Мотя уже в восьмом часу завалился спать. Дивей сбежал по быреньку на колодец, закинул Тузику остатки невкусной колбасы. Тот прикончил их быстро и жадно, а потом улегся на деревянном крыльце у ног. — Хорошо тебе, псина, кто покормил, туда и ластишься, — признался Дивей слегка завистливо. У него не было этой собачьей мудрости. Его не кормили, и гладили без особой охоты, а милая была «бела, румяна да на пизду упряма», как это называли братья. Но его все равно так тянуло к «этому городскому» и не отпускало, наперекор всем моралям и привычкам, против здравого смысла и против бабмарьиных предупреждений.

***

Баба Марья не обманула: Дотя с Рябова действительно откинулась сразу после святок. Похороны организовали мелкие, отпевали заочно, дочь не отозвалась, когда Дивей звонил ей вечером после того, как они с Мотей разгребли местечко и развели на нем хорошенький огонь, чтобы как следует прогреть мерзлую землю. Мотя работал споро, без вопросов чистил снег, таскал дровишки, но к темноте исчез в сторожке, будто сдуло. С утра снарядили березинский «каблук», привязали к кузову сверху дешевенький гробик с покойницей. Пока кантовали, Мотя крутился рядом, но не лез, только предложил порулить, когда Васек сказался опохмелившимся. Березины беззлобно послали в две глотки нахуй, и водителем сел Алексей. Они с Мотей и Васьком уместились в кузове у гробика. Когда тряслись по Загородному шоссе, Васек закурил. Мотя весь собрался в углу на скамье, поджав под себя ноги, молчаливый и настороженный. — Жмешься, как телочка, — заметил ему Васек, дыхнул своей махоркой прямо в лицо. Мотя даже не поморщился. Хехекнул только по-свойски. Васек одобрительно хмыкнул — видать, оценил выдержку и стойкость. В тишине доехали до места. Все вместе оттащили гробик в самый угол кладбища. Дивей мельком заметил, как Мотя держал маленькую железную ручку сквозь рукав, будто боялся испачкаться. Тяжко ему было с покойниками. С землей никто не хотел возиться, и Дивей принялся копать в одиночку, слушая гул негромких голосов: вредного мотиного и хабалистого березинского. — Ниче у тебя не выйдет, хоть ебись о кочергу, — уже заканчивая с копкой, разобрал он Васька и нагловатый смех в ответ. Под конец подвалила женщина из управы засвидетельствовать захоронение, и Дивею стало совершенно не до березинского трепа. Уже позже, когда Алексей пошел прогревать двигатель, Васек остановил его в сторонке. — Пидор твой — совсем конченый, Дивеев, — проговорил он. Дивей зашкерился, как последний дурак. Он не знал, что говорить, когда щучат, да не за свои проколы, за чужие. Васек хлебнул из фляжки — у него была такая специальная военная фляжка, которую на цепочку приторачивали за пазухой — харкнул в снег под ногу. — Эх, ребята-акробаты… —А че? — Поговорили по душам. Ровный парнишка, парниковый. Дивей поглядел на него выжидающе. В вечных сумерках, с цигаркой в зубах Березин выглядел сурово, как сама шумовкинская природа. Как Супермен в каких-нибудь америках: чисто образ местности, заключенный в человеческом лице. — Ток витееватый такой, с ебанцой. Хуеплет епта, местного розлива. — И че. — Че, бля? Задолбать может, кажется мне, точно мент с Загородной. У козел, блять! Водкой вишь ли от меня пасет. Ну и пасет. А от него петухом за версту разит. Я-то молчу, — Васек прицыкнул языком, заметил хмуро без улыбки. — Конч он, Дивеев, и покойников боится. Дивей поправил горловину у ватника, чтоб в зубы не лезла. — А сам то не боишься, Василий? — проговорил он. Вышло изъебисто, точно с языка у Моти снял. Васек Березин не оценил. — Допиздишься тут у меня, борзый, — помолчав, пригрозил он. — Боюсь, особливо как без водчелы в тоску кинет, но не твоего это ума дело, Дивеев, на хую поставь зарубочку. Я б бежал с твоей сторожки на его месте. — Я т не бегу. — Да ты с выебом, — махнул рукой Васек. — Ну он тоже, может. — Гандон он, хоть и честный. Таким в ментовке бы работать. Шкуру бы с нас спускал и даже взятки не брал. Все шоб руки чистенькие. Чистенький он, что зубы скрипят, — он вновь сплюнул, — а зубами, видал, как блестит — тупо унитаз. Наебет тебя, маму позвать не успеешь. — Почем знать, — возразил Дивей. Он не умел спорить, да и не любил. — Почем? Я те скажу, почем. Глаз у меня на таких акробатов. — Или зуб. — Борзеешь ты, Дивеев. — А ты батька мне, Василий? Васек глянул исподлобья. Хотел что-то сказать и передумал. Сплюнул, растер по земле подошвой видавшего виды ботинка. Молча потопал к Алексею в «каблук». Дивей подобрал заступ. Над головой густело небо. Смеркалось. Мотя стоял, склонив чуть голову. Он грел руки в карманах и думал о чем-то сложном и своем. Когда Дивей позвал за собой в сторожку, он не услышал сразу и так и замер стройный, как береза. Красивый даже в стареньком задрипанном пальтишке игорева отца.