Дружба утонула в любви

***

      Спустя пару дней после возвращения в Академию острота произошедшего в Ирландии начала понемногу притупляться. Ядро воспоминаний — жар костра, хмельной смех, тепло рук Кормака — всё ещё жгло изнутри, но уже не обжигало, а скорее согревало, как отголосок далёкого солнца. Я понемногу возвращалась к рутине: занятия, библиотека, тихие вечера в общежитии. Но внутри зрело твёрдое решение — мне нужен был совет Вивиан.       После обеда я направилась в лес. Воздух уже пах иначе — не осенней сыростью, а предзимней свежестью, обещающей скорый снег. Я шла по знакомой тропе, прокручивая в голове слова, которыми расскажу ведьме о ритуале, о силе, и о том странном, новом чувстве, что поселилось во мне после той ночи.       Но все эти мысли отошли на второй план, едва я вспомнила свой сон. Тот самый, что приходил ко мне пару дней назад с пугающей чёткостью.       Фред. Раскинувшись на полу, бледный, как мрамор, его рыжие волосы казались единственным ярким пятном в полумраке. Глаза были закрыты. А вокруг него, медленно растекаясь по щелям между досками, была кровь. Ее было так много, что у меня перехватило дыхание. Я бросилась к нему, рука потянулась проверить пульс, но…       Это был не просто кошмар. Это было ощущение — навязчивое, не отпускающее. Я знала, что это знак. Не случайный образ, порождённый тревогой, а намеренное послание. Но что он пытался сказать? Криком о помощи, которого я не услышала тогда? Или предупреждением о чём-то, что должно случиться?       Вивиан ждала меня на своём обычном месте, у подножия древнего дуба. Выслушав мой сбивчивый рассказ об Ирландии, она кивнула с тем всепонимающим спокойствием, которое было её отличительной чертой.       — Ты открываешь в себе новые грани, дитя, — сказала она. — И эта новая сила требует и новой мудрости. Но я чувствую, что твой разум занят не только воспоминаниями о празднике.       И тогда я выложила ей всё о своём сне. О луже крови без ран, о спокойном лице Фреда, о давящем чувстве, что это не просто сон.       — Он зовёт меня, — прошептала я, наконец озвучив свою главную догадку. — Я чувствую это. Мне нужно туда, к нему. Мне нужно понять, что это значит.       Вивиан долго смотрела на меня, её тёмные глаза, казалось, видели сквозь время и пространство.       — Есть один способ проверить природу этого знака, — сказала она наконец. — Но для этого тебе нужно будет снова заглянуть вглубь себя. Готова ли ты?       Мы провели простой, но мощный ритуал с кристаллом дымчатого кварца и пучком сушёного шалфея. И когда я погрузилась в медитативное состояние, сквозь кровавый образ Фреда проступил другой — светлый и тёплый. Я увидела маму. Она стояла в луче солнечного света, улыбалась своей тихой улыбкой и протягивала ко мне руки. От неё исходило такое безмятежное спокойствие, что ледяной ком страха внутри меня начал таять. Это видение длилось всего мгновение, но его посыл был кристально ясен: я на правильном пути.       — Видеть предка, дарующего утешение, — это добрый знак, — тихо сказала Вивиан, когда я открыла глаза. — Он не отменяет опасности, но указывает, что ты не одна в своих поисках. Твоя мать даёт тебе своё благословение.       — Так что же мне делать? — спросила я, всё ещё чувствуя тепло маминого присутствия.       — Сны, особенно такие яркие, редко бывают просто игрой разума, — произнесла она наконец. — Особенно для таких, как мы. Если твоя душа чувствует в этом знак, значит, так тому и быть. Но помни, дитя: отправляясь на зов, ты должна быть готова к любому ответу. Даже к тому, который не захочешь услышать. Иногда призраки прошлого являются не для того, чтобы обрести покой, а чтобы указать на незажившую рану в том, кто их видит.       Её слова повисли в морозном воздухе. Но решение во мне было уже непоколебимым. Мамин образ стал тем самым знаком, который мне был нужен. Мне нужно было ехать. Мне нужно было узнать, что пытался сказать мне Фред. Даже если правда окажется страшнее самого кошмара.       Мы позанимались с Вивиан ещё несколько часов, но после я возвращалась в Академию с новым пониманием и — странно это осознавать — с новыми силами. Они будто бы струились под кожей, тёплые и пока ещё непривычные.       На следующий день я отправилась в кабинет декана. Солнечный свет заливал коридоры, но внутри меня была решимость, куда более яркая.       — Профессор, — сказала я, встречаясь с его проницательным взглядом, — мне нужен отгул на пару дней. По личным обстоятельствам. Очень важным.       Декан, человек с седыми висками и умными глазами, изучающе посмотрел на меня. Воздух в кабинете пах старыми книгами и терпким чаем.              — Надеюсь, всё в порядке, мисс Блэк? — спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная забота.       — Всё будет в порядке, — ответила я твёрдо. — Как только я разберусь с одним давним вопросом.       Он кивнул, не стал расспрашивать дальше и протянул мне бланк разрешения.       — Удачи вам. Возвращайтесь с ясной головой.       Вернувшись в комнату, я застала Гермиону за учебниками — она что-то усердно конспектировала, уткнувшись в толстый фолиант.       — Герми, — начала я, присаживаясь на край своей кровати. — Мне нужно ненадолго съездить домой. Всего на пару дней.                    Она тут же оторвалась от книги, насторожившись.       — Домой? — уточнила она, снимая очки. — Всё в порядке? С Сириусом ничего не произошло?       — С папой всё хорошо, — поспешила я её успокоить. — Просто… мне нужно с ним поговорить. О маме. — Я отвела взгляд, разглядывая узор на ковре. — Последнее время я всё чаще о ней думаю, а спросить толком не у кого.       Я встретилась с Гермионой взглядом, умоляя её понять без лишних расспросов. Она смотрела на меня внимательно, оценивающе, а затем её взгляд смягчился. Она знала, что некоторые раны не стоит трогать без необходимости.       — Хорошо, — тихо сказала она. — Только обещай без глупостей. — Сказав это, она словно прочла мои мысли о Фреде, ведь знала, что я непросто так еду в Англию, — И что отправишь сову, если… если что-то пойдёт не так.       — Обещаю, — я с облегчением улыбнулась. — Спасибо, что не допрашиваешь.       — Я всегда на твоей стороне, Ли, — она подошла и крепко обняла меня, но я знала — Герми будет ждать моего возвращения и готова будет выслушать, когда я буду готова рассказать.

***

      Аппарация в Лондон была немного дезориентирующей. Сделав последний оборот на месте, я очутилась в знакомой прихожей дома на площади Гриммо. Из кухни доносились оживлённые голоса. Я сбросила плащ и заглянула в дверной проём.       На кухне за столом, уставленным чашками чая и тарелкой с печеньем, сидели Сириус, Артур и Молли Уизли. Они о чём-то увлечённо беседовали, но мое появление прервало их разговор.       — Лили! — первым воскликнул Сириус, поднимаясь из-за стола. На его лице отразилось неподдельное удивление и радость.       — Дорогая! — Молли тут же встала и раскрыла объятия для тёплых, душистых объятий, пахнущих корицей и домашним уютом.       — Какой приятный сюрприз! — с доброй улыбкой добавил Артур, поправляя очки. — Всё в порядке?       — Всё хорошо, — я улыбнулась, отвечая на объятия, чувствуя, как на мгновение отпускает напряжение. — Просто… нужно было ненадолго вернуться домой.       Мы немного поболтали, но я ловила на себе внимательный взгляд отца. Он понимал, что мой приезд не случаен.       — Пап, можно тебя ненадолго? — тихо спросила я, кивнув в сторону гостиной.       — Конечно, — он тут же согласился. — Извините, — обратился он к Уизли, — нам нужно обсудить кое-что по учёбе.       Мы вышли в гостиную, и Сириус закрыл за нами дверь. Его лицо снова стало серьёзным.       — Что случилось, Лили? — он отстранился, держа меня за плечи, и внимательно изучил моё лицо. — Неужели Академия отпускает студентов просто так, посреди недели?       — Я взяла отгул, — ответила я, устраиваясь в соседнем кресле. Я нервно переплела пальцы. — Пап… я должна тебе кое-что рассказать. Неделю назад я… я ездила в Ирландию. На Ночь Самайна.       Сначала он просто непонимающе моргнул. Потом его брови медленно поползли вверх, а глаза расширились.       — Ты… что? — его голос прозвучал приглушённо, но от этого не менее шокировано. — В Ирландию? На Самайн?       — С Гермионой и ещё одной подругой, — поспешно уточнила я.       — Чёрт возьми, Лили! — он провёл рукой по волосам. — Ты хоть понимаешь, куда сунулась? Я был там лишь раз, с Джеймсом, по молодости и глупости… — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень старого страха. — Это не просто весёлый праздник! Это древняя, сильная и… своенравная магия. Дикая. Непредсказуемая. Всё могло закончиться куда хуже!       — Но именно там, — тихо, но твёрдо сказала я, перебивая его, — со мной кое-что случилось. Я видела маму.       Он замер, и весь гнев мгновенно ушёл из его позы. Он медленно опустился в кресло, не сводя с меня глаз.       — Ты… что? — на этот раз его голос прозвучал совсем иначе — тихо, почти беззвучно.       — Это было во время ритуала, — начала я. — Она пришла ко мне. Мы говорили… о тайне моего рождения. О чём-то, что вы от меня скрывали.       Сириус откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. В тишине гостиной было слышно лишь потрескивание поленьев в камине.       — Я всегда знал, что этот день настанет, — прошептал он, не открывая глаз. — Я просто… надеялся подготовить тебя. Или хотя бы понять, как тебе это сказать. — Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде читалась невысказанная боль. — Что именно она сказала тебе, Лили?       — Она сказала, что когда я рождалась… со мной что-то случилось, — голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Я… запуталась в собственной энергии. В той самой силе, что теперь живёт во мне. И мама… мама использовала весь свой дар, чтобы распутать этот клубок. Она спасла меня. Но сил на себя… не осталось.       Я замолчала, пытаясь справиться с комом в горле. Эти слова, произнесённые вслух, звучали ещё страшнее и реальнее. Сириус сидел не двигаясь, его лицо было бледным. В его глазах читалось столько боли, что стало тяжело дышать.       — Да, — тихо произнёс он наконец. — Всё было именно так. Твоя мама… Рэйчел… она была самой сильной волшебницей, которую я когда-либо знал. И самой любящей. Она не колебалась ни секунды. — Его голос сорвался. — Мы поклялись хранить эту тайну, чтобы ты не выросла с этим грузом вины. Чтобы ты была… свободной.       Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вся моя жизнь, все вопросы о матери, о том, почему она ушла так рано — и вот ответ. Ответ, который я не была готова услышать.       — Значит… это я… — я не могла вымолвить и слова, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Нет! — Сириус резко встал и опустился передо мной на колени, его руки крепко сжали мои. — Никогда не думай так. Никогда. Твоя мама сделала свой выбор. Осознанный и единственно возможный для неё. Она спасла тебя не для того, чтобы ты всю жизнь несла этот груз. Она спасла тебя, чтобы ты жила. Чтобы ты сияла. Чтобы её дар в тебе расцвёл.       Я смотрела на него сквозь пелену слёз, которые наконец прорвались наружу. Всё детство я задавалась вопросом — почему? Почему у меня не было мамы? Почему она оставила меня? И теперь я знала ответ. Она не оставляла. Она отдала за меня всё.       — Я… я не знаю, что теперь делать, — прошептала я, и голос мой звучал сломанно. — Как мне с этим жить?       — Ты живёшь, — твёрдо сказал Сириус. — Так, как она хотела. Ты учишься, растешь, находишь друзей, влюбляешься… — в его глазах мелькнуло что-то, будто он догадывался о ком-то больше, чем показывал. — Ты используешь её дар, чтобы помогать другим, как делала это она. Это лучшая память о ней, какую только можно представить.       Он обнял меня, и я прижалась к его плечу, давая волю слезам, которые копились все эти годы. Это были слёзы не только горя, но и странного облегчения. Тайна была раскрыта. Боль нашла своё имя.       — Я обещал ей защитить тебя, — тихо сказал Сириус. — И я сдержу это обещание. Что бы ни случилось.       Мы сидели так несколько минут, пока мои рыдания не стихли, оставив после себя опустошающую, но чистую ясность. Я вытерла лицо и сделала глубокий вдох, чувствуя, как тяжесть внутри сменяется странным спокойствием.       — Спасибо, что сказал мне правду, — прошептала я, всё ещё держась за его руку.       — Ты заслуживала знать, — он мягко улыбнулся.       Мы вернулись на кухню, где Артур и Молли все еще сидели за чаем. Воздух наполнился легкой беседой — я рассказывала им о Трэзере, о своих занятиях, о красотах французской магии. Молли, с материнской теплотой в глазах, расспрашивала о новых друзьях, о том, хорошо ли я устроилась на новом месте. Я ловила себя на том, что смеюсь над какой-то историей Артура о его очередном эксперименте с маггловскими предметами, и на мгновение все казалось… нормальным. Обычной семейной встречей.       Но тень не отпускающего сна витала в воздухе, и я чувствовала, как Молли время от времени бросает на меня внимательный, чуть печальный взгляд. Когда Артур объявил, что им пора возвращаться домой, и вышел в прихожую надевать плащ, Молли задержалась у стола, будто случайно поправляя салфетку.       Она подняла на меня глаза, и в них читалась тихая, знакомая боль.       — Ты… ты случайно не видела Фреда в последнее время? — спросила она тихо, почти шепотом. — Он… он не писал тебе?       Я покачала головой, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.       — Нет, — ответила я так же тихо. — После той ссоры пару месяцев назад… я его больше не видела.       Молли лишь кивнула, сжав мою руку в молчаливом понимании, и затем повернулась, чтобы уйти. Ее плечи казались такими уставшими.       Проводив их, мы с отцом пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим комнатам. Я легла в кровать, надеясь на отдых, но сон не шел. Мысли кружились вокруг правды о матери, вокруг Фреда, вокруг того, что ждало меня впереди.       Я не знаю, сколько прошло времени, когда я внезапно проснулась. Не от звука, не от кошмара — от ощущения. От ужасного, физического чувства тяжести и тревоги, сжимающего грудь и заставляющего сердце бешено колотиться. Комната была погружена в густую, почти осязаемую темноту.       И я поняла. Время пришло.       Сейчас. Пока город спит, пока ночь скрывает все тайны. Это был единственный подходящий момент.       Тихо сползла с кровати, оделась в теплые вещи, нащупала в темноте палочку. Воздух в спальне казался ледяным. Я закрыла глаза, сосредоточившись на образе — не на гостиной, где лежало тело Фреда, а на тихом, пустом доме. На том самом месте из моего сна.       И повернулась на месте, ощущая знакомое сжатие и толчок аппарации.       Мир сжался в тугой узел, вывернулся наизнанку и с глухим стуком выплюнул меня на окраину леса. Резкий переход из теплой спальни в промозглую осеннюю ночь ударил по легким. Воздух был влажным и ледяным, пробирающим до костей, и каждое дыхание вырывалось изо рта клубящимся облачком.       Под ногами хрустели мокрые опавшие листья, перемешанные с хвоей. Я машинально куталась в свой обычный свитер — он был плотным, шерстяным, но пронизывающая сырость легко проходила сквозь ткань, заставляя меня ежиться. Легкие брюки быстро пропитались холодной влагой от мокрой травы.       Прямо передо мной, в двадцати шагах, стоял его дом. И в окне горел свет — тёплый, жёлтый, такой живой и такой чужой в этой промозглой тьме.       Моё сердце заколотилось, отчаянно выстукивая ритм тревоги и страха. Он там. Сейчас, посреди ночи, он там. А я стою на холоде, с лицом, пылающим от осеннего ветра и внутреннего пожара, и чувствую, как холодные капли начинающегося дождя срываются на мое лицо.       И сквозь этот страх пробивался другой, более древний и ужасный. Тот самый, что гнал меня сюда сквозь сон. Я боялась увидеть за этим стеклом не свет и жизнь, а ту самую картину из кошмара: его тело, распластанное на полу, и тёмную, почти чёрную лужу, растущую вокруг, без единой раны, но оттого не менее пугающую. Боялась, что мой дар снова окажется беспомощным, что я снова опоздаю.       Я не стала идти к парадной двери. Вместо этого я медленно, почти бесшумно двинулась вперёд, прижимаясь к тени деревьев. Каждый шаг отдавался в висках. Мокрые листья приглушённо шуршали под ботинками, и мне казалось, что этот звук слышно на мили вокруг.       Я подошла к самому окну и заглянула внутрь, боясь увидеть то, что приходило ко мне в кошмарах.       И увидела... не кошмар. Нечто иное, от чего сердце не замерло, а упало куда-то в бездну.       Фред сидел за столом, заваленным чертежами, схемами и яркими коробками с продукцией их магазина. Рядом с ним, склонившись над одним из свитков, сидела девушка с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Они что-то оживлённо обсуждали. Фред что-то чертил на пергаменте, его лицо было озарено сосредоточенной улыбкой — той самой, что появлялась, когда его осеняла новая гениальная идея.       И всё бы ничего. Деловая встреча. Ночь. Работа. Но потом...       Она что-то сказала, и он рассмеялся, запрокинув голову. И её рука, будто сама собой, потянулась и смахнула непослушную рыжую прядь с его лба. Быстро, нежно, привычно.       Я застыла, вцепившись в холодную стену.       Фред не отстранился. Он лишь на секунду замолк, его смех оборвался, и он посмотрел на неё... не так, как смотрят на делового партнёра. В его взгляде была тёплая, расслабленная благодарность.       Потом она указала на что-то в чертеже, и её палец лег на его руку, чтобы привлечь внимание. Она не убрала его сразу. И он не отодвинул свою руку.       Они не целовались. Не обнимались. Но между ними вилась та самая лёгкость, то незримое поле близости и доверия, которое когда-то было у нас. Та самая неформальность, которая говорит о большем, чем просто рабочее партнёрство.       И это было в тысячу раз больнее, чем любая откровенная сцена. Потому что это значило, что в его жизни, в его пространстве, в его личных, ночных часах появился кто-то другой. Кто-то, кому он позволяет такие жесты. Кто-то, с кем он снова стал тем самым, беззаботным Фредом.       В горле встал ком. Я отшатнулась от окна, и моя нога нечаянно наступила на сухую ветку. Тихий, но отчётливый хруст прозвучал как выстрел в ночной тишине. В доме всё замерло.       Фред резко поднял голову и уставился в окно, прямо в ту темноту, где я стояла. Его лицо стало настороженным, сосредоточенным. Он не кричал, не спрашивал. Он просто... смотрел. И в его глазах читалось не просто удивление, а какое-то внутреннее знание, догадка.       «Он чувствует. Чувствует, что это я».       Отпрянула за толстый ствол старого дуба, прижавшись к шершавой коре и пытаясь замереть, слиться с тенью. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо разносится по всему лесу.       Я услышала скрип открывающейся двери.       Он вышел на крыльцо и замер, вглядываясь в ночь, туда, где я стояла.       — Фред? — из дома донёсся голос девушки. — Всё в порядке? Иди обратно, холодно же.       Он не ответил ей сразу. Стоял ещё несколько секунд, его молчание было оглушительным. Казалось, он ждал, что из темноты послышится ответ. Мой ответ.       Потом он медленно, почти нехотя, развернулся и шагнул обратно в дом. Дверь закрылась.       Я осталась стоять за деревом, дрожа от холода и отчаяния, сжимая в руке палочку и понимая одно: моё худшее предчувствие оказалось правдой. И он знает, что я это видела.       Мне нужно было бежать. Куда угодно. Лишь бы подальше от этого дома, от этого окна, от этого образа — её руки в его волосах.       Я отшатнулась от дерева, и мир поплыл перед глазами. Не думая, не выбирая цель, я судорожно сжала палочку и крутанулась на месте, желая лишь одного — исчезнуть.       Трансгрессия вышла резкой, неровной — меня не плавно перенесло, а вышвырнуло из вихря, как ненужный груз. Я с глухим стуком приземлилась на четвереньки, и под ладонями хрустнула не мокрая листва деревьев, а влажная, подмороженная ирландская трава. Я сразу узнала это место. Та самая Чащоба, где мы проводили ритуал с Кормаком.       Голова кружилась, в висках стучало. Я не видела ни тлеющего костра, ни силуэтов деревьев на опушке. Мир сузился до мокрой земли под руками и до горячих слёз, которые ручьями текли по лицу, капая на помятые стебли.       Я вцепилась пальцами в траву, вырывая её с корнем, пытаясь ухватиться за что-то реальное, пока почва уходила из-под ног. В горле стоял ком, а в ушах — оглушительный звон собственного отчаяния. Всё, что оставалось — это дрожать на коленях в полной, беспросветной темноте, где не было ни прошлого, ни будущего, лишь всепоглощающая боль настоящего.       И тут я увидела его — огонь. Не яркий праздничный костёр, каким он был несколько дней назад, а несколько тлеющих угольков, едва теплящихся среди пепла. Этот слабый огонёк стал последней надеждой, последней ниточкой, связывающей меня с тем, что когда-то было счастьем.       Всё — правда о матери, её жертва, этот страшный сон, его предательство — нахлынуло на меня одной невыносимой волной. Старая рана, которую я пыталась залатать, разошлась по всем швам, и из неё хлынула та самая, дикая, ничем не сдерживаемая боль.       Я смотрела на эти угасающие угли, и во мне проснулась дикая, иррациональная потребность — шагнуть в них. Не ради смерти, нет. Я хотела, чтобы физическая боль выжгла ту адскую агонию, что пожирала меня изнутри. Чтобы этот последний огонёк стал моим очищением.       Собрав остатки сил, я попыталась подняться с четверенек, но тело не слушалось. Вместо этого я опустилась на колени, и взгляд непроизвольно устремился вверх — на ослепительно чистое, усыпанное звёздами небо. Их холодное, безмятежное сияние стало последней каплей. Тихие рыдания перешли в надрывные, исступлённые всхлипы, сотрясавшие всё моё существо.       И тогда это случилось. Не взрыв, а выход. Из самой глубины души вырвался поток чистой, слепящей энергии — не разрушающей, а очищающей. Она озарила поляну призрачным серебристым светом, и вместе с ней ушло что-то тяжёлое, давившее на сердце все эти месяцы. Стало... пусто. Странно и безболезненно пусто.       Силы окончательно покинули меня. Я рухнула на спину во влажную траву, закрыв лицо руками. Слёзы лились рекой, я пыталась вытереть их рукавом свитера, но они не прекращались, словно вымывая из меня всю накопившуюся боль.       И сквозь этот поток слёз до меня наконец дошла горькая ирония судьбы. Я обладала даром, за который мама отдала жизнь — могла исцелять страшные болезни, возвращать силу угасающему телу, бороться с тёмной магией. Но как исцелить разбитое сердце? Как залатать душу, разорванную на части? Эта боль любви оказалась сильнее всех проклятий и болезней, с которыми я сталкивалась. Я могла лечить других, но оказалась бессильна перед собственной раной.       Я так долго хранила ему верность в своём сердце. Так долго переживала, боялась за него, винила себя. А он... он просто жил своей жизнью. И тот сон, этот ужас с кровью... это был не крик о помощи. Это был знак. Знак, что пора отпустить.