Дружба утонула в любви

      ***

      Вернувшись в свою комнату в Академии, я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В прихожей меня уже ждал Лео — он сидел посреди комнаты, настороженно подняв уши, и его обычно веселые карие глаза смотрели на меня с безмолвным вопросом. Когда я, не в силах сдержаться, разрыдалась, опустившись на пол, он тихо подошёл и уткнулся мордой в мои колени, издавая едва слышное сочувственное поскуливание.              Тишина комнаты, обычно такая уютная, сейчас давила на уши, становясь физическим продолжением той пустоты, что разверзлась внутри меня. За окном ясный день сменился беспросветной ночью, будто само небо разделяло моё горе. Эхо отчаянного бега по лесу все еще стучало в висках, а образ — тот самый, расплывчатый и мучительный — жёг сетчатку. Я была опустошена, выпотрошена, как будто все мои чувства и силы остались там, на промозглой опушке, среди хрустящих под ногами листьев.       Мне отчаянно нужно было выговориться, поделиться этим бредом, этой болью, с кем-то, кто не станет смотреть на меня с жалостью или недоверием. Я метнула взгляд по комнате: Гермионы не было, её учебники лежали аккуратной стопкой, Элоиза тоже куда-то ушла — её срочно вызвали к профессору Флориану по какому-то неотложному вопросу, связанному с её исследованием древних рун. В гнетущей тишине, под грустный взгляд Лео, моя рука сама потянулась к стопке пергамента и флакону с чёрными чернилами. Перо в моих пальцах дрожало, оставляя на чистом листе первые, сбивчивые строки. «Дорогой Кормак,       Прости за это письмо, но мне кажется я схожу с ума. Ты — единственный, кому я могу написать об этом, не боясь быть неправильно понятой или услышать в ответ рациональные, но бесполезные доводы. Сегодня вечером, возвращаясь с занятий, я увидела его. Я знала, что это не он, этого не может быть, но этот высокий силуэт, эти рыжие волосы… Мир перевернулся. Я отключила мысли и просто побежала. Вломилась в чащу, задыхаясь — и ничего. Лишь пустота, густая и безжалостная, да холодный ветер. И я осталась стоять там, и не могла сдержать предательских, горьких слез. Это было так реально, Кормак. Мне не просто «показалось». Я чувствовала его присутствие кожей — оно витало в воздухе, осязаемое, плотное, пугающее. Я не верю в местные байки о лесных духах, которые мне потом пытались втолковать Люсьен с Элоизой. Это было нечто иное. Что это было? Наваждение, порожденное тоской? Или… или он и вправду был там, наблюдая из тени? И если да, то почему скрылся? Почему не вышел, не сказал ни слова? Мои собственные чувства душат меня изнутри. Иногда мне кажется, что я понемногу начинаю двигаться дальше, дышать полной грудью, а потом наступают такие дни, и я снова оказываюсь у той самой точки, с которой всё началось. Прости за это сумбурное, отчаянное письмо. Мне просто необходимо было поделиться этим с тобой, выбросить хоть часть этого хаоса наружу. Я знаю, ты не осудишь, не отмахнешься. Твоя поддержка для меня сейчас очень важна. Твоя Лили.»       Я запечатала письмо с глубоким вздохом, будто сбросила с плеч тяжёлый груз. Выплеснуть на бумагу хоть часть своего смятения оказалось равноценно долгому сеансу у знахаря — боль не ушла, но стала менее острой, более переносимой.       В голове, однако, всё ещё стоял тот навязчивый образ — призрачный, ускользающий силуэт среди тёмных стволов, на мгновение заставивший моё сердце бешено забиться в такт забытой мелодии. Но теперь рядом был Лео, чьё присутствие напоминало: я не одна, и в моей жизни есть место не только призракам прошлого, но и живой, тёплой привязанности.       Чтобы окончательно прийти в себя, отогнать наваждение, я решила прогуляться до кафе. Небольшое, уютное заведение «У Серебряного Котла» в самом сердце Монрише, где мы с Гермионой договорились встретиться после её дополнительных занятий по магическому праву, казалось идеальным убежищем. Тёплый свет из его окон, аромат свежесваренного кофе и шоколада — всё это сулило хоть каплю утешения.       Я уже подходила к нашему привычному столику у окна, где Гермиона сидела, уставившись в конспект и попивая что-то из высокой кружки, как вдруг её сосредоточенное лицо озарила удивлённая, а затем восторженная, по-настоящему сияющая улыбка. Она смотрела куда-то позади меня. Я обернулась.       И застыла на месте.       К нашему столику подходили Гарри и Джинни. Не через камин с грохотом и вспышкой зелёного пламени, не с портала с вихрем магии, а самым обычным способом, как простые люди — просто войдя через стеклянную дверь кафе. На них были простые, тёплые плащи, а на лицах — сияющие, немного смущённые, безмерно радостные улыбки.       — Сюрприз! — радостно выдохнула Джинни, и через секунду мы сплелись в одном большом, тёплом, душевном объятии прямо посреди зала, не обращая внимания на удивлённые взгляды других посетителей.       — Мы не смогли удержаться, — объяснил Гарри, его глаза за стеклами очков лучились добротой. Он пожал руку Гермионе и устроился рядом с ней. — Внезапная командировка по делам Ордена здесь, во Франции. Я подумал, что скучно тащиться одному, и прихватил с собой вот эту нарушительницу спокойствия. Решили совместить приятное с полезным и навестить вас.       Вечер пролетел в шумных рассказах и смехе. Гермиона засыпала Гарри вопросами о Министерстве, о том как Гарри попал туда, а я просто смотрела на них, на их счастливые лица, и чувствовала, как понемногу успокаиваюсь. Это была та самая, настоящая жизнь, а не призрачные видения в лесу.       Позже, когда Гермиона и Гарри углубились в жаркое обсуждение какой-то министерской бюрократии, Джинни ловко поймала мой взгляд через стол и едва заметно кивнула в сторону выхода. Мы извинились, ссылаясь на жару от камина, и вышли на узкую, вымощенную булыжником улочку Монрише. Воздух был прохладным и свежим, пахло дымом, кофе и влажным камнем. Мы закутались в плащи и пошли без определённой цели, наслаждаясь вечерней прогулкой.       — Ну, — начала Джинни, засунув руки в карманы и бросая на меня испытующий взгляд. — Давай, выкладывай. Ты сегодня какая-то… другая. И дело не только в нашем приезде, я вижу. Взгляд у тебя не такой потерянный, как бывало. Что случилось? С тобой всё в порядке?       Я глубоко вздохнула, поднимая лицо к прохладному ночному небу. Готова я была к этому разговору или нет, он назрел, как нарыв.       — Со мной тут кое-что происходит в последнее время, — начала я, глядя куда-то в сторону фонарей, мерцающих на мостовой. — Не могу сказать, что полностью понимаю сама… но это меняет многое.       Я намеренно сделала паузу, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Брови Джинни медленно поползли вверх, почти до линии волос, но в её глазах читалось не осуждение, а живое, жгучее, почти сестринское любопытство. Она молча ждала, понимая, что я веду к чему-то важному.       — И? — наконец не выдержала она, её губы тронула едва заметная, ободряющая улыбка. — Не томи, Блэк. Что-то хорошее, судя по твоему виду? Или… может, кто-то?       В её последнем вопросе прозвучала такая тонкая, почти телепатическая догадка, что я невольно рассмеялась, чувствуя, как напряжённость внутри меня тает.       — Что-то в этом роде, — улыбнулась я в ответ, глядя на её хитрое лицо. Она всегда могла прочесть меня как открытую книгу.       — Постой… — Джинни прищурилась, изучая моё лицо с хитрой улыбкой. — Этот румянец на щеках… этот блеск в глазах… Неужели это тот самый твой старый приятель… Маклагген?       Я чувствовала, как губы сами растягиваются в широкой, беззастенчиво счастливой улыбке.       — Да, это он, — выдохнула я, наконец признаваясь вслух, и почувствовала, как камень с души спал. — Кормак. Ты же помнишь… После битвы я несколько месяцев думала, что он погиб. Не могла связаться, не было никаких вестей… А потом он появился этим летом, как гром среди ясного неба. Живой.       Я на мгновение замолчала, вспоминая тот смешанный ужас и облегчение, когда увидела его впервые после войны.       — Я была так благодарна судьбе, что он остался жив. Помнишь, этим летом мы все поехали к нему в поместье в Ирландию? Вы с Гарри, даже Фред… — голос дрогнул на имени, но я собралась. — Именно там, после всего пережитого, он стал ко мне по-другому относиться. Может, потеря Уизли заставила его понять что-то… Или просто жизнь после войны по-новому всё расставила.       Я улыбнулась, вспоминая те дни в ирландском поместье.       — После моего отъезда во Францию мы не прекратили общение, — продолжила я, с лёгкой улыбкой вспоминая те недели. — Сначала это были обычные письма, еженедельные. Ничего слишком личного. Он рассказывал о своей работе, о встречах со старыми друзьями. Я писала об учёбе, о жизни в Монрише…       Я сделала паузу, глядя на заинтересованное лицо Джинни.              — А потом… Потом в конце сентября он написал, что у него появились дела во Франции, и спросил, не против ли я, если он заскочит на вечер в Монрише. Конечно же, я была не против. Мы договорились встретиться. Когда я подошла, он уже ждал меня — пришёл первым, опередив назначенное время. Без лишней помпы, без подарков, просто стоял там как старый друг. Ничего нового между нами тогда не началось — мы просто гуляли, болтали о пустяках, смеялись… Но знаешь, сам факт, что он специально приехал, нашёл время меня навестить… Это меня так тронуло. После тех двух месяцев было так по-человечески просто и радостно — видеть старого друга, который о тебе помнит.       — Что?! — глаза Джинни округлились, словно она увидела привидение. — Маклагген, Кормак Маклагген, лично явился в Монрише? Добровольно?       — Да, — рассмеялась я, вспоминая тот день. — У него были какие-то дела по линии Министерства в Париже, и он написал, что не может уехать, не навестив старую знакомую.       Джинни слушала, не скрывая изумления, рот её был приоткрыт.       — Мы говорили обо всём на свете — о политике Министерства, о новостях из Хогвартса, о его работе… Было… удивительно легко. Искренне. С тех пор мы пишем друг другу почти каждую неделю. А в последнем письме… он пригласил меня в Ирландию. В следующем месяце.       — В ноябре? — переспросила Джинни, всё ещё переваривая услышанное. — И что там такого особенного в ноябре?       — Какой-то старый местный праздник, — объяснила я, чувствуя, как на щеках разливается румянец. — «Ночь Самайна», кажется. Он говорил, это древний кельтский праздник окончания урожая, время, когда, по легендам, граница между нашим миром и миром духов становится тоньше. Зажигают огромные костры на холмах, рассказывают старинные легенды, устраивают шествия с факелами… Звучало очень таинственно, атмосферно и по-своему красиво. Я ещё не дала ему окончательный ответ, но…       Я замолчала, подбирая слова. Джинни наблюдала за мной с новым, понимающим выражением лица, и в уголках её губ играла мягкая, одобрительная улыбка.       — Но ты очень хочешь поехать, — закончила она за меня. Её голос стал тише и теплее. — Лили, это… — Джинни от неожиданности прикрыла рот ладонями, но глаза её сияли. — Боже мой, я даже представить не могла такого поворота! Но знаешь что? Это… это же прекрасно! — Она опустила руки, и на лице её расцвела самая искренняя улыбка. — Ты заслужила всю эту таинственность и красоту, каждую её крупицу. И я… я безумно, просто до слёз рада, что в твоей жизни появился человек, с которым тебе легко, с которым ты можешь быть собой. Искренне.       От её слов с моих плеч будто свалилась гиря, о существовании которой я давно забыла, настолько она стала частью меня. Её принятие, её одобрение значило для меня в тот момент больше, чем все советы самых мудрых волшебников. Но тут же, как удар хлыста, в памяти всплыл образ из леса — расплывчатый силуэт, рыжие волосы, пустота. И радость померкла, сменившись знакомым, тяжёлым холодком в груди.       — Спасибо, Джин… — я потупила взгляд, перебирая складки своего плаща. — Но сегодня… сегодня случилось нечто, что перевернуло всё с ног на голову. По дороге в академию мне показалось… нет, я почти была уверена, что видела Фреда. В лесу, у самой опушки. Это было так реально, так осязаемо, что я… я просто побежала туда, как сумасшедшая. Но там никого не было.       Я ждала чего угодно — шока, испуга, возмущения. Но Джинни лишь тяжело, с болью вздохнула, и в её глазах я увидела не удивление, а глубокую, знакомую, выстраданную печаль. Печаль, которую носила в себе и она.       — Ох, Лили… — она сжала мою руку в своей тёплой ладони. — После вашего расставания летом он… он просто исчез. Появился через пару дней, помог Джорджу с магазином, а потом снова пропал. И так постоянно. Сейчас Джорджу помогает Рон, подключился к нему. Но Фред… — Джинни горько усмехнулась, — он даже к родителям не заезжает. Ни разу с тех пор. Такое впервые. Мы все в полном шоке, если честно.       Её слова не принесли утешения в привычном смысле, но в них была горькая, исцеляющая правда. Правда общего горя. Возможно, это и вправду была лишь галлюцинация, порождённая тоской, которая съедала нас всех изнутри.       Мы вернулись к ребятам в кафе, и остаток вечера прошёл в весёлых, беззаботных разговорах и воспоминаниях. Гарри рассказывал забавные случаи из работы в Министерстве, а Джинни поделилась последними сплетнями о бывших однокурсниках. Даже Гермиона, обычно сдержанная и серьёзная, расслабилась и заливалась звонким смехом над их историями.       Когда стало поздно и кафе начало закрываться, мы с Гермионой проводили ребят до главного портала в центре Монрише, что вёл прямо в Лондон.       Прощаясь, Джинни крепко, почти до хруста в костях, обняла меня и прошептала на ухо так, чтобы слышала только я: «Я действительно, от всей души, рада за тебя, Ли. Поезжай в Ирландию. Живи. Это лучшее, что ты можешь сделать для себя. И для него».       Возвращались мы с Гермионой в академию пешком, под ясным, усыпанным звёздами небом, которое простиралось над спящим городом. Мы болтали обо всём на свете — о сложностях в учёбе, о планах на будущее, о том, как Гарри повзрослел и стал таким… уверенным. Было легко, спокойно, и на душе, измученной дневными бурями, наконец-то воцарился хрупкий, но настоящий мир.       Уже поздно вечером, стоя под тёплыми, почти горячими струями душа, я с наслаждением закрыла глаза, позволяя воде смыть остатки напряжения и следы высохших слёз. Внезапно я услышала, как дверь в ванную комнату приоткрылась.       — Ли, — раздался голос Гермионы из-за занавески, — твоя сова только что прилетела, пока ты была здесь. Оставила письмо на твоём прикроватном столике. Конверт… — она сделала небольшую паузу, и я услышала лёгкую улыбку в её голосе, — с той самой печатью, с буквой «М».       Сердце ёкнуло от внезапного приступа предвкушения. Даже сквозь шум воды я почувствовала, как по телу разлилось приятное, согревающее тепло, смешанное с лёгкой тревогой. Что он мог написать так скоро после моего отчаянного письма?       — Спасибо, Герми! — крикнула я в ответ, уже предвкушая тот момент, когда смогу распечатать конверт и погрузиться в строки, написанные его рукой.       Вода стекала по телу, смывая последние следы дневной бури, но новое, живое и трепетное волнение уже разгоралось внутри, как обещание чего-то нового. Я быстро завершила омовение, накинула мягкий махровый халат и, почти не вытираясь, выскользнула из ванной в нашу прохладную спальню. Девочки уже спали.       Я присела на край кровати, и матрас мягко подался подо мной. В тот же миг Лео, мой верный пёс, радостно запрыгнул ко мне на колени, весело виляя хвостом и тычась влажным носом в ладонь. Левой рукой я нежно чесала его за ухом, а правой потянулась к конверту.       На прикроватном столике, аккуратно положенное поверх закладок в учебнике по зельеварению, лежало письмо. Конверт был из плотного, дорогого пергамента с характерной сургучной печатью, а размашистый, уверенный почерк, выводивший моё имя и адрес, не оставлял сомнений — Гермиона была права. «Лили, Твоё письмо пришло как раз, когда я заканчивал разбирать скучнейшую кипу отчётов. Честно говоря, твои слова о лесе и увиденном там заставили меня немедленно отложить все дела в сторону. Ситуация, которую ты описала, тревожная, и мне откровенно не нравится, что тебе пришлось пережить такой испуг. Я слышал, что лес Дордони, полон древних тайн и отголосков старой магии — это не место для беззаботных прогулок, особенно после всего, что ты пережила. Обещай мне, что в следующий раз будешь благоразумнее и не станешь бросаться в чащу одна. Что касается твоего вопроса… Нет, я не считаю, что это была игра воображения или твоего уставшего разума. В мире, где мы живём, многое возможно. Но я также прошу тебя — не позволяй этим теням, реальным или нет, отбрасывать мрак на твою настоящую, живую жизнь. Ты сильнее, чем сама думаешь. И ты заслуживаешь гораздо большего, чем вечно оглядываться назад в прошлое, упуская то, что ждет тебя впереди. И раз уж мы заговорили о будущем… Мое приглашение в Ирландию остаётся в силе и становится только настойчивее. «Ночь Самайна» — это не просто очередной местный праздник с выпивкой и танцами. Это нечто большее. Время особенное. Древнее. Полное магии другого толка — дикой, первозданной, той, что не водится в этих ухоженных французских парках. Я хочу показать тебе огни, что зажигают на вершинах холмов, чтобы отогнать зимнюю тьму. Хочу, чтобы ты услышала старые, как мир, истории у костра. И чтобы ты наконец-то попробовала тот самый настоящий ирландский стаут, о котором я тебе столько рассказывал, а не ту бледную, безвкусную подделку, что продают здесь, в Континентальной Европе. Я обещаю ты будешь в полной безопасности, даю тебе слово. Подумай над моим предложением. А пока — просто пиши. Жду твоего ответа с нетерпением. Твой Кормак»       Я перечитала письмо ещё раз, а затем ещё один, пока слова не начали расплываться перед глазами от нахлынувших эмоций. В его строках не было ни капли той ревности, неуверенности или навязчивости, которых я, возможно, подсознательно ожидала. Вместо этого — твёрдая, как скала, поддержка, неподдельная забота, скрытая под маской лёгкого, почти неуловимого юмора, и… уверенность. Уверенность во мне. И, что самое удивительное, в нас, в этой хрупкой, только зарождающейся связи между нами.       Он не требовал забыть Фреда, вычеркнуть его из памяти. Он просто просил, умолял не давать призракам, какими бы реальными они ни были, власти над моей жизнью, над моим настоящим. И в его словах о Самайне, об огнях, отгоняющих тьму, было столько надежды.              Такое щемящее обещание света, тепла и новой, незнакомой магии.       Я прижала пергамент к груди и посмотрела в тёмное окно, за которым спал ночной кампус и угадывались тёмные силуэты гор. Всего несколько часов назад я стояла в холодном, безмолвном лесу и рыдала, преследуя ускользающую тень. А сейчас по моей коже бежали мурашки от совершенно иного, живого и настоящего волнения. От предвкушения.       «Ты будешь в полной безопасности».       И я вдруг с поразительной ясностью поняла, что хочу верить ему. Хочу увидеть те огни на ирландских холмах. Хочу послушать те старинные истории. Хочу почувствовать ту другую магию.       До праздника оставалось пять дней. И ответ, тёплый, ясный уже начинал формироваться у меня в сердце, наполняя его давно забытым чувством — надеждой на новое начало.