Три мгновенья тишины

Два. Казалось, воздух был пропитан этим смрадом. Дух стоял везде: и в помещениях и на улице. От него нельзя было спрятаться ни в пряных зарослях Тропы, ни в сырых укрытиях Города Слез. Единственным местом, что еще держало оборону, была Деревня Богомолов, вымещая хворь жесткою расправою с зараженными. Но существовала ли еще та обитель мрака, что принцесса назвала ее домом? Она не знала, сомнения подгрызли панцирь ее мнимого безразличия. Столько лет, паучиха не позволяла себе даже в мыслях заикнуться о Гнезде. Она боялась, но отнюдь не чумы. Боялась, что скользя по туннелям яркой тенью, перепрыгивая чудовищные обрывы, она нарушит покой матери. И тогда... Последняя, самая хлипкая защита треснет, расползется по швам, затрещит и пропадет. Но в ответ на этот страх так хотелось рассмеяться. Залиться хохотом в истерике, пробивая лезвием голову очередному отродью Бездны, что сумело поднять на нее гвоздь. Принцесса уже и сама не верила в то, что Халлоунест мог быть некогда цветущим, могучим королевством. Пыль, шуршащая под лапками при беге. Развалины, год за годом разъедаемые временем. Вопль, что рвался наружу Храма, сотрясая потолки пещер. Страх и боль. Гнев да горе. Это все, что досталось ей в наследство от дальновидного Короля. Как же она его ненавидела. Хрустнула в руке ракушка, что ее Хорнет нашла неподалеку в Землях упокоения. Откуда взяться им тут, в холодной каменной пустоши, где петь суждено едва ли ветрам между могилами? Из ладони посыпались осколки, такие же острые и колючие, как сама паучиха. Она вырастила этот панцирь, как вторую кожу. Чтобы было не так больно. Чтобы не рыдать над опочивальней матери. Чтобы даже не думать о жалости или слабости. Ей непозволительно. Она Защитница Халлоунеста. Эмоции - неоправданная роскошь. Последний сосуд, что нарушил покой Тропы, оказался сильнее, чем сверстники его. Такой же непримечательный, все с таким же поношенным гвоздем. И все с той же пустотой в глазах, будто в них отразился панцирь самой принцессы. Да и мог он то, о чем паучиха знала только понаслышке. Магия души, что ею погубили себя жуки Святилища. То горе, та трагедия осталась взаперти, за воротами, по настоянию Хранителя. Знаниям было не выбраться оттуда. А маленький Призрак, сосуд, нареченный Защитницей, вызволял нечто, с чем она не сталкивалась ранее. Пусть и духа перепрыгнуть труда не составляло, однажды она попалась, пока переводила дыхание. Хитин будто раскалился, сжигая собою плоть, а яркая вспышка ослепила. Минутная, но мучительная боль. Тогда она была вынуждена отступить, быстро скрываясь в густой поросли. Однако принцесса продолжала следить за столь необычным сосудом. Она была вынуждена следить. Внешне не меняясь, с не впервые разодранным панцирем, с гвоздем, что нынче рубил острее и безжалостней. Таким встретила она его на Краю королевства. В могиле Короля, где вместо инфекции задыхаешься от пепла, она вновь направила иглу на сосуд. В этот раз паучиха не жалела сил, намереваясь пробить тельце острием насквозь. Но отродье оказалось быстрее, сильнее. И хруст хитина слышался с ее собственного брюшка. Она отскочила, тяжело дыша. Оно достойно. Но рана все сильнее жгла и, собрав последние силы, Хорнет исчезла в крутых скалах, яркая накидка быстро выцветала в серой буре. То линял сброшенный отцом панцирь. Сейчас же она неслась по тоннелю Перепутья, длинными прыжками преодолевая обрывы. Вот блеснуло лезвие иглы в свету колодца, вот сверкнула нить и крошится камень. Кончик вошел четко меж двумя валунами. Паучиха дернула нить, стремительно подтягиваясь к стене. Ловко отскочила и вновь метнула клинок. Испуганные жужжалки разлетались в разные стороны, роняя густые капли заразы. Самый короткий путь, что был ей известен, лежал через Богомолью деревню. Сказать, что богомолы и народ Гнезда не любили друг друга - ничего не сказать. Одержимые вечным голодом чудища норовили выползти в тусклый свет грибов, полакомиться неосторожными путниками или молодняком племени. Но данное обещание Королю гордые Лорды сдерживали до сих пор, расправляясь с обнаглевшими жителями глубин быстро, безжалостно. Сердце болезненно сжималось при виде уже окоченевших трупов, что лежали брюшком вверх. Огромные Верующие, маленькие ткачи, бестолковые глубни. Все они были равны перед пиками Лордов. Но Хорнет всегда имела беспрепятственное право путешествовать в Гнездо через Деревню. Вот она только что перемахнула огромный кислотный бассейн. Ядовитые пары шипели потрескивали. Душно. Запах душил не хуже пепла, не хуже заразы. Она остановилась передохнуть. Лапки подкашивались, но вовсе не от усталости. Игла в руке дрожала, но вовсе не от страха. Волнение переполняло, от кончика рогов до коготков на задних лапках. Принцесса нахмурилась, вновь готовясь к прыжку. Волноваться — для нее табу. Разум должен быть холоден, нетронут эмоциями. Что же тогда происходит в ней? Чувство надвигающейся тревоги. Будто в новинку. Когда сосуд впервые дал слабину, рев божества в гневе заставлял землю дрожать, а жуков испуганно замирать на своих местах. Грибные пустоши остались позади. Впереди сверкнул череп в свете грибов. Стражник у входа, будто и не замечал паучиху. Она просто пронеслась мимо, оставляя после себя потревоженные споры. Четыре великих трона. Четыре великих Лорда. Это ожидала увидеть принцесса. Старший из них снова глухо зарычит, но останется на месте, а сестры грозно кинут ему предупреждающий взгляд. Но не оказалось их брата на троне, а само возвышение разрушено, оплетенное растительностью со временем. Сестры даже не колыхнулись, когда Защитница мелькнула на мгновенье пред ними. Им нет дела до Бледного дара Гнезду, пока он сохраняет разум. Иначе, снова возьмутся Лорды за гвозди. Гнездо. Место, что так и не подчинилось влиянию Черва, сохранив свою волю. До недавних пор. Гнездо приветствовало наследницу обычным скрежетом, обычной паутиной. Что-то не так. Не было в том скрежете жизни. Он был пуст, механичен. Не слышалось оживленного рявканья Верующих из темных углов. Будто резко, один за другими, громадные пауки сгинули. А отовсюду сочилась вонь трупов, смешанная с сыростью и плесенью. Под лапками часто осыпалась почва, огромные ямы скалили зубы. Но ей нет до этого дела. Будто облачилось в траур логово. Но вот, уже около самой Деревни, испуганно из-за стенки выглянул маленький ткач. Разорванная накидка, побитые лапки, кругленькая, громоздкая голова вся в рубцах и сколах. Принцесса остановилась. Маленький паучок углядел ее, и пытался доползти на этих до смешного тоненьких конечностях. И не было в глазах той рыжей хвори, что заставляла живьем сжирать своего товарища. Ткач подполз достаточно близко, чтобы его могли рассмотреть. Она присела, протянув лапку. Будто маленький зверек, паучок прильнул к ладони, ухватился лапками за руку, ловко перебрался на предплечье. Любопытно сверкнул чернильными прорезями в маске. И не ожидал будто вовсе найти себе компанию, пусть даже это и сбежавшая принцесса Гнезда. Бледный Дар, как иногда пренебрежительно называл ее Черв. И ведь всегда говорил он о жителях глубин с нескрываемою неприязнью. И неясно, от чего та неприязнь была. Паучиха снова приготовилась к броску иглы, однако новый спутник одернул ее, указывая лапкой на почти невидимую нить, что связывала берег и Деревню. Она серебрилась, то появлялась, то снова пропадала. Хорнет послушно спрятала клинок. И вправду, нечего рубить и без того отсыревший от времени ветхий кокон. Последнее пристанище Зверя. Хоть доля чести в ней еще осталась. Паутина прогибалась под бегущей Защитницей. Бег, прыжки, бой. Вся жизнь заключена в этот непрекращающийся круг. На платформе, служившей порогом у входа в кокон, скопилось уже ни к чему непригодное плетение пауков. Казалось, помост вот-вот рухнет в черные воды озера, громким всплеском нарушая покой. Далекая Деревня гнила. Гнила изнутри, гнила снаружи. Паутина не по дням, а по часам становилась все более блеклой, все более непрочной. Наступит день, когда сомкнутся воды над последними остатками жизни здесь. Но не сегодня. Не сейчас. Мягкий свет струился из самых глубин Логова Зверя. Паучиха зашла, невольно прикрывая глаза. После тусклого освещения остального Гнезда здесь было слишком ярко. Ткач, что сидел на плече, съежился. Ему тоже было больно. Но когда очи привыкли, открылась жуткая картина. Жители Деревни, что клялись защищать свою королеву, были мертвы. Разрублены на части, маски были отдельно от тел, показывая сотни жвал и глаз, что стекляшками уставились на люстры. Огонь от свечей весело плясал в отражениях. Значит, оно уже было здесь. Значит, она опоздала. Огромными прыжками, отталкиваясь от стен, принцесса пролетала коридоры, порой спотыкаясь об огромных Верующих. Игла уже крепко сжата в лапке, а ткач уцепился за накидку еще крепче, вжимаясь в нее. От Хорнет пахло травами и грибами. А еще скорбью и смертью. В опочивальне оказалось пусто. Свечи вокруг ложа все еще дымились. А Херра... Херры уже не было. Только грубо вытесанная глыба указала на то, что это место было усыпальницей самой Зверя. Лапки подкосились. В голове стучало собственное сердце. На ватных, едва слушающихся ногах, Хорнет подошла к пьедесталу. И упала. Слишком многое просилось на волю. Однако она молчала. Сложила иглу за спиной. И прикрыла глаза. И сейчас до нее дошло, что даже в коридорах, тесных, узких, она не встретила сосуд. Ни по пути сюда. Значит, не чувство тревоги вело сюда, заставляло пересечь все королевство меньше, чем за час. А вел зов матери. Тишина мертвая. Даже ткач, тихо спустившись с плеча, лег рядом, закрыв все шесть глазок. Тишина, что от нее паучиха бежала, которую она пыталась перекрыть шумом боя, все таки настигла дочь Зверя. И сейчас обволакивала, предлагала отдых, затекая, как невидимая жидкость, через крохотные трещинки в маске. И Хорнет с радостью согласилась.