Pain Eternal

— Тише… Дэд впился в плечо — быстро и больно. Ойстейн вздрогнул, зашипел сквозь сжатые зубы, почти вскрикнул — и тут же умолк. Чужая ладонь накрыла рот, сжала челюсти — теперь не закричать, не вздохнуть. Как он это ненавидел. — Молчи. Мёртвые не разговаривают. Голос у шведа был хриплым, каким-то неживым, и весь он, от этого голоса и цепких ладоней до холодного, костлявого тела, прижавшегося сзади, напоминал труп. Чёртов оживший труп. Холодный, жестокий и бездушный. Монстр, который берёт своё и исчезает во тьме, и счастьем будет, если он просто убьёт тебя после. Новый укус пришелся в ухо, второй — снова в плечо. Ойстейн задрожал, дёрнулся, впился ногтями в дерево и замер. Злить Дэда не хотелось: тот мог сделать ещё больнее, а терпеть и так приходилось на пределе. Пальцы внутри были какими-то острыми, жёсткими и чем-то напоминали голые кости. Они больно царапали и жгли, и всё это… Чёрт. Очередная извращённая пытка. Эта влажная кора, изрезавшая грудь и лицо, этот промозглый туман, этот земляной запах, эта тень Дэда за спиной — чужая и непонятная — эти его заигрывания и прикосновения, эти его укусы до крови и… да какой смысл трахать рукой, делать это так долго и больно? Что ему с этого? Ничего — кроме его странной игры в долбанную смерть. И на эту игру Ойстейн согласился сам. Он сам заговорил об этом, сам спросил, сам не подумал. Сам предложил. Тогда, несколько дней назад, ему было хорошо — подозрительно хорошо, слишком хорошо для всей этой абсурдной хрени, которую они даже отношениями не называли. Он просто лежал, раскинув руки в стороны, разглядывая потолок сквозь ресницы, почти не ощущая того, что с ним делал этот странный швед. В голове было мягко и пусто, и всё тело будто падало в эту мягкую пустоту. Дэд двигался медленно и плавно, не кусал до крови и синяков, не душил, не заламывал руки, не дёргал за волосы — и не пытался отыметь в глотку после. Он просто делал это так, как делал: словно сам ужасно хотел спать и пытался поскорее усыпить Ойстейна. Ойстейну нравилось. Лежать, почти закрыв глаза и почти ничего не ощущая, ничего, кроме запаха чужих волос и покалывания в пальцах после целого дня с гитарой. Может, на Дэда так подействовала акустика? Когда-то давно тот по секрету рассказал Некро, что пытался научиться играть, но не смог, а Некро, — явно заметив происходящее, — рассказал Ойстейну. А он просто не мог не попробовать. Вдруг получится? Вдруг он сможет научить, вдруг шведа послушаются струны? Ну вдруг? И у него получилось. Он сам не знал, что именно получилось: просто репетиция как-то незаметно перетекла в «поставь руки сюда, пальцы сюда» и «давай, я тоже лажал, когда был мелким». А закончилось всё это вот здесь, вот так: на постели, а не на полу, в тихом полумраке, в мягкой пустоте, с сонным шведом у него на груди. Тот всё двигался и двигался внутри, но так, будто ему и вовсе не хотелось шевелиться. Ойстейн был не против. Ему тоже не хотелось. Ему вообще не хотелось ни скорости, ни боли, ни унижения, ни игры в смерть, ничего — всё это утомляло, а он… Да чёрт. Оба они были измотаны. Возможно — одинаково. И теперь Дэд, неутомимый в своем садизме Дэд, делал это: был медленным и мягким, был не собой. В каком-то смысле он предавал себя ради Ойстейна — и Ойстейн просто терялся, терял себя в этом — и совершенно не знал, что теперь делать. Зачем? Почему так? Почему швед делал то, что делать бы не захотел? Тогда, лёжа под ним, обнимая за плечи его худое тело, проваливаясь в мягкость и пустоту, Ойстейн просто не сдержался. Он не мог не отплатить за это. Он не мог не спросить Дэда, чего тот хотел больше всего — раз уж Дэд просто сделал то, чего больше всего хотел сам Ойстейн. Он просто поддался. Он сам подписался на пытку. «Эй, Пелле…» — он говорил это тихо, закрыв глаза, чувствуя, как тот перебирает его мокрые волосы. «М-м?» «Когда ты хочешь меня — чего ты хочешь на самом деле?» «Зачем тебе?» — швед тогда даже улыбнулся — так ему показалось. «То, что ты сейчас делал… как бы отпустило меня на свободу. Покой дало, что ли. Я хочу такого покоя для тебя. В чём он, Мертвец?» Дэд тогда замер, притих и сразу же стал серьёзным, как в студии. «В смерти. Сыграй со мной в смерть. По-настоящему». Ойстейн просто поддался, просто согласился без всяких вопросов. Не из чувства вины, не из желания отдать какой-то долг, а просто. Потому что захотел. До дрожи захотел сделать для своего шведа хоть что-то, при том, что раньше не хотел этого никогда. После такого отступать было некуда. Лёжа там, в темноте, Дэд много говорил с ним. Говорил, смеялся, что-то вспоминал, снова и снова перебирал волосы и позволял перебирать свои. И Ойстейн всё сильнее хотел. Это желание согревало, казалось безобидным — отчего-то он вообще не думал о том, что Дэд может… не сдержать себя в себе, может снова захотеть чего-то жуткого и жесткого, достойного его мертвецкой натуры. Ойстейн забыл про эту мертвецкую натуру к чёрту. Дэд — не забыл. Теперь они были здесь. Лес, старые могильные камни, холодный туман от реки, склизкий мох на деревьях — и запах свежей могилы. Наверное, странный швед вырыл её сам… Могила его пока не интересовала — Ойстейн знал наверняка. Дэда интересовало только его тело — обнаженное, прижатое к мшистой коре, дрожавшее от озноба и боли. Холодное снаружи и неправильно-тёплое внутри… Дьявол. Как это больно. Даже если это заводит, всё равно — больно, как и всегда. Укусы, кровь, отметины и вечная тема смерти. Сколько можно, Дэд? Сколько можно быть таким больным? Сколько он сам может этого хотеть, если это всё так отвратительно? Чёрт. Чёрт… Чё-ёрт! Тело пробила дрожь. Ойстейн услышал, как всхлипнул. Он так и не понял, был это его голос или голос шведа, но тот ослабил хватку, убрал ладонь с лица — только чтобы запустить пальцы в рот, заставить лизнуть их — и прошипеть откуда-то сверху: «Кричи. Пока жив — кричи». А потом согнул пальцы — те, что внутри — и царапнул ногтями. Ойстейн сжался. Кричать не хотелось. Дрожать, казаться слабым, хотеть боли и страха, быть собой сейчас — не хотелось. Он ведь таким не был. Он мог разозлиться, мог сбросить шведа с себя, прижать к земле, швырнуть в могилу — и отыметь на месте, так, чтобы тот и думать забыл про эти мертвецкие игры и потуги в садизм. Ойстейн всё это мог. Но — не хотел. Не хотел ни слабости, ни силы, ни борьбы, ничего из этого. Игр и трупного грима — тоже не хотел. Да чёрт возьми, он был готов терпеть всё это, этот холод, эти царапины и жёсткие пальцы, если бы оно не было вот таким. Если бы это был не Дэд, а Пелле. Если бы это не было про игру. А про душу. — Что у тебя на душе, Пелле? — Ойстейн не хотел спрашивать, не хотел говорить, просто хотел дотерпеть и закончить. Но — всё сказалось само собой. Швед замер. И расслабил пальцы. Позволил им выскользнуть наружу, сам отступил на полшага, мягко тронул Ойстейна за плечо, разворачивая к себе. Теперь они стояли лицом к лицу, в темноте, и лицо Дэда отсвечивало белой мертвецкой маской, и в этом лице не было ничего от человека. — У меня нет души. Я уже умер. Он снова приблизился, обе его ладони легли Ойстейну на плечи, и тот вздрогнул: чужая кожа была совсем ледяной. — …Но если бы она у меня была, её бы у меня не было. Совсем как у тебя — твоей. — Это как? — Ойстейн сжался. Он сам не знал, от чего: от холода или от странных мертвецких глаз, видевших его насквозь. — У тебя тоже нет души. Ты продал её Сатане. Я свою — смерти. Но если бы у тебя была душа, ты бы отдал её мне, и у тебя на душе был бы я. И я бы сделал то же самое. Ладонь Дэда легла Ойстейну на лицо, скользнула по шее и ключице, замерла на сердце — словно тот хотел его потрогать. Швед склонил голову на бок. Ойстейн не заметил, как сделал то же самое. — Значит, у тебя на душе сейчас я? — Когда смерть её отпускает. Он коротко улыбнулся — и больше ничего не сказал. Он снова стоял вплотную, снова прижимал к скользкой коре, снова царапал изнутри и снаружи, его зубы снова сомкнулись на шее. Ойстейн снова терпел. Терпелось легче: это хотя бы была не игра, это хотя бы было не зря. Дэд что-то чувствовал, когда его отпускала смерть — как чувствовал что-то Ойстейн, проваливаясь в мягкость и пустоту. Это было про душу.