Краски жизни

— Я не могу назвать цвет того, что вижу. Для меня мир — это бесконечная палитра серого, перетекание света в тень, от угольной черноты до выцветшей белизны. Говорят, мы отличаемся от тех, кто совсем не различает красок. Моя сетчатка не повреждена, но цвета для меня потеряны навсегда. Мы — моно. Пустые сосуды. А есть те, кто способен подарить нам мир, наполнить нашу вселенную светом. Их называют реагентами. Но беда в том, что для моно встретить такого человека — редчайшая удача, настоящий дар судьбы.

Мне повезло. Я встретила тебя.

Чуя Накахара — ты мой реагент.

***

      Осеннее утро в Йокогаме только начинало вступать в свои права. Солнце, еще по-летнему щедрое, золотило верхушки небоскребов, просачивалось сквозь кружево облаков и скользило вниз по стеклам витрин, отражаясь в бесчисленных лужах, оставленных ночным ливнем. Город просыпался, наполняясь привычным гулом: где-то нетерпеливо засигналили машины, застучали первые поезда, а из открытых окон потянуло терпким ароматом свежего кофе и хрустом поджаренных тостов.       В элитном районе, в особняке, утопающем в зелени, этот день начинался как любой другой — с легкого, почти декоративного шума. Телевизор в гостиной вещал на всю столовую: — … На благотворительный счет поступила семизначная сумма. Личность жертвователя пока не установлена, однако наши источники утверждают, что столь щедрый дар фонду борьбы с детской онкологией сделали супруги Мегуми и Минору Миямото, — бодрый голос диктора разносился по дому, заглушаемый лишь мелодичным звоном чайной ложки о тонкий фарфор. — Опять эти журналисты, — проворчал Минору Миямото, поправляя очки и откладывая утреннюю газету. — Как они умудряются пронюхать обо всем раньше нас самих? Просто мистика какая-то.       Его жена, Мегуми, элегантная женщина с безупречной укладкой, лишь снисходительно улыбнулась, поправляя нитку жемчуга на шее. Супруги Миямото были олицетворением успеха и респектабельности. Их имена не сходили со страниц светской хроники, их благотворительные вечера собирали сливки общества, а их жизнь была открытой книгой для всех... кроме одной-единственной главы, тщательно скрытой от посторонних глаз.       Этой тайной была их дочь — Сумико.       Они обеспечивали её всем. В её комнате стоял новейший мольберт, лежали лучшие краски, хранились платья из тончайших тканей. Но ни за какие деньги нельзя было купить того, чего она хотела на самом деле. Ни за какие связи нельзя было вернуть время вспять.       А в это время в саду, вдали от шума телевизора и родительских разговоров, их маленькая девочка торопилась жить.       Сумико, которой едва исполнилось восемь, стояла на низеньком табурете перед мольбертом, высунув от усердия кончик языка. На холсте расцветал их сад. Вот оно, озеро — гладкое, как зеркало, отражающее небо. Вот цветы, которые они сажали с мамой прошлой весной — пионы, похожие на взбитые сливки, и хризантемы, пушистые, как маленькие цыплята. Вот старые деревья, под сенью которых они с папой строили скворечник (который на картине превратился в сказочный белый домик). А над всем этим — синее-пресинее небо и огромное желтое солнце. — Мама с папой скоро вернутся! Я должна успеть! — шептала девочка, самозабвенно смешивая на палитре краски. — Сюрприз должен быть идеальным.       Картина была почти готова. С холста на неё смотрела идеальная картинка их счастливой жизни: цветущий сад, домик, даже рыжая кошка Муги, развалившаяся на скамейке. Не хватало только одного — их самих. Счастливого семейства на пикнике. Смеющейся мамы, читающего газету папы и самой Сумико, уплетающей клубнику. В реальности на пикник никто никогда не приходил.       Закончив последний мазок, девочка отступила на шаг, любуясь работой. Улыбка на её лице дрогнула и медленно угасла, как догорающая свеча. — Хорошо получилось, — тихо сказала она самой себе, глядя на пустующую лужайку в центре картины. — Жаль только, что они сегодня снова не приедут.       Она аккуратно собрала кисти, вымыла их в банке с водой, которая тут же стала мутно-фиолетовой, сложила краски. В окно она видела соседский дом, а за его забором — ребят. Они носились с мячом, их смех звенел колокольчиками, разрывая ватную тишину поместья Миямото. Сумико замерла, прижавшись лбом к прохладному стеклу. В груди защемило от острого, почти физического желания быть там, с ними. Бегать, падать, смеяться до колик в животе, а не просто наблюдать из этого прекрасного, но такого душного аквариума.       Запретный плод сладок. Ей запрещали выходить за ворота, но разве запреты когда-нибудь останавливали детей?       Спустя полчаса, убедившись, что прислуга занята на кухне, Сумико выскользнула через калитку для садовника. Сердце колотилось где-то в горле, грозясь выпрыгнуть. Она подошла к ребятам, сжимая в руках коробочку с леденцами, которую прихватила из буфета. — Ребята, — голос её дрожал от волнения, но на лице сияла самая искренняя улыбка, на которую она была способна. — Можно мне с вами? Меня зовут Сумико. Мы… мы недавно переехали по соседству. Я буду очень рада подружиться с вами!       Глаза её горели надеждой, а в протянутой руке она держала сладости, как символ мира.

***

Четыре года спустя...

      Что именно случилось тем злополучным днем, когда девочка осмелилась выйти за ворота, никто уже и не помнил. Или все делали вид, что не помнят. Но одно было известно точно: та маленькая девочка с сияющими глазами и верой в чудо умерла.       Сейчас Сумико Миямото было двенадцать. И от прежнего «солнышка» не осталось и следа. Её мир стал идеально соответствовать её диагнозу — моно. Всё вокруг, включая её собственную душу, теперь было окрашено в оттенки серого.       Она стояла на школьном дворе, прислонившись спиной к холодной стене. Одноклассницы перешептывались, бросая на неё настороженные взгляды, но близко подходить боялись. Сумико казалась им инопланетянкой. Недосягаемой. Ледяной.       Внешне она была до неприличия красива. Темные, густые волосы матери мягкими волнами спадали на плечи. Точеная фигурка, начинающая обретать девичьи очертания. Белоснежная, фарфоровая кожа, на которой, казалось, не могло появиться ни единого изъяна. Алые губы, всегда сжатые в ровную линию. И глаза — большие, зеленые, отцовские, но без единой искорки. Глубокие, холодные озера, в которых не отражалось ни солнце, ни чужие эмоции. Её часто сравнивали со сказочной Белоснежкой — до того она была прекрасна. Но стоило заглянуть в эти глаза, и сравнение менялось. В них таилась не печаль осиротевшей принцессы, а ледяная пустота, от которой веяло могильным холодом. Она больше походила на Злую Королеву, заточенную в теле юной девы. — Сумико-сан... — робко начала одна из девочек, делая шаг вперед. — Мы хотели пригласить тебя в торговый центр в субботу, ну, погулять, примерить косметику...       Зеленые глаза равнодушно скользнули по лицу говорившей. — Нет, — голос звучал ровно, без намека на вежливость или желание смягчить отказ. — Мне это неинтересно.       Лицо девочки вытянулось, и она отступила, наткнувшись на подруг. — Стерва, — прошептал кто-то сзади, но достаточно громко, чтобы Сумико услышала.       Та даже не моргнула. Взгляд её остался таким же безмятежно-пустым.       Но не всегда всё было так спокойно. Как-то раз, в раздевалке бассейна, одна из старшеклассниц, известная задира, решила проучить «недотрогу». — Ты думаешь, если у тебя папаша богатый, ты лучше других? — прошипела она, прожигая Сумико взглядом. — Ходишь тут, задрав нос, будто принцесса на горошине. Да ты просто холодная, фальшивая, двуличная дрянь! Я ненавижу таких, как ты!       Пощёчина обожгла щеку. Голова Сумико дернулась в сторону, на коже проступил алый след, который тут же начал наливаться синевой. Любая другая на её месте расплакалась бы, закричала или бросилась в ответ.       Сумико медленно повернула голову. На её лице не отразилось ни боли, ни гнева. Только ледяное, пугающее спокойствие. Она посмотрела на обидчицу с таким видом, будто перед ней было пустое место, надоедливая муха. — Держи свои руки при себе, — голос её звучал тихо, но в нем чувствовалась сталь, от которой у старшеклассницы по спине пробежал холодок. — Иначе мне придется позвать охрану. Тебя выведут отсюда с заломанными руками. И я не могу гарантировать, что после этого они останутся целы.       Обидчица отшатнулась, побледнев. В глазах Сумико не было угрозы. Там не было вообще ничего. А это было страшнее любых криков.       Утро в доме Миямото текло по накатанной колее, гладко и безжизненно, как конвейер. Ровно в семь — подъем. Семь ноль-пять — душ. Половина восьмого — завтрак в одиночестве за длинным столом, где её ложка звенела слишком громко в гробовой тишине столовой. Затем — выход.       Сегодня она проигнорировала водителя. Тот, как обычно, суетился, открывая дверцу черного автомобиля, рассказывая о погоде и пробках. Сумико молча прошла мимо, достала из гаража свой велосипед и выехала за ворота.       Ей нравилось ездить одной. Нравилось чувствовать, как ветер треплет волосы, как холодный воздух обжигает легкие. Это было единственное ощущение, которое еще пробивалось сквозь серую пелену.       Она ехала по мокрым улицам, объезжая лужи. Осень вступала в свои права. Листья кленов — желтые и багряные — падали в лужи, и вода тут же окрашивалась в золото и медь, но для Сумико это были просто пятна разной степени темноты. На плече висела новая черная сумка с учебниками, в ушах играла музыка, заглушая городской шум.       Единственной вещью, которую она носила с собой постоянно, был старый, потрепанный блокнот в твердом переплете. В нем она теперь рисовала только простым карандашом. Мир, лишенный цвета, требовал иного выражения. Графика, тени, линии — вот что осталось. — Доброе утро, — монотонно произнесла она, входя в класс и не глядя на преподавателя. Она прошла на свое место у окна, села, достала недочитанный детектив и погрузилась в текст, отгородившись от всего мира. Одноклассники, входя в класс, понижали голоса, косясь в её сторону. Ледяная принцесса снова на троне.       А в это время в совершенно обычной квартире на окраине города творился хаос.       Чуя Накахара, рыжеволосый паренек с ярко-синими глазами, лежал поперек кровати, раскинув руки и ноги, и видел десятый сон. Будильник, который он выключил еще в пять утра, обиженно молчал на тумбочке. Мать уже ушла на смену в круглосуточный магазин, оставив сыну записку на холодильнике: «Не проспи!». Записка осталась без ответа.       Спасение пришло, откуда не ждали. Ровно в восемь утра, как по расписанию, этажом выше соседка-скрипачка начала свою ежедневную экзекуцию — репетицию гамм.       Пронзительный, визгливый звук смычка, который пытался, но никак не мог взять чистую ноту, врезался в сон Чуи, как циркулярная пила. Парень дернулся, перекатился и с грохотом свалился на пол, больно ударившись локтем. — Да твою ж!.. Чёртова скрипка! Да сколько можно?! — заорал он, вскакивая и запуская подушкой в потолок, будто это могло помочь. Подушка, подчиняясь предательской гравитации, вернулась и смачно шлепнула его по лицу.       Отплевываясь от перьев, Чуя злобно уставился на календарь. Первое сентября. Понедельник. Время — пять минут девятого. Скрипка обычно начинала пиликать в девять.       Осознание ударило набатом. — А-А-А! Первый день в новой школе! — заорал он уже по-настоящему. Чуя заметался по маленькой комнате, как угорелый, натягивая брюки, застегивая рубашку не на те пуговицы, хватая в охапку рюкзак и тетради. — Я опоздаю! Я опоздаю в первый же день!       В голове проносились картинки: строгий учитель, презрительные взгляды одноклассников, расстроенное лицо мамы. Он вылетел из квартиры, на бегу пытаясь причесать растрепанные рыжие вихры, и понесся в сторону школы, молясь всем богам, которых знал, чтобы успеть до звонка.       Судьба, как известно, любит преподносить сюрпризы. Особенно тем, кто бежит сломя голову, не глядя по сторонам. Чуя Накахара даже не подозревал, что его бег — прямое столкновение с чьей-то ледяной судьбой, которой было суждено растопиться. Он бежал навстречу серости, чтобы однажды стать для кого-то единственным источником цвета.