Три мгновенья тишины

Три. Бубоны хвори стремительно раздувались, рвались и выплескивали весь свой сок наружу, а затем снова набухали. Пол Храма был забрызган этой желчью, а само помещение заполнял такой густой туман, что будь у Полого легкие, он уже непременно задохнулся бы. Не выдержал бы такого надругательства над собственным панцирем. Если бы ему было не все равно. Бульканье и чавканье никогда не прекращалось, озверевшая богиня выедала его изнутри, терзала, и шипела, обжигаясь о пустоту. Отступала, но ненадолго, чтобы передохнуть, а потом с новыми силами вгрызться в сосуд. Возможно, однажды у нее все таки удастся заставить его согнуться в три погибели, а из разорванного брюшка польется зараза. Полый вскинул ветвистую голову вверх. Шея неестественно хрустнула. Спустя уже первые лет пятнадцать, как его заперли здесь, Ее голос начал просыпаться. Сначала тихо, незаметно, слабым шепотом разнося мольбы в пустой маске, а затем все громче и громче, все яростней и жестче. Из тихих просьб переросло это в страшный вопль, угрожающий превратить сосуд в разбитое корыто, доверху полное гноем. Похоже, она сдержала обещание. С того момента и был нарушен вечный покой пустоты. На потолке блекли печати, которые наложил Отец. Высокие, худощавые и такие же холодные, как Он. Порой, чтобы занять взор хоть чем-то, Полый часами рассматривал узор на них. Само это действие, казалось, было страшным преступлением против Короля. Конечно, вначале ему и дела не было до этих светящихся штуковин там, сверху. Как и до всего остального. Но вскоре он не мог уже спокойно потупиться в пол, как раньше. И тогда впервые сосуд поднял голову. И продолжил рассматривать уже потолок, а не пол укрытый жидкостью, что вырывается из бубонов на груди. Тот звук, с каким они разрывались. Мерзкий, хлюпающий, заполняющий собою пространство вокруг. Полый вновь опустил голову. Не считая пронзительных визгов Старого Света в глубине и лопающихся нарывов, было очень тихо. Возможно даже слишком тихо. Не то что бы ему было не плевать с маяка в Бездне. Простое наблюдение. Цепи скрипнули. С каких пор сосуд начал делать наблюдения? Он не знал, он не помнил. Время для него тянулось не хуже того меда, что Белая Леди приносила с Улья. Солнечно-желтая субстанция была настолько приторно-сладкой и густой, что маленькая принцесса Гнезда жаловалась, как она с трудом могла разлепить жвала. От части, Полый мог согласиться с ней теперь. Густая жидкость обильно выделялась где-то в глотке, и стекала по подбородку вниз. А жвала... Сосуд и не думал никогда о них. Зачем жвала существу, что не имеет голоса и потребности в пище? Однако попробовать стоило. Под маской что-то захрустело, затрещало. Жидкость, что стекала из трещины под глазом,начала капать еще обильнее. Полый попробовал еще раз, и крупные, мощные резцы отделились от гладкого подбородка. А за ними и то, что переполняло его изо дня в день все больше. Другой бы на его месте уже подох бы, от удушья или разъеденных органов. А может, и от того, что захлебнулся в собственной крови и заразе. Вот прямо как сосуд сейчас. Из высвобожденного рта мощным потоком хлынула чума. О холодный пол она разбилась вдребезги. На несколько мгновений мир вокруг прекратил быть того желчного цвета: туман, что сгустился над потолком, рассеялся, а с глаз спала пелена. Но это лишь на пару секунд. А потом снова все стало едким и больным. За эти моменты Полый увидел, что потолки на самом деле иссиня черные, а скамья вдалеке еще существует. Кто-то из Грезящих, кажется Лурьен, недоумевал, зачем же в навеки запечатанной тюрьме сосуда, что несет в себе сердце хвори, скамья. Нет, ну правда. А зачем? На это Черв не ответил, а только отмахнулся, мол, не до этого. А сосуд стоял рядом. Ровно, как по струнке. От отца он далеко не отходил почти никогда. Только если тот поручал ему провести немного времени с Белой Леди. Она всегда была рада видеть сосуд. Ласково разговаривала с ним и горько сожалела о его судьбе. Когда же настал роковой день, то при свете фонарей ее глаза искрились сотнею осколков, так много плакала королева. Дрийя не отходила далеко от госпожи, провожая Полого глазами. Будто намеревалась просверлить в нем дырку. А после увела Леди обратно во дворец. Тогда ворота обители захлопнулись для Полого навсегда. И последним, что он видел перед тем, как запечатали Храм, был мелкий с высоты силуэт отца и яркая вспышка. А после темнота да печати, тянущиеся из ниоткуда в никуда. Интересно, а как долго еще сосуд будет подвешен здесь, получив гордое клеймо «надежда королевства»? Зов, что вырвался с его груди, был услышан. Он знал, ему даже не надо было убеждаться в этом. И скоро, возможно быстрее, чем он думал, кто-нибудь из его родичей пробьется сюда. Так вскоре и случилось. Кроха, что присел на ту скамью. Вдалеке блестела только макушка мелкого сосуда. Но он отдыхал недолго. Казалось, даже сама богиня затихла, глазами Полого наблюдая за тем, как крошатся искры с цепей. Как ломаются печати, что верно служили годами. Свет продолжал молчать. Тихо звякнула и рассыпалась, поеденная коррозией, последняя цепь. Полый понял: он падает. Колени коснулись холодных плит, наплечники, более не удерживаемые на худощавом панцире, валялись где-то на полу. Сосуд хотел дотянутся до гвоздя, но не чувствовал руки. Будто и не было у него лапки вовсе. Затишье Старого Света оказалось лишь обманкой. Она взревела, и такой мощи никогда еще не вырывалось из его глотки. Туман вокруг густел, бугры на стенах набухли пуще. Кроха и вовсе не испугался, напрягся только, достав гвоздик. Полый хотел закрыть глаза, но не мог. Старался всеми силами промахнуться, ударить рядом, не задеть будущую тюрьму. И наконец, ненадолго, богиня завопила от боли, зашипела эссенция на когтях пустоты. Гвоздь блеснул на свете только для того, чтобы пронзить брюхо сосуда. Еще раз. И еще. Покуда хватало сил у него, он вредил себе. Собрат же близко не подходил, и та пустота, что сосуд засек в глазницах меньшего, заставил Свет дрогнуть, исказить пространство в ужасе. Нутро отдалось приятным холодом. Та пустота была много роднее, чем вся бездушность Черва, забота Леди. Снова поднялось грузное тело, и в этот раз промаха быть не могло. И страшно было представить, что могло произойти, если бы не взвилась шелковая нить. Точно вымеренный бросок пришелся просто на трещину. Полый не устоял, ослабевшие от долго бездействия задние лапки подкосились. Мелькнуло яркое пятно, что-то приземлилось на маску. Что-то почти невесомое и решительное прямо сейчас ухватилось за его рога. Нить туго вязала все конечности и шея сама выгнулась навстречу маленькой крохе. Полый не мог прекратить рассматривать его. Такой похожий на него. Как и все остальные, по чьим трупам он прошелся лично. Но большего он вспомнить не мог. Звуки тонули в шепоте заразы. Как сквозь толщу воды, послышался звонкий возглас. Яркая вспышка ослепила сосуд, что-то мягкое рассекло его голову будто на две части, а сознание отключилось. Место, что вызывало чувства. Полый не мог пошевелить ногами, не мог стряхнуть с рогов назойливую букашку. Ее не существовало, ничего вокруг тоже не существовало. Будто весь мир, весь Храм, окунули в глубокую чернильницу, которыми всегда были завалены столы Лурьена. Непроглядная тьма. И главное то, чего он не слышал уже несколько десятилетий. Тишина. Такая простая, никем не тронутая. Не заглушенная слепой яростью Света. Не разбитая звоном цепей, а вполне живая. Сосуд прикрыл глаза. Он наслаждался. Он радовался. Он чувствовал. И вся та жизнь, Белый Дворец, а за ним и Храм, была ни к чему. Сколько стараний не приложил бы Король, сейчас Полый понял: невозможно вылепить пустую оболочку, пусть сколько ее не переполняет пустота. Вокруг слышался шелест. Шепот, но не голоса Света. Полый открыл глаза и оглянулся. Его окружали сотни маленьких, сначала едва различимых бледных огоньков. То были глаза. Они становились все ближе и ярче. Пространство зароилось. Повсюду мелькали быстрые тени, что гуще самой пустоты. Они то подлетали робко, то отскакивали мигом. Трусливо кружили кругом. Сверху раздался тот крик, что после него глохнут смертные. Душераздирающий, леденящий. Это знак. Но Полый был не смертный. Это был как зов, все тени, словно по команде, подняли головы и взмыли ввысь. И показалась им картина умирающего Света. Маленький собрат сбросил свою оболочку, представившись такой же тенью, как они. Полый взмыл вверх, тьма сгущалась. Ухватил Ее за крылья, мягкие и пушистые. И начался суд над богиней. Она визжала, выкручивалась, но вырваться не могла. Щупальца пустоты полосовали, резали, жгли нежный пух. Прямо как Она не так давно брюхо Полого. И вдруг он вспомнил Ее прозвище. Лучезарность. Так красиво прославляли Ее поданные когда-то, говорил Король. И правда, замечательное имя богу, что слепит всех без разбору своей добродетелью. Последние капли эссенции растворились, погружая мир во мрак и пустоту. И тихо так.