Pain Eternal

— Стой. Стой, стой, стой. Остановись! Ойстейн с силой сжал чужую руку, вцепился ногтями в кожу, дёрнул на себя — и тут же охнул, скривившись от боли. Дэд легко вырвался из его хватки, перехватил руки, завёл за голову и сжал до хруста. Теперь швед нависал над ним тенью, одной рукой вцепившись в бедро, а другой — выворачивая запястья. Сначала это походило на игру: иногда уставший Ошет просил быть жёстким с ним, бывал жёстким и сам, особенно — когда полностью брал шведа под контроль. Но — они никогда не переходили границы. Сам Ойстейн останавливался, когда считал нужным, не обращая внимания ни на закатившиеся глаза, ни на тихие «ещё», и от шведа требовал того же. «Что бы я там ни нёс, помни — я просто на грани, и могу сморозить любой опасный бред. Просто помни, что это игра». И Дэд помнил. Даже сегодня, с самого начала — помнил, от тихого «делай со мной, что хочешь» до хриплого «Пелле!» Но теперь, когда Ошета отпустило, а швед всё не останавливался, и боль всё продолжала жечь изнутри… Чёрт. Это стало невыносимым. Неконтролируемым. Страшным. Теперь Ойстейн просто лежал, зажмурившись, сжав челюсти до скрежета, а слетевший с катушек Дэд всё вбивал его в матрас — быстро, резко и безжалостно. Так, как не делал никогда прежде. — Прекрати, мать твою! Ойстейн рванулся, выгнулся как только мог, попытался вывернуться из ледяной хватки — и подавился криком. Ладонь шведа оказалась у него на голове, пальцы вцепились в волосы и дёрнули с такой силой, что у него потемнело в глазах. — Ты мне… шею… сломаешь… Швед не ответил, только впился зубами в открытое горло. Утром точно останется след или кровавая рана, и ему снова придется выдумать для Некро какую-то чушь про ненормальных фанаток. Чёрт. Как он от этого устал… — Прекрати, Пелле. Острые зубы впились в плечо, Дэд прошипел что-то неразборчивое. — Хватит, с меня довольно! Швед коротко улыбнулся, наклонился к самому уху, словно хотел что-то сказать, но только рвано всхлипнул. Его ладонь, широкая, мертвецки-цепкая, легла Ошету на лицо. Дышать стало нечем. Ойстейн обмяк и снова закрыл глаза. Тело жгло изнутри, словно его исцарапали и облили спиртом, и укусы саднили, и руки свело судорогой, а Дэд всё не останавливался, и каждое его движение, каждый удар отдавались болью и бешеным стуком в груди. Если так пойдёт и дальше, у него сердце к чертям разорвётся… Сильнее. Сильнее. И сильнее. Под закрытыми веками поползли мерзкие круги, голова загудела — Ошет понял, что теряет сознание. Падая куда-то вниз сквозь подушку, он услышал сдавленный вскрик. Внутри снова обожгло, руки сдавило — и всё прекратилось. Швед выдохнул — хрипло и громко, — и упал рядом, задыхаясь. Его ладонь медленно сползла с лица. Ойстейн вяло повернулся к нему. Лицо Дэда казалось чужим: слишком резким и острым, слишком бледным в промозглой темноте. Дьявол, даже сейчас, после всего этого, здесь было так холодно… — Пелле. Он не отвечал, лишь смотрел на Ошета, не моргая, — и медленно перебирал пальцами тёмные волосы. Думал о чём-то своём, мертвецком. Ошет отвернулся. — Зачем ты это сделал, Пер? Тот перевернулся на спину и сложил руки на груди. — Посмотреть, как это. — Что — как? Затрахать меня до смерти — как? Изнасиловать — как? Ну так иди, труп откопай да проверь. Как, сука! — Нет. Я хотел проверить, как это будет — после. После твоего оргазма. Тогда, когда остается только боль. Насколько больно это будет. Тебе было больно, да? Если было… сделай так же. Ойстейн вздохнул и тоже отвернулся к потолку. Теперь он лежал как Дэд: на спине, с руками, скрещёнными на груди, словно труп в могиле. О, да. Затраханный до смерти другим трупом. Долбанная ирония. Долбанная некрофилия. — Было бы забавно, если б я сдох. От разрыва сердца или чёт такое. — Да, забавно, — в голосе шведа послышался смешок. — Тебе понравилась эта боль? Ты видел? Видел это? — Я ничего не видел. Только искры в глазах, — Ошет замолк, вглядываясь в блики на потолке. Фонарь за окном наконец-то починили, на том спасибо. — Но знаешь… Я больше их видеть не хочу. Никогда нахер, понимаешь? Он резко сел и спрятал лицо в ладонях. Голова продолжала кружиться. Главное — не сорваться, не наорать, не вмазать Пелле. Он поймёт, но… Но. Так будет хуже. Главное — не ударить. Не ударить. Иначе — он себе этого не простит. — Не делай так больше, Пер. Никогда к чёртовой матери не делай. Иначе, — Ойстейн развернулся к шведу, схватил за плечи и жёстко встряхнул. — Иначе я тебя ударю. Чтобы ты понял, как это больно. Как было больно мне. Уяснил? Швед кивнул. Посмотрел куда-то мимо, потом — снова на Ошета, склонил голову набок — и улыбнулся. Коротко, немного криво и с какой-то странной мягкостью. — Хорошо. Я всё равно… понял, всё что хотел. Я всё видел. И это больше не нужно. Просто сделай так когда-нибудь. Он упал на подушку и закрыл глаза. Ойстейн встал, чтобы уйти, нехотя замер у двери — и вернулся назад, лёг рядом. Даже с вечно холодным шведом было теплее, чем там, в зимней темноте. Тепло, пусть мертвецкое, пусть безумное, его приручило, сковало по рукам и ногам. Это было опасно, ненормально, это должно было кончиться плохо — откуда-то Ошет знал, что так и будет. Ошет знал. Ошет не мог уйти. Всё, что он мог — повернуться к шведу, прижаться к его холодному теплу и закрыть глаза. Тепло сковало его.