Дружба утонула в любви

***

      …Тьма отступала медленно, унося с собой целые пласты жизни. Я медленно открыла глаза, и первое, что увидела, — это потолок палаты Св. Мунго. Пахло зельями и озоном, пахло магией и болью.       — Ли? Ты слышишь меня?       Я повернула голову. На стуле у кровати сидел Кормак. Он был бледен, его обычно безупречная рубашка мятая, а во взгляде — смесь надежды и страха.       — Кормак? — мой голос прозвучал хрипло. — Ты… жив?       Его лицо исказилось от боли, которую я не могла понять.       — Да, Ли. Я жив. Всё в порядке.       Память накатывала обрывками, ясными и пугающе избирательными.       Гриффиндор. Я — девчонка, следующая за ним по пятам, тайно вздыхающая по старшекурснику Фреду Уизли, чья ухмылка сводила с ума половину школы.       Неделя до моего восемнадцатилетия. Лето перед Академией. Телескоп, который Фред мне подарил, тот вечер, те разговоры, наша тайна.       Те самые недели. Самые яркие, безумные и горькие недели в моей жизни. Мы были счастливы, как сумасшедшие, зная, что всему есть срок. И мучительное, предопределённое расставание перед моим отъездом. Мир, рухнувший в одно мгновение.       А потом, летом появился Кормак, словно гром среди ясного неба.       Я всё это помнила. Помнила отъезд в Трэзер. Помнила Францию — Академию, Гермиону, Элоизу, Люсьена, советы Вивиан по поводу контроля над магией. Помнила, как развивала свой дар, ночь Самайна в Ирландии, где мы с Кормаком сблизились… Его обещания и надежду в глазах. Даже тот вечер, когда я отправилась к дому Фреда и увидела, что он там не один.       Но потом… потом была зима. Рождество. Мы договорились с Кормаком о встрече. Что мы должны всё обсудить. Я ждала его у катка целый час. Он не приехал. И в моей памяти после этого — пустота. Ничего больше что могло бы связывать нас.       Провал.       Словно он так и не появился, словно той встречи не было.       — Я… я помню, как ждала тебя в Монрише, тогда на Рождество, пару лет назад — тихо сказала я, глядя на него. — Ты не приехал. А потом… ничего. Больше ничего с тобой в моей памяти нет. Я думала ты исчез навсегда.       Он закрыл глаза, сжав веки, будто пытаясь сдержать волну отчаяния и слез.       — Я приехал на Рождество, Ли. Я был там.       В этот момент в дверном проёме возникла вторая фигура. Высокая, рыжая, с лицом, от которого у меня перехватило дыхание, как в тот летний день перед восемнадцатилетием. Фред.       И тут всё встало на свои места. Моя память законсервировала самую сильную, незаживающую рану — то лето с ним. А всё, что было после — возвращение Кормака, наши новые отношения, помолвка — оказалось стёрто, как будто этого и не существовало.       — Фред, — выдохнула я его имя, и в нём была вся боль и восторг того лета.       Кормак медленно поднялся с места. Он посмотрел на меня, потом на Фреда, стоящего в дверях, и в его взгляде было горькое понимание. Он вышел, оставив меня наедине с призраком моей первой, самой большой любви и с осознанием, что я потеряла четыре года своей жизни, которые, судя по боли в его глазах, были наполнены кем-то другим.       Что было дальше?       Тишина в палате стала густой и тяжёлой, как смог. Я лежала, не в силах оторвать взгляд от двери, в которой несколько секунд назад стоял Фред. Его образ словно выжгли на сетчатке — тот самый, из моего восемнадцатилетия, с той же болью в глазах, что и тогда, в день нашего расставания.       Кормак тоже ушёл. Словно стёртый заклинанием, исчезнувший из моей жизни во второй раз. Только теперь я понимала — в первый раз это была ложь, а в этот… это был приговор, вынесенный моей же памятью.       Дверь скрипнула. Я дёрнулась, ожидая снова увидеть рыжие волосы. Но это была целительница в бирюзовой мантии, с пергаментом и строгим лицом.       — Мисс Лилиан, — её голос был ровным, безразличным к моей личной драме. — Результаты сканирования. Черепно-мозговая травма, сотрясение, локальная амнезия. Память может вернуться со временем, фрагментарно или полностью. А может и нет. Вам прописан покой и стабилизирующие зелья. Никакого волнения, никакой магии в течение месяца.       Она поставила на тумбочку склянку с дымящимся фиолетовым зельем.       — Принимать три раза в день. Выписываем вас послезавтра, если не будет осложнений.       Она вышла, оставив меня наедине с оглушительным гулом в ушах.       «Никакого волнения». Легко сказать. Моё сердце сейчас было одним сплошным, пульсирующим волнением, зажатым между прошлым, которое я помнила, и настоящим, которое я забыла.       Я закрыла глаза, пытаясь силой воли пробить эту стену в памяти. Кормак. Франция. Что было после Рождества?       В ответ — лишь пустота и нарастающая головная боль.       Снова скрипнула дверь. На этот раз я не стала смотреть.       — Ли…       Один шёпот. И всё во мне замерло. Это был Фред.       Я медленно открыла глаза. Он стоял в нескольких шагах от кровати, будто боясь подойти ближе. Его руки были засунуты в карманы, плечи напряжены.       — Он ушёл, — тихо сказал Фред. — Сказал… что тебе нужно время. Чтобы всё вспомнить. Или… чтобы решить.       Его слова повисли в воздухе.       «Решить».       «Решить что? Между ним и пустотой? Между призраком прошлого и призраком настоящего?»       — Я ничего не помню, Фред, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я помню наше лето. Помню, как мы отмечали моё восемнадцатилетие, как проводили с тобой время, как мы с тобой расстались… Помню Академию, события во Франции… А потом… ничего. Я не помню, как мы с Кормаком… — я не смогла договорить.       Он сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнула знакомая, старая боль.       — А я помню всё, Ли. Каждый день этих четырёх лет. Я видел как он делал тебе предложение на свадьбе Джинни и Гарри. Это было хуже, чем любое заклинание, что я получал в Битве.       Он подошёл к кровати и медленно, давая мне время отпрянуть, опустился на колени, чтобы быть на одном уровне со мной.       — Я был идиотом. Я думал, что отпускаю тебя, что ты найдешь что-то лучше во Франции… что ты забудешь меня. А когда понял, что не могу… было уже поздно.       Я смотрела на него, и сквозь туман амнезии и боли пробивалось что-то тёплое и знакомое. Что-то, что не стёрлось, что жило где-то глубже памяти.       — Что мне делать, Фред? — спросила я, и это был крик моей растерянной души. — Я не знаю, кто я сейчас. Та девушка, которая любила тебя? Или невеста Кормака? Я не помню, как стала ею!       Он осторожно, лишь кончиками пальцев, коснулся моей руки, лежавшей на одеяле.       — Ничего не делай, Ли. Просто… поправляйся. Я буду здесь. Сколько понадобится. На этот раз я не уйду.       Он не давал обещаний. Не просил ничего. Он просто был здесь. И в этой тихой, упрямой верности было больше правды, чем во всех забытых мной годах.       Но когда он вышел, оставив меня одну с фиолетовым зельем и разрывающимся сердцем, я снова закрыла глаза. И в темноте за веками мне почудился другой образ — Кормак, смотрящий на меня с такой любовью и болью, которую я видела, но больше не чувствовала. И тихий шёпот в глубине сознания, едва уловимый, словно отголосок из другого измерения:       «Вспомни меня…»              Меня вывел из тяжёлых раздумий шум за дверью. Приглушённые, но страстные голоса. Я узнавала их — Джордж, Фред… и Анджелина, которая пыталась их утихомирить.       — …должен был быть умнее! — сердито шипел Джордж. — Являться к ней в день свадьбы! Ты думал, чем это закончится?       — Я думал, что не смогу смотреть, как она выходит замуж за другого! — парировал Фред, и в его голосе слышалась та же отчаянная боль, что была у меня внутри.       — Хватит, оба! — властно вступила Анджелина. — Сейчас не время. Она в палате, ей нужен покой, а не ваши склоки!       Их спор стих, но напряжение в воздухе осталось. Вскоре дверь снова открылась, и в палату, словно ветер, ворвалась толпа самых родных лиц. Джинни, Гермиона, Рон, Гарри… За ними, с лицами, полными беспокойства, шли Артур и Молли Уизли. А позади всех, бледный и мрачный, мой отец, Сириус.       — Дочка… — его голос дрогнул, и он сел на край кровати, сжимая мою руку так крепко, будто боялся, что я исчезну.       И тут всё прорвалось. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули рекой. Сквозь рыдания я пыталась объяснить этот кошмар.       — Я ничего не помню… Все говорят о свадьбе, о помолвке… а я не помню, как мы с Кормаком… мы же просто дружили! Мы же просто дружили, папа! — я смотрела на Сириуса, умоляя понять. — А вчера… пришёл Фред… хотел что-то сказать… а потом они начали драться… и всё… темнота…       Сириус был в шоке. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось полное бессилие. Он, всегда находивший выход из любой передряги, не мог защитить меня от врага, которого нельзя было схватить за горло — от моей же памяти.       Постепенно волнение улеглось. Рон, Гарри, Артур и Молли, обняв и приободрив меня, вышли, уводя с собой Сириуса — ему явно нужен был стакан чего-нибудь крепкого. В палате остались Гермиона и Джинни.       — Всё, хватит истерик, — сказала Гермиона деловым тоном, в котором сквозила забота. Она достала пергамент и перо. — Тебе нужно срочно написать письмо в Академию и в лазарет в Марселе. Объяснить ситуацию.       — Диплом из Трэзера ты заберёшь, как только окрепнешь, — поддержала Джинни, беря у меня пустую склянку и наливая воды. — А в Марсель… — она перевела взгляд на Гермиону.       — А в Марсель ты пока не сможешь приехать, — мягко, но твёрдо закончила Гермиона. — Тебе прописан полный покой. Никакой магии, по крайней мере, месяц. И уж тем более — никакой работы в лазарете.       Они помогли мне сформулировать письма, их уверенность и практичность стали моим якорем в этом хаосе. Но когда они ушли, обещая вернуться завтра, тишина снова стала давить. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя себя узником в клетке из собственных мыслей. Клетке, где за решёткой осталась моя собственная жизнь.       С тех пор, как Сириус и Фред забрали меня из Св. Мунго, прошло две недели. Я жила в лондонском доме отца, в своей старой спальне, которая казалась одновременно и убежищем, и клеткой. Первые дни были самыми тяжёлыми — голова раскалывалась от малейшего движения, и даже короткая прогулка из спальни в кухню давалась с трудом. Фред заходил каждый день, но ненадолго, будто боялся нарушить моё спокойствие. Сириус, хоть и был зол на него, скрепя сердце, пускал его — видя, как я оживаю, услышав его шаги в коридоре.              Кормак не появлялся. Его молчание было красноречивее любых слов.       В тот день мы с Джинни пили чай на кухне. Она, как настоящая сестра, почти не отходила от меня все эти дни, отвлекая рассказами о работе, о чём угодно, лишь бы я не погружалась в пучину отчаяния.       — Гермиона вчера опять пыталась протащить новый закон о правах домашних эльфов… — начала она, но вдруг замолчала, услышав характерный щелчок трансгрессии в прихожей.       Мы переглянулись. В доме Сириуса пороги могли переступать лишь те, кого он сам впустил в сеть защитных заклятий. Джинни встала и осторожно выглянула из кухни.       — Кормак, — тихо сказала она, возвращаясь. В её голосе не было неприязни, лишь лёгкая настороженность. — Мне, пожалуй, стоит прогуляться. Дам вам поговорить наедине.       Она вышла, и через мгновение в дверном проёме кухни появился он. Он выглядел… собранным. Спокойным. Но в его глазах читалась та самая, знакомая мне по больнице, затаённая боль.       — Ли, — он позвал меня тихо, будто боялся спугнуть. — Как ты?       — Голова болит меньше, — ответила я правду, потому что не знала, что ещё сказать. Он кивнул и, не теряя времени, подошёл к столу.       — Я был в Министерстве. В Отделе Тайн. Там есть… Омут Памяти. — Он посмотрел на меня прямо. — Это не лечение. Это… возможность. Я хочу показать тебе это. Возможно, это поможет тебе вспомнить. Хотя бы фрагменты. Пойдёшь со мной?       Сердце ёкнуло. Страх и надежда боролись во мне. Но я понимала, что обязана ему это. Обязана попытаться.       — Хорошо, — кивнула я. — Я согласна.       Лондон в тот день был удивительно тёплым. Мы шли по улицам молча, и это молчание было неловким, но не враждебным. В Министерстве он провёл меня в небольшую, ничем не примечательную комнату. В центре её находилась лишь одна вещь — огромная каменная чаша, наполненная до краёв мерцающей, серебристой жидкостью, которая переливалась и колыхалась сама по себе.       — Омут, — пояснил Кормак. Он поднес кончик своей палочки к своему виску, и, шепнув заклинание, медленно, почти болезненно, вытянул оттуда несколько серебристых, переливающихся нитей. Они извивались в воздухе, словно живые, храня наши общие моменты. — Погрузись. Я буду рядом.       Я сделала глубокий вдох и шагнула в чашу.       Мир перевернулся. Я не чувствовала жидкости, лишь полное погружение в чужое, но такое знакомое воспоминание.       Ирландия. Осень. Мы с Кормаком идём по набережной в Дублине. Ветер треплет его волосы, он что-то рассказывает, жестикулируя, а я смотрю на него и смеюсь. Наши пальцы сплетаются. В его воспоминании я вижу себя счастливой, спокойной. В его глазах — обожание. Но внутри себя я не чувствую ничего, кроме лёгкой ностальгической грусти, как при просмотре старого доброго фильма.       Потом сменилась картина.       Поместье Маклаггенов. Вечер. Мы на кухне. Пахнет чем-то вкусным. Он сидит в кресле у камина, читает, а я наблюдаю за ним. Потом он поднимает на меня взгляд, откладывает книгу, подходит… и целует. Это не страстный, а нежный, почти робкий поцелуй. В его памяти я чувствую, как его сердце колотится, как он боится спугнуть этот момент. А я… я в этом воспоминании отвечаю ему с той же нежностью.       И наконец, третье.       Свадьба Джинни и Гарри. Всё вокруг сияет. Мы танцуем под зажигательную песню. Потом музыка стихает. Он отпускает мою руку, опускается на одно колено. В его руке — кольцо. В его воспоминании я вижу своё лицо — глаза, полные слёз, и безудержную, сияющую улыбку. Я киваю, говорю «ДА!», и толпа взрывается аплодисментами.       И в этот миг, в самый пик этой смятой радости, что-то резко дёрнуло меня за плечо. Я вылетела из Омута, как пробка, задыхаясь и спотыкаясь. Кормак подхватил меня, не давая упасть.       Я стояла, опираясь на него, и не могла вымолвить ни слова. Я видела это. Видела нашу историю, нашу любовь. Но она была как красивая, искусно сшитая одежда, которая висела на мне, но не грела.       — Я… я всё видела, — прошептала я, глотая слёзы. — Это было так… идеально.       Он смотрел на меня, и в его глазах медленно гасла последняя надежда. Он видел. Видел, что я всё поняла умом, но сердце моё осталось глухо.       — Да, — тихо сказал он. — Это было идеально. Но, кажется, даже Омут не может заставить сердце чувствовать то, что оно забыло.       Он всё ещё держал меня за плечи, но я уже чувствовала, как между нами вырастает стена — стена из его принятой боли и моего бессилия. Наше путешествие в прошлое закончилось. Теперь нам предстояло вернуться в настоящее, где нас ждали два разных будущего.       Вернувшись из Министерства, я была опустошена. Попытка Кормака вернуть мне память провалилась, и теперь между нами висело тяжёлое, невысказанное прощание. Он молча проводил меня до порога дома Сириуса, кивнул на прощание и растворился в сумерках.       Джинни, видя моё состояние, не стала расспрашивать. Она просто обняла меня и сказала: «Всё будет так, как должно быть».       На следующее утро раздался оглушительный хлопок, и на кухне появился Фред с огромным подносом, на котором дымились только что испечённые круассаны из его новой пекарни «Визли: Съедобные взрывы вкуса».       — Лекарство от тоски! — объявил он, хотя в его глазах читалась тревога. — И от головной боли. В тесте есть капелька обезболивающего зелья, одобрено самой Гермионой.       Я не могла не рассмеяться. В его присутствии тяжесть последних дней таяла. В тот день он не упомянул ни Кормака, ни мою амнезию. Он рассказывал о неудачных экспериментах с пирожными, которые взрывались розовым дымом, и о планах открыть филиал в Марселе.       — Как раз когда ты захочешь вернуться в Марсель, — невзначай бросил он, и от этих слов стало тепло на душе.       Сириус, наблюдавший за нами из-за газеты, впервые за две недели не хмурился при виде Фреда.       Вечером того же дня, когда Фред уже ушёл, а я сидела в гостиной, Сириус опустился в кресло рядом.              — Я злился на него, — тихо начал он. — Думал, он снова ворвётся в твою жизнь и сломает всё. Но я вижу, как ты меняешься, когда он рядом. С Кормаком… — он вздохнул, — с Кормаком ты была как прекрасная, но восковая фигура. Правильная, но неживая. А с этим сорванцом… ты снова моя живая, огненная дочь.       Слова отца стали тем разрешением, которого я не знала, что жду.