С умным — терять

Дивей греб выезд к кладбищу новенькой совковой лопатой, и Тузик бегал вокруг и пытался поймать зубами взвесью кружащиеся снежинки, бил хвостом по своим ввалившимся бокам, как будто опять был щенком, как десять лет назад, а от деревни тянуло печным жаром и водкой так, что аж щекотало в носу. Дивей заприметил его еще маленькой черной точкой, подумал, баба Марья несет свежее только из-под своей Буренки молоко. Потом поглядел получше, разобрал паренька в красной парке. — Эй-ей, сторож! — донесло знакомый еще со школьных лет голос. — Дива, ебать-копать! — Аркаша? — это был он — старый друган, придурок, родившийся с серебряной ложкой в зубах. Или под счастливой звездой, как говорила завучиха, выводя в его пожеванном дневнике очередное замечание. Тузик, оглушительно залаяв, бросился на гостя. — Э-гей, свои! Лежать! — прикрикнул Дивей псинке. Разогнул затекшую спину, кинул совок в снег. — Не бзди, он тя помнит… Сколько лет, сколько зим! Когда же ты у меня был в последний раз? — С армейки! — гаркнул Аркаша. Распростер руки крестом, словно пытаясь обнять весь снег вокруг и бледненькое голубовато-лимонное небо, и Дивей кинулся вперед в эти объятья. Сшиблись они на полном ходу, заржали, брыкнулись в снег, прокатились кубарем с пригорка, и Тузик лаял откуда-то сверху, а низкое солнце мельтешило в дырявых ветках топольков, и снег щипал щеки и лез за шиворот. — Ох, Дива, — Аркаша едва дышал, когда они шлепнулись в сугроб друг с другом рядом, — какой ты… Ух. Дивей сел, вытряхнул снег с воротника. — А ты пиздюк мелкий. Слабак, как был. — Да до тебя трехать тут. И качок выдохнется. Дивей встал, сапоги черпанули голенищами снежной кашицы. Он чертыхнулся, отряхнул портки на заду, залихватски двинул шапку на затылок. — Вставай, че развалился, — пихнул Аркашу под ребра ногой, и тот дернулся, словно червяк на крючке. — Пиздец, Дива, лютый ты, — встал он помятый и мелкий, как был, даже как будто еще больше уменьшившийся. — После такого сексу — только замуж и остается. Дивей чуть не крякнул от изумления. Аркаша попадал в яблочко. Так, невзначай, по простоте душевной. — Шутки у тебя. — Дива, — с хитрецой глянул он, — когда это ты стал таким обидчивым? Да ты этого. Никогда так. Уж я-то знаю. Не чужой ты мне. — Нихуя ты не знаешь. — «Именно что этого самого, дружище, именно того самого». — На хатку хоть пригласишь? — отряхнулся Аркаша. — Ты вроде с дедом каким-то здесь работаешь. — Умер дед. Аркаша присвистнул. — Еще лучше. Пошли, чаи погоняем, перетрем кой-че. Дивею к Моте никого тащить не хотелось. Обидится еще. — Давай так, сразу к делу, — он подобрал ушанку со снега, и протянул ее Аркаше. — Злой ты, Дива, — поглядел тот подозрительно с прищуром, взял шапку. — Зазноба у тебя завелась че ль? Так не стесняйся, давно пора. Дивей махнул рукой: — Иди ты. — Вот я и жду приглашения. Они поперлись вверх по холмику, к сторожке. Солнце дрызгало мелко и жалко сквозь дрожащие ветки старых тополей, а Дивею только молиться и оставалось, чтобы Мотя сообразил одеться и еще лучше свалить по-тихому погулять. Он сообразил, но остался. Правда свитер на нем был дивеев, и с лица он был расхристан, словно только из постели. Хотя почему словно. — Ого, — хмыкнул Мотя, впуская их. Посторонился. Диван он конечно не застелил, только небрежно накинул цветастое покрывало поверх разобранных одеял. — Нихуя себе, че не предупредил? — присвистнул из-за плеча Аркаша. — А ты как будто мне звонил, — огрызнулся Дивей. Скинул ватник, пристроил его на рогатой вешалке. — Да ладно уж тебе, не трахай мозги, Див. Давай, знакомь. Дивей закинул шапку на шкаф. Нехотя представил: — Аркаша. Мотя. — Мотя.. — Аркаша гоготнул, — в честь тети Моти че ль? — Или наоборот, — хехекнул нервно Мотя. — Сделаешь нам чаю, Мотя? Тот без лишних слов убрался к плите. «Обиделся — страх», — решил Дивей. Сел на стул, Аркаша устроился на шаткой табуретке, придвинулся почти в лоб. — Кто такой? — одними губами спросил он. — Друг, — также ответил Дивей. Задать больше вопросов не дал Мотя. — Да не шепчитесь вы, — звякнул он кружками о стол. — Сидите вон, дуйте чаи свои. Дивей принял кружку, другую протянул Аркаше. «А ты?» — хотелось спросить Мотю, но как-то не хватало духу. Слишком стало вдруг неловко. Тот понял все без слов. — Пойду посмолю, милуйтесь, — он накинул пальто на плечи, даже не запахнулся. Фигов ловелас с голой шеей. И ушел, Дивей даже не успел его окликнуть. Аркаша хватанул кружку за горлышко, зашипел. — Кипяток. Дивей шумно хлебнул. — А ты дуй. Аркаша засосал обожженный палец. Спросил вполголоса: — Как он тут оказался? Дивей неразборчиво повел плечами. — Живем вместе. — Нахер. — Веселее, Аркаш, вместе. — еще потянул чутка чая. — Так что у тебя за дело-то было? — Женюсь я, — Аркаша внезапно посерьезнел. — С тещей и батюшкой. — Ну поздравляю, — «а приперся то нахер, мог и так позвонить?» Но Аркаша продолжал. — Мне на венчании…ну этот…типа свидетель нужен. А я помню, ты рядом с церковью на кладбище кукуешь. Авось согласишься. Дивей пожал плечами. — Почему нет. Аркаша вытащил из картонки кубик сахара, закинул себе прямо в рот. — И Мотьку своего ебанного тащи, хер с тобой, — прохрустел он. — А че с ним не так. — А ниче. Только ты видел, как люди курят? С сигаретами. А он даже спичек не взял. Во-от. Ебанутый он у тебя на всю голову, — запил сахар чаем. — Баланда заебись. Веником отдает, так и передай своему. Дивей собрал со стола чашки. — Когда хоть в церковь переть? — спросил он. — Да в субботу с утреца, часикам к десяти. — Проводить? Аркаша погрозил кулаком. — Сам дойду, джентльмен ты наш. И вправду пошел от сторожки, косолапя правой ногой. Удачливый, козлина. А Дивей и забыл разузнать, на ком женится, по залету или от большой любви. Да ему и не было интересно.

***

Мотя не был против, когда Дивей позвал его с собой. Спросил только что-то про дресс-код, предложил взять Тузика, шутканул про чьи-нибудь похороны. Только когда подходили к храмику засомневался: — Церковь? Ты серьезно, Игорек? Думал с друзьями где в другом месте чилите. Закусочные там какие, дома культуры… Или как это сейчас называется? — Харе, — оборвал Дивей глухо в воротник, — Аркаша женится, я обещал прийти. — Фату будешь ему держать? — хехекнул Мотя. — Или это не в русской традиции, у нас короны на подушечке носят. Дивей шутку не поддержал. — Я про тебя предупредил, — сказал он серьезно. — Нахер? — не понял Мотя. Или не не понял, а просто прикинулся. — Шоб без всеких там… — Эксцессов? — Их самых, — кивнул Дивей. — Чего я там делать буду? — Стоять рядом будешь. Для поддержки штанов. Мотя улыбнулся широко — как только не застудил себе все зубы. — Платочек надеть или так сойду? Для поддержки штанов. Он ерничал, как мог. То ли боялся так, то ли просто нервничал. Дивей подошел вплотную, позвал негромко, глядя в глаза: — Моть. — Что? — тот прищурился, но назад не дернулся и Дивей подхватил его за затылок. Придвинул к себе. — Ниче, Моть. Ткнулся в его обветренные сухие губы, притерся настойчиво, пока Мотя не сдался, не распахнулся навстречу всем жаром своего большого зубастого рта. Они нечасто целовались: не по-мужски было лизаться в десны с утра до ночи, но Дивей это дело любил, да и Мотя никогда против не был, хотя сам почти никогда не лез, а если что и предлагал, то непонятно, какими-то замороченными полунамеками. Дивей прошелся мягко и слюняво по широкой нижней губе, настойчиво сунулся меж ровными рядами глянцевых зубов, почувствовал дышащую влажность мотькиного языка, толкнулся. Мотя залез рукой ему под шапку, ухватился ледяными пальцами за ухо. Подался языком в ответ. Дивею было до того щекотно, что хотелось смеяться, но Мотю хотелось еще больше, и он мусолил его язык пошло и со вкусом. — Хорошо, Игорек… — отодвинулся Мотя, выпустил дивеевское ухо, оттер ладонью блестящие розовые губы. «Все потрескаются», — подумал Дивей, — «в тепло надо». — Пошли быстрее, — схватил он Мотьку за руку, потащил за собой. Они прошли вдоль церковной оградки, по запорошенной снегом тропке. Вдвоем идти было тесно, и Дивей уступил побольше места, чтобы Мотя не набрал снега в неглубокие кроссовки. Протиснулись, пригнувшись в маленькую калитку, и тут Мотя неуверенно затормозил. — Вот прямо так? — переспросил он серьезно. — А тебе особое приглашение выписать? — Дивей снял шапку, сложил ее в комок и спрятал в кармане, — пошли, не жмись. И почувствовал, как закраснели уши. Вспомнилось не к спеху, когда последний раз говорил так ночью в постели. Мотька хехекнул, тоже все сразу понял. — Не жаться, так не жаться, — рассудительно заметил он, убрал волосы со лба, оглядел дотошно Дивея. Рассмеялся. — Дай я тебе волосы поправлю. У тебя хохол, как у какаду. Дивей какаду никогда не видел даже на картинках. Небось, у него был хаер, как ирокез у байкеров, которые летом свистели по Загородному и запарковывались порой у ивановкинского магазинчика. — Валяй, — согласился он запросто. Дивей широко распахнул тяжелую храмовую дверь, пихнул Мотьку внутрь, сам просочился следом. Народу было много, еще шла служба, и допевали псалом. Под потолком уютно тускнело паникадило, и чадили дымно в полутьме нефов красные лампадки. Дивей частенько захаживал сюда на отпевания в поддержку одинокой бабы Марьи или когда заказывал у отца Иоанна панихиду по просьбам родственников кого из умерших. Но вот так на службе, когда местный хор пел во всю мощь баса пономаря Александра, и двойные рамы звенели напряженно, и блики от свечек плясали хаотично по одетым в золото образкам, он бывал разве что с матерью еще совсем в детстве. Поэтому до чиха острый запах ладана, и пряный жар оплывающего воска, и свежесть мороза снаружи — все отдавалось внутри щемяще и колко. Они встали под низким сводом, не касаясь друг друга, как будто простые друзья, и никто не мог разгадать их тайну, даже по мотькиным красным ушам и носу, и блестящим губам. Ведь за окном стоял звенящий мороз. Между тем, на клиросе допели, протопоп Иоанн толкнул душеспасительное с солеи. Румяный Аркаша в костюме с выпускного влетел в церквушку вихрем, деловито пожал Дивею руку, кивнул Моте. — Вот что, друг мой Дива, — сказал он негромко, как и полагалось в храме. — Корону мне держать будешь. «Эк разбежался, щегол», — присвистнул про себя Дивей. — Предупредить слабо было? Аркаша улыбнулся натужно. — За мной не станется и тебе помочь так же как-нибудь. Попроси только. И пошло-поехало, закрутилось настоящее венчание со свечками и венцами. Дивей бы тоже хотел так, наверное. Жался бы с ноги на ногу со склоненной головой перед отцом Иоанном, и тот бы читал своим распевным голосом всякие молитвы. Только что невест не подворачивалось особенно, да и не хотелось их искать. Разве Мотьку обрядить в подвенечное, свечу в зубы дать — и чтоб слушал смиренно, что муж есть глава семьи и про ребро от плоти его, и прочее. Смехота. Мотя урыл бы с концами. Аркаша со своей кралей стояли впереди, вяло вторили каким-то поповским словам, и жениховский пиджак так и блестел от полиэстера, а платье на невесте было тонюсенькое не по сезону, как мотины джинсики семь восьмых. На дивеев вкус на его длиннющих ногах они выглядели как шесть седьмых или того хуже, светя всему миру торчащими из-под штанин розовыми беззащитными щиколотками, наивно поблескивающими золотистым неровным пушком. Дивей мотнул головой, отгоняя от себя всякие мысли. Он пошарил взглядом вокруг, нашел Мотю в углу в тени большого распятия, явно видавшего еще царскую Россию, каких-нибудь заплутавших декабристских жен, или даже Стеньку Разина. Мотя здесь выглядел не просто неместным — настоящим пришельцем с какого-нибудь Нибиру или Марса. — Ты как? — когда все расходились, поймал Дивей его за рукав. — Ебалом об косяк, — шикнул на него Мотя. — Не пялился бы еще — сказка. Тут встрял Аркаша в своем блестящем пиджаке. — Уходите? — спросил он. — Ага, — флегматично согласился Мотя. Аркаша хлопнул его по плечику, как другана: из-за разницы в росте ему пришлось высоко задирать руку и едва не вставать на цыпочки. — Присматривай за нашим Дивейчиком. Найдешь ему кого — расцелую. Мотя ответил лишь своим «хе-хе». Ничего хорошего это «хе-хе» не предвещало.

***

А к середине января грянули натуральные морозы. Мотя все больше спал с вечно больным горлом, жаловался слегка на холодрыгу, изредка по настроению носил с колодца воду, варил свои вечно подгорелые макароны. На личном все двигалось медленно, но верно, пока Дивей не спросил конкретно: «когда?», а Мотя не бросил: «скоро, но позаботься хоть о презервативах», и исчез куда-то до вечера. И Дивей сообразил простенький романтик из того, что было, как сам себе представлял. Поддернул занавески на мелком сторожечном окошке, укрутил обогреватель до упора, постелил на столик поверх клеенки скатерочку, присобачил к сколотому блюдцу свечу, недогоревшую с чьего-то отпевания. Сгонял в Ивановку в магазин, затарился всем нужным. Но Мотя не особенно оценил, когда ввалился к ночи буйный в незастегнутом пальто. — Закрой, блять, да поплотней — вместо здравствуй начал он с порога, когда Дивей по-джентльменски придержал ему дверь. — А че? Мотя злобно глянул на него из-под светлых бровок. — Заебал со своим «че»,— буркнул он. — Закрой, блин, чего замер. — Ты боишься или просто холодно? Мотя пригрозил средним пальцем: — А как тут не бояться? — Трупов? — переспросил Дивей. — Дык че, они же мертвые. Сколько работаю тут, нормально все, — снял у него с закаменевших плеч пальто, кивнул на столик. — Чайку попей вот, заварка свежая утренняя. Мотя без лишних слов присосался прямо к носику чайника, хлебнул шумно, даже требухой не подавился. Глаза у него были напуганные, и жилка билась на шее мелко-мелко. Дивей подвинул ему табуретку, сам сел рядом поближе. — Знаешь че? — пригнулся он к столу, опершись на локтях. — Вот реально пиздец был, когда мужик одной покойницы из Гавриловки решился дневать и ночевать на могиле своей зазнобушки, — Мотя поставил чайник на стол. Он все еще шумно дышал ртом, но глазами блестел уже спокойней. — Так вот, мужик, — Дивей повторил, сосредотачиваясь на своей дурацкой истории, первой, какая пришла ему в голову. — Ночевать решил с целой батареей водки. И как пронес только, ублюдок? Бухал он без перерыва, а потом блевал. Тоже без перерыва. Все заблевал, долбан, и заснул прямо так, как бревно. Как отмывал это все — никогда не забуду. Еще были додики, ебаться приспичило одним на поминках. Мотя слушал молча, пальцами шевелил только так, задумчиво, а потом спросил настороженно, хоть и с чутка маньяческой улыбкой: — А чего такого не наблюдал? — Если ты не про тех, кто цветы и кресты с могил носит? Ни хрена я не видел, но и не смотрел толком. Так, была ситуевина еще с Тихоном, гроб роняли. Мотя жалко дрогнул плечами. — Раньше, говорят, подкапывали в могилу кого, — попытался он о более человеческом, — шуровали всякие бандитики при Тихоне, он их ружьем гонял, собаками. — А чего они его не пристрелили? — Мотя выказывал интерес вяло. — Так другого бы послали. А тот бы ментов подсоединил. Тихон удобный был тихий. За плитой забурлил электрический чайник. Дивей через рукав схватил раскалившуюся ручку, плеснул кипяток по кружкам. — Давай чаю? Нервы лечить, — предложил он. — Баба Марья варенье принесла. Мотя хехекнул, но кружку придвинул поближе. — Не зря говорят: любовь старушек теплей тропического лета, — рассмеялся он. — Думал, ты меня на чай разводил, — повел бесцветными бровками хитро с задней мыслью, повторил, понизив голос. — На чай. Дивей смутился. — Ну, это да, но не сразу же, — он отвернул крышку у ликера, — плеснул себе в чай, предложил Моте. Тот слегка кивнул. — Так точно для нервов, — хехекнул он. Ликерный чай пили молча. Тени на выкрашенной извечным суриком стене хаотично подрагивали в трепете свечи, и у Моти блестели глаза теплым и загадочным. Почти как тогда на поминках Глафиры Федоровны, только Дивей осознавал все яснее и четче. То ли потому, что все было запланировано, и они уже знали друг друга, то ли ликеру выпили самую малость и все было проще. Мотя поднялся из-за стола, поставил кружку в рукомойник. Дивей потянулся за ним, встал напротив, и между ними повисла тишина и свечной трепетный свет. Дивей глядел в мотино лицо, запоминая его, словно перед расставанием. Лицо было совсем матовым и теплым, с большими приоткрытыми губами и блестящими глазницами. — Чего ты ждешь… — сказал Мотя тихо. — Раздевайся… Они отодвинулись к кровати, Мотя, скрестив руки, стянул через голову футболку, откинул ее на пол. Потом вжикнул молнией джинсиков, нагнувшись, стянул их аккуратно по ногам до щиколоток, переступил и выпрямился. Дивей молча смотрел на Мотю. Все эти прямые широкие линии его тела, сухие плечи, крепкий живот — он видел их вскользь, но не позволял себе глядеть прямо до этого, а теперь смотрел и смотрел. Прямо без обиняков. — Чего ждешь? — повторил Мотя негромко, — особого приглашения? Он лег на кровать, прислонившись головой к подушке, Дивей содрал с себя треники и майку, кинулся сверху на него, большого теплого в полутьме, ощупал плечи, плоскую грудь и напряженно поджатый живот, потянулся в трусы. — Не стесняйся, — у Моти дрогнул подбородок с этой круглой точечной ямкой. — А я и не, — возразил Дивей. Резво обхватил мотькин член, обласкал по-быстрому на затравку. Это был пока еще пройденный этап, и он двинулся дальше вниз меж разведенных бедер, нащупал за мошонкой неподатливые мышцы, толкнулся пальцами внутрь, больше угадывая, как надо, чем зная наверняка. И Мотя ничем не помогал, молча и пусто глядя в выкрашенный суриком потолок. — Слышь, — Дивей привстал на коленях, щелкнул перед самым его носом свободной рукой. — А? — Мотька лениво опустил взгляд. — Не соизволите подать признаки наслаждения? — Дивей сунулся чуть глубже. Мотька беззвучно охнул, сжал изнутри пальцы. — В пизду иди, — сквозь зубы процедил он придушенно. Дивей ощупал ему промежность. — Нету. Мотька приподнялся на локтях, глянул вниз. Пальцы сжало нестерпимо. «Оторвет же», — подумалось Дивею. — Ч…чего нету? Он развел пальцы в сторону, погладил другой рукой мотькин полувставший член. Среди подбритого паха он выглядел так. Симпатично и не по-пидорски. Хотя Дивей и не знал, как у пидоров выглядели члены. — Пизды, — серьезно заметил он. Мотька нервно прыснул. — Ну ты, блять, юморист. Думал, у меня что оторвало. — Да я аккуратно. Даже маникюр для тебя сделал. Мотька широко ухмыльнулся. — Обкусанные ногти маникюром не считаются, — заметил он и провел ступней по шее, мягко и легко, словно у него были маленькие розовые пяточки, как у дурацких ангелочков на старом новогоднем плакате в ивановкинском магазине. А не лыжи сорок пятого размера. Да, тоже розовые, тоже относительно мягкие — не зря же мыл их буквально каждый день кипятком в тазике, но с крупными поджатыми от напряжения крепкими пальцами и старыми мозолями на пятке — явно не вся красивая обувка шла ему по ноге. — Так я аж ножницами подрезал, — возразил Дивей. — Чтобы не порвать там чего. Мотя поглядел ему в лицо прямо. — Ты застеснялся, — хехекнул он и прикрыл глаза, — подумал — подменили. — Пошлею я с тобой, — согласился Дивей. И баба Марья тоже была права по-своему. До Моти ведь и не думалось ни о чем таком. Даже девчонки не особенно тянули, только что на речке, голые и счастливые. Он аккуратно пошевелил пальцами. Мотя лежал, глядя в потолок, чутка подергивал бровями и сбивался в дыхании от его движений внутри. «Который я у него там, интересно», — подумалось Дивею грустно, — «явно фиг знает кого не пускал — все-таки все его загоны по гандонам и болячкам, но не первый точно. Вон, какой бошковитый по этой части и спокойный, как слон». Ему было сложно думать о каком-то мудаке, который пихал в Мотьку пальцы, нейтрально. Не так, как о мудаке. — Бля-ать, — протянул вдруг Мотя шепотом. Напрягся под пальцами, отпустил. — Еба-ать, — и лягнул самозабвенно в челюсть. Дивей аж задохнулся от неожиданности. — Ты че? Мотя порозовел с лица, задышал чаще и громче. — Просто, блять, сделай еще так же. Пальцами. — Так? — Бля-ать, — прошипел он в ответ. Ему было довольно приятно, решил Дивей, глядя в лицо, покрасневшее и поблескивающее выступившим на лбу потом. Проследил, как Мотька потянулся рукой к собственному члену, провел медленно и красиво по всей длине. Потом еще раз, уже быстрее. — Ты чего пялишься? — приоткрыв глаза, заметил он недовольно. Замедлился рукой, прижав член у головки. — А че, нельзя? Мотька беззвучно выматерился. — Трахнуть мне себя тоже самому? — ворчливо спросил он. Дивей замешался. — Ну… нет, — проговорил он. Вытянул пальцы, полез себе в трусы. Мотька простерся под ним красивый и жилистый с длиннющей худой шеей и запрокинутой головой. В правой руке он сжимал свой член, а левой уцепился судорожно в покрывало. На Мотьку хотелось любоваться часами, поклоняться ему, как божеству. Дивей пожалел, что не прикупил телефона с камерой. Сейчас бы она пригодилась как никогда. Или, будь он художником, точно бы на память зарисовал эти широкие жилистые бедра и сухощавые плечи. Или всю оставшуюся жизнь знай себе черкал бы его портреты с этими острыми ушами, и прищуром, и чертями в глазах. — Гандоны, — непреклонный мотькин тон спустил его на землю, — и вазелин. Больше чертова вазелина. Ты же не хочешь возить меня по вашим местным эскулапам, чтобы зашили мне рваное очко. Он был прав. Легко не зашло даже со всеми ухищрениями. Моте было больновато, но он упрямо тянул за бедро на себя и рвано дышал сквозь большой темный рот, и скалил зубы, и шипел. У Дивея болезненно мешалось желание с благодарностью. Он вставлял медленно, то едва не кончая от тесноты, готовый двигаться хаотично и резко, как кобель в гоне, то вдруг тормозил, собираясь вынуть и прекратить все эти мучения. — Все уже? — в какой-то момент прошипел Мотька. И сжал в себе до того сильно, что Дивей едва не задохнулся. — Нет еще, — сквозь зубы выдавил из себя он, — разожмись, столько же. — Бля-ать, — протянул опять Мотька. Судорожно дрогнул на нем, слегка ослабил. Дивей благодарно похлопал его по заду. Подался бедрами вперед, совсем чуток, чтобы Мотька попривык. — Если упрешся, дальше не пихай, — хмуро заметил тот. И все-таки все получилось слишком быстро. Над собой Дивей контроль потерял, когда Мотька сказал: «давай, блять, Игорек». И шлепнул для ускорения по бедру. Ему, наверно, было неприятно, или уже нет, но он сжал в ладони свой член и принялся дрочить быстро и жестко, и Дивей, поймав этот дикий ритм, тоже задвигался, не сдерживаясь, и личное телесное заволокло в нем и благодарность, и восхищение, и всякое иное соплежуйское любование. Мотька быстро кончил себе в кулак, застонав пошло и замучено. Дивей сдался сразу же. Двинулся резко до упора, шумно выдохнув сквозь зубы, спустил прямо в горячее и скользкое. Когда он отступил на усталых, словно ватных, ногах, Мотька развалился ничком. Он выглядел совершенно вытраханным, до самого нутра, с этими раскинутыми ногами, неровным румянцем, и испариной на лице. Глазами он следил лениво за Дивеем из-под полуопущенных бесцветных ресниц. — А ничего, — заметил он хрипловато. — Трахаешь ответственно, с расстановкой. Душевно так. «Повезло же мне втюриться в такого прожженного пидора», — грустно подумал Дивей, натягивая трусы, — «дай бог, быть у него хотя бы в первой десятке». Завязал презерватив так, как был этому научен, выбросил в мусорку под мойкой, прямо в картофельные очистки. Сполоснул руки, лицо, оттерся на скорую руку от подсохшей спермы. Он чувствовал себя вымотанным, как после похорон, только немногим веселее. Взял бутылку со стола. Ликера внутри оставалось немало, но Дивей подумал выпить все самому, не оставлять ничего Моте. Было сладко, даже приторно, и ликер не шел в горло. «Самогончику бы», — подумал он. Почесался, вылил чуть в кружку, вернулся с ней к дивану. Оглядел длинного и голого Мотьку. В свете догорающей свечи он лежал как-то криво и угловато, словно сломанный манекен на свалке. По покрывалу рядом расползлось темное масляное пятно потаявшего вазелина. «Все равно пришлось бы стирать», — подумал Дивей. — «При том самим: вряд ли баба Марья не поинтересуется, что за масло и зачем». Мотька зашевелился, недовольно охнул. Пощупал у себя между ног. — Все нормально? — озадачился Дивей. Мотька скосил на него взгляд. — А ты как думаешь? — огрызнулся он, — попробуй сам разок впервые таким хорошеньким дезодорантом — охереешь, каково. Дивею не верилось. Не могло это быть правдой. Слишком уверенно хлопал Мотька по бедру, требовал — не просил, когда надо было, и подготовился как следует, как будто не впервой. — Так я че…? — постеснялся спросить Дивей. По всему выходило, что да. — Радуйся, хозяйчик херов, — усмехнулся Мотька, — да. В общем, все как-то сразу стало и не суть важно. Важно было то, что он торчал здесь ради него, Дивея, лежал с ним в сторожке у кладбища, где постоянно носили гробы и пахло сыростью. И доверял — тоже ему и больше никому на свете. — Ликеру хошь? — Дивей протянул чашку. Мотька хехекнул. — Давай. Поморщившись, привстал на локтях. Дивей неуверено потоптался на месте, не решаясь сесть рядом. — Это больно? — спросил он тупо, как полный дурак. Мотька повел плечами. — Как любовь, — романтично заметил он. Красиво горлом глотнул ликеру. Кадык медленно прошел по шее вверх и длинно опустился на место. — Стоит того, — Мотька вернул чашку. — Давай спать, день был долгий. Ходишь тут, мерзнешь в своих трусищах. Дивей подошел к нему вплотную, наклонился ближе, чтобы разглядеть его большой рот, темные обкусанные губы, очерствевшие от зимы. — Мир? — спросил неловко. — А ты воевал? — удивился Мотька, устраиваясь поудобнее, — какая же тут война может быть, я не боец уже. Дивей поставил чашку на стол. Пригасил щепотью огарок. — Слышал, про сук какого-то кузнечика, — вслух вспомил он, — съедают своего чувака после этого. Мотька хехекнул. — Ну так я и не сука, — отрезал он откуда-то из серой шуршащей полутьмы простыней. — И это надо понимать. Тут вся разница, Игорек. — Дивей сел на самый край дивана, вслушиваясь. — Про то, как с девчонками надо, знают все и совета дадут и Васек, и этот твой Аркаша. Вместе б грызли тяжелый гранит бабской науки. А так — самому все искать придется. Методом проб и ошибок. И никто тебе, кроме своей башки, не помощник. — А ты? — Тут с больной головы на здоровую не перекладывай, — где-то в темноте Мотька бесшумно усмехнулся: Дивей почувствовал, как напряглись и отпустили пружины. — Я то да, но тут в себе решать надо. И после замолчали неуютно. Дивей не знал, что сказать, а Мотя замер, даже дыхания слышно не было. — Знаешь, чего это так тебя ебет? — наконец, спросил он. — А!? — переспросил Дивей, не вполне понимая, к чему клонит Мотька. — Да у нас это в голове заложено. Отпетушить, опустить, не быть пидором. Мы все так с детства воспитаны. Русская криминальная культура, хули, — заметил тот как-то горько с надломом. — Растянулось эта зараза по городам и весям от Камчатки, блять, до какого-нибудь Калининграда. И замолчал сокрушительно, словно кончились слова. Дивей смешался. — Не люблю я их… Этих пидорасов, — сказал он, не особенно раздумывая. — И тогда кто по-твоему пидорас? — не отставал Мотя. — Плохой человек. — И чего такого плохого пидорас этот делает? — Как че? — тут Дивей слегка задумался, — «вдруг обидится», — но сказал, раз спрашивал. — Против природы идет. — Ну, это тоже природное, — Мотька вроде даже не подумал обижаться. — Умные люди доказали, — заметил он будто с самомнением. Дивей ляпнул первое, что пришло на ум: — Мужик должен мужиком оставаться, иначе как с ним? — А с тобой как быть? — Ну я ж не педик… — возразил он и осекся. Все врезалась в эту штуку...понятийный аппарат. Педики были инородны, если смотреть по-привычному, и Мотьку педиком не назвать было нельзя, хоть он и не носил бабских шмоток, не красился, не манерничал. Но он давал, как педик, и Дивей пользовал его педиковскую задницу самозабвенно, со всей дури, позабыв обо всем, что втемяшивалось в голову с самых пелёнок во дворе косой панельки в городе, на коробке за школой, и баба Марья за кладбищем. И это было охуенно, куда ни глянь. И Мотька был самим собой, странным непонятным Мотькой, а Дивею этого казалось предостаточно, чтобы позабыть о чем угодно. Он потянулся, почесал его встрепанные светлые вихры, пригладил на макушке. Мотька не двигался, длинный равномерно-серый в полумраке, только рот темнел у него на лице размытым провалом затертый неприлично, как постер за сиденьем у дальнобойщика. Дивей совестливо пристроился под боком, потянул на себя одеяло, краем прикрыл Мотьку. Тот пошевелился, закрутившись в свою половину, устроился на боку, и Дивей прижался к его широкой голой спине, ткнулся лбом в висок кривовато остриженный машинкой, наверняка, ивановкинской мастерицы, к которой иногда заруливал и сам Дивей. Мотька хехекнул что-то в подушку и затих.