Дружба утонула в любви

***

      Туман, плотный и влажный, окутывал окрестности Трэзера, словно зеркало моего внутреннего состояния. На следующий день после встречи с Гарри и Джинни и того удивительно теплого письма от Кормака мир потерял четкие очертания. Приглашение в Ирландию висело в воздухе сладким, но пугающим соблазном, как редкое заклинание, которое одновременно манило и пугало своей силой.       Я мысленно уже сто раз собрала чемодан. Два платья, теплый свитер, пару книг — все лежало аккуратными стопками на стуле. Но каждый раз, когда я протягивала руку, чтобы упаковать их, тени прошлого протягивали свои ледяные пальцы. Они не были призраками в буквальном смысле — скорее, воспоминаниями. Воспоминаниями о глазах Фреда, полных боли и гнева, о гнетущей тишине, последовавшей за его уходом.       Эти мысли ходили по кругу, создавая магический вихрь в моей голове, выматывая сильнее, чем любое волшебство. Я чувствовала, как моя собственная сила, этот нежный, живой поток внутри, бурлит и сопротивляется, словно отражение моей смятённой души.       В один из таких дней, когда тревога сжала мое сердце стальным обручем, я почти бессознательно позвала: «Лео!» Его верное рыжее тельце тут же оказалось рядом, а теплый влажный нос ткнулся в мою ладонь, требуя ласки. Мы вместе направились к Вивиан. Его присутствие, его спокойное пыхтение и безоговорочная преданность хоть ненамного, но отгоняли ледяные пальцы страха.       Хижина Вивиан стояла на опушке старого леса, примыкавшего к академии, и дорога к ней сегодня стала для меня настоящим испытанием. Дорога в прошлое. Дорога к призраку.       Идя по тропинке, вьющейся между древними дубами, я до ужаса боялась снова увидеть его. Тот мимолетный силуэт, который вчера уже мелькнул среди деревьев и перевернул все с ног на голову, вновь предав забвению кропотливое самоуспокоение. Я так крепко вцепилась пальцами в густую шерсть Лео, что он тихо взвизгнул от неожиданности.       «Прости, мальчик мой», — прошептала я, ослабляя хватку, но сердце продолжало бешено колотиться, отдаваясь в висках.       Каждый шорох, каждое движение ветки, шелест падающего листа — все заставляло меня вздрагивать и всматриваться в густые, пляшущие тени. Я ждала. Ждала увидеть знакомый профиль, мелькнувшую рыжину волос, услышать тот смех, что когда-то заставлял мое сердце трепетать от счастья, а теперь вызывал лишь леденящий ужас. Но лес был пуст. Безмолвен. И от этой пустоты, от этого отсутствия становилось еще больнее и еще громче звучала тишина внутри.       Хижина встретила нас густым, почти осязаемым запахом сушеных трав — шалфея, полыни, лаванды — смешанным с ароматом древесной смолы и тлеющих в очаге углей. Здесь царил покой, такой плотный, что его, казалось, можно было потрогать, обернуться в него, как в плащ. Сама ведьма сидела на низкой табуретке у камина. Ее длинные пальцы перебирали сухие лепестки в каменной ступе. Она не повернулась, но я знала — она чувствует мое присутствие, видит сквозь стены и расстояния, ощущает бурлящий хаос моей магии.       — Твоя магия сегодня, дитя, похожа на растревоженный рой пчел, — прозвучал ее спокойный, низкий голос, заглушая тиканье старинных часов на каминной полке. — Она жужжит, мечется и не находит выхода. И в ней много страха. Старого, глубокого. Что гложет твое сердце сегодня?       Я опустилась в грубо сколоченное деревянное кресло напротив, сжимая пальцы на коленях до белизны. Лео устроился у моих ног, положив голову на мои туфли.       — Я не знаю, что делать, — выдохнула я, глядя на язычки пламени в очаге. — Меня пригласили в гости. В Ирландию. Это… друг. Старый друг. И я… я хочу поехать. Мне кажется, я хочу. Но… будто что-то не пускает. Какая-то невидимая стена. Будто, позволив себе быть счастливой там, я предам что-то важное здесь. Предам… ту боль. — Я замолчала, с трудом подбирая слова. — А еще… я боюсь идти по этому лесу. Боюсь снова его увидеть. Этот страх парализует.       Вивиан медленно повернула ко мне лицо. Ее глаза светились не поучением, а тихим, бездонным пониманием. В них отражался огонь и моя собственная запутанная душа.       — Ты все еще говоришь с призраками, Лилиан, — сказала она мягко. — Ты вступаешь в диалог с тенями и спрашиваешь разрешения у эха, чтобы позволить настоящему свету коснуться тебя. Пока твой взгляд прикован к лесной чаще в поисках одного лица, ты не видишь дороги, что лежит прямо перед тобой. Она свободна. Она ждет. Страх — это цепь, выкованная из памяти и сожалений. Но ключ от нее — в твоей собственной руке. Поезжай в Ирландию, дитя мое. Но поезжай не для того, чтобы убежать от призраков. Поезжай, чтобы сделать шаг вперед. Смелый, решительный шаг. И посмотри, что ждет тебя за порогом этой тревоги. Иногда исцеление приходит не через забвение, а через новое переживание. — Немного помолчав, ведьма добавила, — Для волшебника в это время года Ирландия — место силы. Эта земля дышит древней магией, готовая наполнить тебя, если ты позволишь.       Ее слова не сотворили чуда — ледяной ком в груди не растаял мгновенно. Но они прозвучали как удар большого колокола, низкий гул которого выводит из оцепенения, встряхивает душу.       — Боль, которую ты носишь в себе, — продолжила Вивиан и ее голос стал ещё тише, но от этого ещё более весомым в уютной тишине хижины, — она подобна корням ядовитого плюща, опутавшим источник твоего дара. Она сковывает его, сжимает, не даёт раскрыться во всей его полноте и силе. Я вижу, как ты стараешься, как по капле отпускаешь прошлое, и я горжусь тобой. Но раны, нанесённые любовью… они самые глубокие. Они заживают медленно, оставляя шрамы, которые иногда ноют при смене погоды, напоминая о былых бурях. Твои нынешние сложности — это не слабость, Лилиан. Напротив. Это знак того, что ты живешь, что ты чувствуешь глубоко и искренне. А для целителя это качество — умение чувствовать — важнее любого умения заглушить боль или срастить кость. Ты должна пройти через это, чтобы твой дар окреп.       Она замолчала, и её взгляд, казалось, утратил привязку ко времени и пространству, устремившись вглубь танцующих языков пламени в камине. Тишина повисла густая, звенящая, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев.       — И будь готова, дитя, — вдруг добавила она, и ее голос прозвучал отрешенно, словно доносясь из самого огня. — В ближайшие пару дней… когда грань между мирами истончится до шепота… ты окажешься в центре события, что изменит ход не одной судьбы. Помни все, чему я тебя учила. Твой дар — не случайность, а предназначение. Используй силу правильно, прислушайся к ней, и она не подведёт.       Она медленно моргнула и, наконец, отвела взгляд от огня, снова посмотрев на меня. В её глазах не было пророческого исступления, лишь глубокая, бездонная уверенность.       После этого разговора я шла обратно с новым вихрем мыслей в голове. Лео весело бежал впереди, поскуливая и обнюхивая следы, но мое спокойствие было недолгим.       «Участницей события… Грань между мирами… Что она имела в виду? Поездку в Ирландию? Или что-то еще?»       Я остановилась, глядя на спину своего корги.       — Лео, что все это значит, а? — тихо спросила я, и он, услышав свое имя, обернулся, склонив голову набок. Его умные карие глаза смотрели на меня с безмятежным непониманием. — Какое такое событие? И какой выбор?       Он лишь тявкнул в ответ и ткнулся носом в мою ладонь, требуя продолжения прогулки. Я вздохнула. Но тревожное предчувствие, смешанное с любопытством, уже пустило во мне корни. Слова Вивиан висели в воздухе тяжелым, но в то же время волнующим предзнаменованием.       Вернувшись в свою комнату в общежитии, я опустилась в знакомое кресло у старого дубового стола, заваленного книгами и свитками. Лео, словно исполняя некий священный ритуал, устроился у моих ног на потертом ковре, положил тяжелую морду на лапы и уставился на меня своими умными, преданными глазами. Я машинально протянула руку и потрепала его за ухом, чувствуя под пальцами знакомую шелковистость шерсти. Это простое, повторяющееся действие, этот тактильный контакт с живым, любящим существом мало-помалу возвращали меня к реальности, успокаивая бурлящий внутри вихрь.       Я достала из ящика стола лист плотного пергамента и свое любимое перо. Оно замерло над белой поверхностью на мгновение, колеблясь, как и я сама. А затем слова потекли сами собой — простые, искренние, лишенные привычной мне защитной иронии или осторожности.       Я поблагодарила Кормака. Не просто за приглашение, а за его неизменную поддержку все эти годы. За его последнее письмо, которое стало глотком свежего, прохладного воздуха в затхлой реальности моих сомнений. За само приглашение, которое заставило меня задуматься о чем-то, кроме собственной боли и чувства потери. И главное — я четко, недвусмысленно написала, что принимаю его предложение. Всего несколько строк, но каждая далась с одновременным чувством леденящего страха и странного, щемящего облегчения.       Не дав себе ни секунды, чтобы передумать, вычеркнуть, переписать, я стремительно свернула пергамент, запечатала его сургучом с оттиском фамильной печатки Блэков — и позвала сову. Когда та, важно ухая, улетела в раскрытое окно, унося мой ответ в осеннее небо, я почувствовала, как с души сваливается тяжелый, давивший месяцами камень. Его сменило нервное, но живое, трепетное ожидание.

***

      Следующие три дня в стенах академии Трэзер тянулись мучительно и неестественно долго, словно время решило помучить меня. Я изо всех сил пыталась уткнуться в учёбу, впитывая сложные теории диагностических заклинаний и тонкости создания целебных эликсиров, но мои мысли были далеко-далеко — от Франции, от лекций для продвинутых волшебников, от всего, что меня окружало.       На занятии по теории магической ботаники, которое вел утонченный и требовательный профессор Легран, я сидела у высокого готического окна в башне Сен-Клер и наблюдала, как осенний ветер с Ла-Манша гонит по небу рваные, свинцовые облака. Вместо того чтобы конспектировать различия в целебных свойствах кельтских мхов и галльских целебных трав, я думала об одном:       «Почему Кормак не отвечает?»       Профессор Легран своим мелодичным голосом рассказывал о тонкостях сбора лунного папоротника, но его слова доносились до меня как отдаленный шум прибоя. Я видела, как его указка скользит по схеме волшебных растений, но в голове у меня вертелась лишь одна мысль: он же сам писал, что ночь Самайна — с тридцать первого октября на первое ноября — это самое важное. А на календаре в моей комнате сегодня уже было тридцатое… Три дня молчания.       «Что, если он передумал? — нашептывала все та же ядовитая мысль. — Что, если это была лишь вежливость, дань старым школьным воспоминаниям, а теперь он одумался? Или, что хуже, пожалел о своем порыве?»       Мои пальцы нервно теребили перо, оставляя на полях тетради беспорядочные завитки. Я пыталась сосредоточиться на различиях между обычной мандрагорой и ее альпийской разновидностью, но в голове возникал только образ Кормака — такого, каким я помнила его в Хогвартсе: уверенного, немного надменного, но всегда смотревшего на меня с неизменной теплотой.       — Мадемуазель Блэк, — раздался голос профессора Леграна прямо надо мной, и я вздрогнула, — не могли бы вы рассказать нам о магических свойствах серебристой полыни? Или, возможно, вы слишком увлечены созерцанием облаков?       В классе раздался сдержанный смешок. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам.       — Простите, профессор, — проговорила я, с трудом собираясь с мыслями. — Серебристая полынь… она усиливает пророческие сны и… — я запнулась, но Элоиза, сидящая рядом, помогла мне.       — И используется в зельях для обострения интуиции, — закончила за меня подруга, бросив на меня понимающий взгляд. — Но, профессор, разве не верно, что при неправильном сборе она может вызвать ложные видения?       Профессор Легран кивнул, удовлетворенный её ответом, и продолжил лекцию. Я с облегчением выдохнула, мысленно благодаря подругу за помощь.       — Лили, — тихо прошептала Элоиза, когда профессор отошел к доске, — тебе нужно собраться. Ты вся извелась за эти дни. Может, сходишь к мадам Престо?       — Нет, — покачала я головой, снова глядя в окно. — Просто… жду ответа на одно письмо.       — От Маклаггена? — уточнила Элоиза, и я молча кивнула. Она понимающе вздохнула. — Он ответит. Просто дай ему время.       Но время как раз и было тем, чего у меня мне не хватало. До Самайна оставалось всего два дня, а в груди с каждым часом нарастала тревога. Что-то было не так, я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, каждым нервом — и это не было просто моими привычными страхами. Это было что-то другое, что-то более реальное и пугающее.       — Пойдем в город после пар? — предложила Элоиза, когда лекция наконец подошла к концу, и студенты стали с шумом расходиться. — Мне нужно купить свежих корней мандрагоры и крыльев летучей мыши для новой практики по алхимии, а тебе, я вижу, не помешает срочно развеяться. Ты вся на нервах, как струна дементора.       Я согласилась с облегчением, чувствуя, как готова была задохнуться в этих каменных стенах. Любая отвлекающая деятельность, любое движение были кстати.       После занятий мы ненадолго заскочили в наше общежитие, чтобы переодеться из формальных мантий во что-то более подходящее для прогулки. Я накинула свое любимое теплое шерстяное пальто черного цвета и обмотала шею мягким шарфом, а Элоиза, всегда следящая за стилем, закуталась в элегантный плащ цвета бургундского вина, от которого ее волосы казались еще ярче.       Мы вышли за массивные ворота академии и направились по узким, вымощенным булыжником улочкам Монрише. Несмотря на осеннюю прохладу и нависшее над Ла-Маншем тяжелое небо, городок был полон жизни и предпраздничной суеты. Воздух был насыщен ароматами: душистый запах свежего хлеба из соседней булочной «У Маргарет», сладковатый дымок, струящийся из труб каминов, и соблазнительный аромат жареных каштанов с лотка уличного торговца. В витринах многочисленных магических лавок и обычных магазинчиков уже появились тыквы всех размеров и оттенков, гирлянды из сухих листьев и фигурки всяческой нечисти, создавая то самое предчувствие праздника, от которого у меня в груди по-прежнему сжимался холодный, нежелающий таять комок.       Мы с Элоизой, болтая о пустяках — о строгости профессора Леграна, о последнем эксперименте Люсьена, едва не взорвавшем лабораторию, — уже прошли мимо центральной площади, где располагался главный городской телепорт, и свернули в сторону знакомой лавки «Алхимикус» с её заманчивыми склянками в витрине. Я машинально бросила последний, рассеянный взгляд на небольшую толпу прибывающих и убывающих волшебников, уже отводя глаза, как вдруг…       — Лили.       Этот голос. Низкий, узнаваемый, ставший за годы еще более уверенным и бархатным, прорезал мелодичный поток французской речи вокруг. Он прозвучал как удар грома в ясном небе. Я замерла на месте, почувствовав, как сердце внезапно и беспорядочно заколотилось в груди, словно птица, попавшая в силки. Медленно, почти против воли, я обернулась.       Увидев его, меня охватил настоящий, первобытный ужас. Не от него самого, а от того, КАК он выглядел. Кормак Маклагген, всегда такой собранный, подтянутый, почти щеголеватый, стоял всего в нескольких шагах, и это был его призрак. Его обычно безупречно сидящее пальто было помято и в пыли, словно он не снимал его несколько дней. Лицо, всегда дышавшее здоровьем и уверенностью, было осунувшимся и серым, под глазами залегла густая, синеватая тень бессонных ночей. Но хуже всего были его глаза. В этих обычно таких ясных, насмешливых глазах сейчас читалась такая глубокая, неизбывная боль и животный ужас, что у меня буквально перехватило дыхание.       — Кормак? Но… как? — прошептала я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Элоиза тут же подхватила меня под локоть, ее лицо выражало крайнее недоумение. — Я ждала письма… Ты… ты во Франции? Что… что случилось?       Он быстрыми, резкими шагами закрыл расстояние между нами. От него пахло порохом, пылью и чем-то горьким — безысходностью.       — Прости, Лили, — его голос сорвался, он сглотнул, и в глазах вспыхнула ярость. — Я… я не мог ответить. Чёрт возьми, я даже думать не мог ни о чём, кроме этого! Три дня назад… я умчался к родителям. В наше поместье. С отцом… — он замолчал, сжав руку на рукояти своей палочки так, что его костяшки побелели. — С отцом случилось кое-что. На него напал один из тех чертовых пожирателей. Тот, кому удалось сбежать после Битвы. Омерта… или самопроизвольное тёмное проклятие, вырвавшееся в последнем вздохе того… того ублюдка. — Он выругался сквозь зубы, его лицо исказилось от гнева и беспомощности. — Местные целители, лучшие в округе, лишь разводят руками! Не могут ни понять, ни снять это! Ему становится всё хуже с каждым часом, Лили. Он теряет силы прямо на глазах.       В его глазах, пристально смотрящих на меня, читался немой вопрос, мольба и этот всепоглощающий ужас сына, теряющего отца.       — Я помню… — он провел рукой по лицу, и в его глазах читалось отчаяние, смешанное с надеждой. — Я ведь всегда знал, что у тебя есть этот дар, еще со времен Хогвартса. Помнишь, как ты в больничном крыле помогала мадам Помфри? А сейчас… — он посмотрел на меня с новым пониманием, — ты писала, что занимаешься с той ведьмой, что твой дар окреп, стал… другим. Более сильным. Осознанным. — Кормак сделал шаг ко мне, и его голос стал тише, но от этого еще более настойчивым. — Лили, я знаю… я знаю, что это не то, о чем мы договаривались. Ни фестиваль, ни огни, ни веселье. И я прошу тебя сейчас не как друг, а почти как сын, умоляющий о последней надежде… — Голос его снова дрогнул, в нем слышались слезы, которые он сдерживал из последних сил. — Не могла бы ты… просто посмотреть на него? Поехать со мной? Сейчас? Прямо сейчас? Я… я умоляю тебя. Ты — моя последняя надежда.       Я не сказала ни слова. Не могла. Вместо этого я сделала шаг вперед и обняла его — крепко, по-дружески, но в этом объятии было все: и понимание, и поддержка, и обещание помочь. На мгновение он замер, будто не веря, а потом его сильные руки сжали меня в ответ с такой силой, словно он держался за единственную опору во время шторма. Я чувствовала, как дрожит его тело, сдерживая рыдания.       — Конечно, Кормак, — наконец прошептала я ему в плечо. — Конечно, я поеду. Прямо сейчас.       Мое сердце провалилось куда-то в бездну. Да, это был не тот праздник, не то светлое бегство от призраков, о котором я тайно мечтала, строя воздушные замки в своем воображении. Это была суровая, безжалостная реальность. Это была боль и отчаяние в глазах человека, который всегда был для меня опорой. И это был вызов.       Но случилось странное. Впервые за долгие-долгие месяцы, глядя в лицо настоящей, а не воображаемой беде, я не почувствовала ни знакомой тревоги, ни разъедающих сомнений. Внутри меня что-то отозвалось — тихий, уверенный, мощный резонанс. Та самая сила, о которой говорила Вивиан, та самая, что была скована страхами и прошлыми ранами, вдруг выпрямилась во весь рост. Она не бурлила и не металась. Она была спокойна, сосредоточена и готова. Готова помочь.       Я обменялась быстрым, понимающим взглядом с Элоизой. Она молча сжала мою руку в знак поддержки и одобрения.       Наша поездка в Ирландию началась не с фестиваля огней, веселья и смеха, а с тихого отчаяния, срочного путешествия сквозь телепорт из еще солнечного осеннего Монрише в промозглый Дублин. Но в этом был свой горький, суровый смысл. И впервые за многие месяцы, идя рядом с Кормаком к сверкающему диску телепорта, я чувствовала себя не потерянной, сломленной девушкой, оплакивающей несбывшееся прошлое, а тем, кем я медленно, шаг за шагом, становилась все это время — Лилиан Блэк. Целительницей.