Pain Eternal

— Ойстейн… — М? Чего? Он почувствовал, как швед заворочался где-то под боком и больно ткнул его в плечо, но повернуться или хотя бы открыть глаза так и не смог. Бессонная неделя дала о себе знать. Лейбл набирал обороты, Йорн с Яном перестали отлынивать от репетиций, планировались концерты — и дел стало слишком много. Он кое-как справлялся — не без помощи Пелле. Но, стоило наметиться долбанному новогоднему тусичу, а заодно и рождественскому отъезду шведа в Стокгольм, — справляться они перестали. Последние несколько ночей ни сам Ойстейн, ни Пелле не спали вовсе: недописанные тексты, туча писем и сломанное отопление не оставили времени ни на что другое. Сегодня всё это дерьмо закончилось — на время. Да, отопление всё ещё не работало, но на дела можно было забить, а под одеялом и в одежде было достаточно тепло, чтобы не дёргаться и на эту тему. Так они и лежали — в брюках и дурацких свитерах, обложившись долбанными бутылками с тёплой водой и накрывшись чуть ли не с головой. Ойстейн чувствовал, что засыпает. Так. Стоп. Вопрос шведа ему приснился или нет?.. — Чего тебе?.. Ты спросил что-то, или?.. Он всё-таки повернулся к Пелле лицом и уткнулся в чужой свитер, придвинувшись ближе. Было слишком холодно. Хотелось сжаться в комок. — Да. Мне нужно знать одну вещь. Но только точно. Понимаешь? — голос шведа звучал как-то неуверенно. — Ну, пока нет, — Ойстейн закрыл глаза, не глядя нашарил в темноте тонкую руку, переплёл пальцы. Так теплее. — Ты мне скажи сначала, а я как-нибудь разберусь. Что там? Он почувствовал, как Пелле сжал его ладонь чуть крепче — и как колено шведа оказалось между его собственных. Чёрт… Только не сейчас. Слишком холодно, чтобы раздеваться, слишком тяжело, чтобы кого-то трахать, а не лежать бревном. А трахать придется, потому что швед устал не меньше него, и… — Оргазм — это обязательно? — Пелле выпалил это холодно и строго, на одном дыхании, словно спрашивал о какой-то сложной неведомой херне. Ойстейн задумался — и рассмеялся. — Что? Как бы да. — Почему ты смеёшься? — голос шведа всё ещё был серьёзным. — Ну чёрт, как тебе сказать… — Ойстейн закрыл лицо руками, пытаясь остановиться, но смех пробирал его всё сильнее. — Ты спрашиваешь это только сейчас, сейчас, понимаешь? Почти через год, как мы… — он почувствовал, как на глаза навернулись слёзы. — Дьявол, прости… Я не над тобой ржу, просто это реально смешно… Ты чего? Пелле так и не изменился в лице: смотрел по-шведски наивно и сосредоточенно, подперев щёку ладонью. — Я — ничего. Просто это утомляет. Когда ты кончаешь и всё это уходит, и ты больше не хочешь, внутри становится очень пусто. Пусто и холодно. Как вон там, — он покосился на окно и снова спрятался под одеяло, потянулся к рукам Ойстейна. — Это как? — Не знаю. Но я подумал — может, можно и без этого. Чтобы пустота не приходила, когда я её не зову. — А когда ты зовешь? Их пальцы снова переплелись. Ойстейн придвинулся ещё ближе, закинул ногу шведу на бедро, прижался — грудью к груди, пахом к паху. Ремень звякнул о ремень, и Пелле звонко выдохнул. — Ойстейн… — Давай, расскажи, когда ты зовешь пустоту… — Ойстейн скользнул губами по чужой шее и почувствовал, как швед вздрогнул. — Только когда… пою. Когда пишу тексты. Когда я… на сцене, — Пелле вжался в него ещё сильнее, потёрся тканью о ткань. Говорил он сбивчиво, словно задыхался. — Но я не хочу её, когда она… опустошает. Когда ты делаешь это. — А чего ты хочешь? — Ойстейн запустил руки под чужой свитер, царапнул ребра, мягко погладил спину и опустил тёплую ладонь на бедро, приобнял. Останавливаться не хотелось, просто не было сил: слишком приятно его мертвец дрожал и закатывал глаза, жался к нему, почти стонал и… дьявол. Заходить дальше тоже не было сил. Из последних сил довести его до пика и не получить ничего взамен было просто обидно, но Пелле активничать не собирался. Чего он вообще хотел?.. — Тебя. Но без пустоты… Чёрт, Ойстейн… — швед вздрогнул, выгнулся ему навстречу — и тут же расслабился, закрыл глаза. — Просто сделай что-нибудь, что угодно. Я хочу знать, можно так или нет. И я хочу проверить это на тебе. — Экспериментатор хренов, что проверить… — норвежец замер: так и не открыв глаз, Пелле запустил пальцы ему под ремень, выдернул из пряжки, дёрнул вниз молнию — и впился ногтями в плоть. Его руки были ещё холоднее, чем обычно, и отчего-то мелко дрожали. Он весь дрожал, всё сильнее и сильнее, и прижимался всё плотнее — нос к носу, губы к губам. — Я знаю, что нужно. Я сам знаю. Ты просто… — Пелле запнулся, касаясь чужих губ своими. — Ты просто делай, как я. Просто повторяй за мной. Глаза закрой, как будто ты спишь. Но не засыпай. — А что делать? — Ойстейн послушно зажмурился. Теперь он говорил шёпотом, как и швед. — Представляй. И делай то, что делаю я. Как зеркало. — Вот так, значит? — он усмехнулся, потянул чужую молнию вниз, скользнул ладонью под тёплую ткань. — Давай, расскажи, чего ты хочешь… к чему ты… ведешь… Он легко коснулся влажной кожи, погладил кончиками пальцев, сжал, обнял ладонью — и тут же отпустил. — Только к этому, — холодная рука шведа легла ему на живот и медленно скользнула вниз. — Делай так, пока не будет достаточно. — Кому? — Мне? — Пелле улыбнулся. — А я буду делать так, пока не будет достаточно тебе. Но. Ты помнишь условие, — его голос стал жёстким, а пальцы резко сжались в кулак. — Никакой пустоты. — Кончать ты, значит, не хочешь… странный швед… — Ойстейн не говорил, шептал на губы. Его рука медленно скользила вверх-вниз, сжимаясь и разжимаясь, и он чувствовал, как чужое тело снова начинало дрожать. — Не хочу. Я хочу тебя, а не себя. Это… другое… — Пелле задыхался. — Чего ещё ты хочешь? — Ойстейн старался говорить бархатно и тихо, так, чтобы швед дрожал ещё сильнее. Ему же нравился такой голос. Даже Мертвецу иногда нравилась ласка… — Хочу, чтобы ты обо мне думал, когда делаешь это один, — Пелле стал совсем тихим. — О том, как я призраком прихожу по ночам. Как ложусь рядом, с ножом в руке, как этот нож ложится тебе на грудь и скользит по ней. Он холодный, и ты дрожишь и выгибаешься, — потому что ты хочешь лезвие… внутри… как я… и… Ох… — он снова выгнулся, схватил чужую руку, сжал вокруг себя ещё сильнее — и тут же отпустил. — Нельзя быстрее. Не слушай… меня… себя слушай… ты хочешь его? — Нож? — Ойстейн почувствовал, как улыбнулся, как что-то задрожало внутри — и сам толкнулся шведу в ладонь. Мертвецкие руки становились теплее. Чёрт, а они и не такие жёсткие, как его собственные. Особенно пальцы… — Не молчи, — Пелле почти застонал. — Нож… Да. Последний раз… Мы ездили в Швецию летом, помнишь? И с нами был Йорн, мы не могли. И ночью, когда мы останавливались по дороге, на заправке, и я уходил, а ты спал… Чёрт, я хотел тебя разбудить, но ты устал и… Я думал об этом. Когда я трогал себя в той долбанной кабинке, один. Быстро. Я изматывал себя, я не мог перестать думать. Ты в корпспейнте. После концерта. И ты берешь этот нож, режешь им одежду у меня на груди. А ещё ты вампир и пьёшь мою кровь. Ты пытаешь меня. Трахаешь… Чёрт, не останавливайся. Не смей, не сейчас! — Ойстейн сдавленно вскрикнул, ускорился — и тут же зашипел от боли. Швед ударил его по руке. — Нет. Мы договорились. Это не то. Ты не должен кончить. И я не должен. Потому что потом пустота… Ударь меня. И просто… — Пелле не сдержался, всхлипнул сквозь сжатые зубы. — Продолжай. — …когда я… когда я представил, как ты это делаешь, — ты, монстр, ставишь меня на колени и просто нахер имеешь в глотку, как шлюху, — я… — Ты… — швед плавно толкнулся вперед, ещё и ещё, вынуждая Ойстейна повторить за ним, начать двигаться в унисон. — Что ты… видел? — Я кончил так, что… да, я упал. Я упал нахрен. Когда представил, как ты этот нож всадил мне в сердце… о господи, Сатана… — норвежец почувствовал, как по вискам потекли слёзы, и как в брюках стало больно. — Пелле… Пелле… Я так не выдержу… долго… — Нельзя, — тот выдохнул ему на губы, мазнул по ним поцелуем, — и замер, приоткрыв рот, касаясь языком языка. Не дыша. — Иначе я тоже буду должен… мы же играем. Убегаем от пустоты… — Играем, — поцелуй у Ойстейна вышел глубже. Стало влажно. — А ты о таком думал? Ты можешь кончить, думая о том, как я тебя убиваю, крича мое имя? — Могу, — швед запрокинул голову, подставляя шею чужим зубам. — Но я… думаю о том, как ты меня хоронишь. Заживо. Земля сыпется мне на лицо. И я умираю, потому что задыхаюсь. А потом ты там, в могиле, по ту сторону смерти. Ты меня держишь, вот так, — и земля вокруг мягкая, пахнет смертью и гнилью, — и ты берёшь меня, потому что я достаточно мёртв. Мне это снится. Я не могу сопротивляться. И когда ты мной так владеешь… ты меня разрываешь… изнутри… и это конец. Последняя смерть. Моя третья смерть. Под тобой. Пелле застонал. Высоко, звонко, словно это был не его голос вовсе. Волосы разметались по подушке, рука вцепилась в ворот свитера, потянула, открывая ещё больше светлой кожи. Ойстейн не выдержал, впился в неё зубами, ставя отметину, — и тоже оттянул свитер. Если он кусает своего Мертвеца, то и Мертвец может укусить его. Они играют. Такие правила. — Знаешь, о чём я еще думаю? — рука Пелле замерла, и Ойстейн зашипел от напряжения: было тесно, влажно, больно, и — дьявол, дьявол, — как же хотелось быть внутри. Вбивать его в матрас, держать за горло, двигаться в нём всё быстрее и слушать, слушать, слушать эти крики… о, лучше бы он начал сразу, а не тянул. — Пер, мать твою… не останавливайся так. Это невыносимо. Я… — Скажи, о чём ты думаешь? — тот снова потянулся его губам, снова толкнулся в руку, ещё плотнее переплёл их ноги. Швед улыбался в поцелуй. — Знаешь… я не часто думаю о том, как трахаю тебя. Я просто люблю это делать. Но я думаю о том, как тебя трахает кто-то другой… Пелле медленно шептал прямо в ухо и Ойстейн почувствовал, как его начала бить дрожь. Какого дьявола? Какого дьявола этот ненормальный вообще об этом думает? Какого дьявола его самого это… чёрт. Какого дьявола его самого это так заводит? — И как это?.. Кого ты видишь?.. — глаза у Ойстейна сами сбой закатились. — Тебя. И двоих. Они просто пытаются тебя сломать. Ты слишком гордый, ты отбиваешься, посылаешь их — но у тебя не получается, и они вместе… ах, чёрт… не сжимай так… они вместе берут тебя. Пока ты кричишь от боли. А я смотрю… А ты распят между ними. И потерян. Пока они оба в тебе. И я пью твои крики и твою боль… — Больной ублюдок… — норвежец пробормотал это слишком беззлобно. Какого-то дьявола ему было хорошо. Интересно, это больно? Если их двое, и они оба внутри… — Хочешь так? — Пелле прошептал ему в самое ухо, аккуратно прикусил мочку — и чуть ускорился. — А с кем ты так хочешь? — С тобой. И с Йорном. Чёрт! Мать твою, Пер! Я не… — Ойстейн заметался, спрятал лицо в светлые волосы и отчего-то вцепился шведу в ладонь. — Я знаю, — голос у того был совершенно спокойным. — Я видел твою душу. Самое глубокое в ней. Я не мог не понять. Не бойся. Я пока тебя не убью, демон Евронимус. Просто говори. — Ты, Йорн… — он сглотнул. — Капот машины. Я к тебе лицом, он держит меня со спины. И как же это быстро, чёрт. Это больно. Вас слишком много, а я — это не этот я, это я, который был до тебя. Вы двигаете моё тело, как хотите, а я в прострации. И камера. На меня смотрит камера. Потому что он так захотел… остановись. Пелле, правда. Иначе я не выдержу, никак. Лучше просто порежь меня. Сейчас, — Ойстейна била крупная дрожь. Он чувствовал: швед дрожал точно так же. — А если четверо, Соти? — внезапно тот обнял норвежца, обвил руками, пробравшись под свитер, и прижался возбуждением к возбуждению. Скользнул вверх. И вниз. Всхлипнул. И Ойстейн ответил, повторил за шведом. Касаясь чужой спины, он понял, что и кожа, и волосы у них обоих были мокрыми. Лица — тоже. — Четверо?.. Да ты совсем сбрендил, только не Ян… Будь я в его вкусе, он бы меня просто сломал нахер… — Ойстейн почти рассмеялся. — А я не про Яна. Там, в Швеции… Йон. Он просто ушёл. Из группы. Но иногда я представлял это. А потом стал представлять с тобой. И с Йорном. — Почему? — Потому что это… похоже. Друг из прошлого, которому не плевать. — На меня всем плевать. — Не-а, — Пелле снова улыбнулся и прижмурился. — Йорну не плевать. И мне. А вот Йону на меня плевать. Ничто не вечно, и истинна только смерть. Это просто правда, Ойстейн. Но мы с тобой — не люди. Мы прокляты. Обречены на вечность. Даже если мы умрём. Его голос, певучий и тихий, звучал откуда-то издалека, и норвежец заметил, что почему-то закрыл глаза, и что его пальцы вплелись в светлые волосы, и что пальцы Пелле лохматили его собственную макушку. Возбуждение куда-то ушло. Не выплеснулось наружу, а осталось тягучим теплом где-то внутри. Тяжело. Но — приятно. — …Спасибо, — Ойстейн снова говорил шёпотом, не открывая глаз. — Ты понял? Про пустоту? Он не ответил, только кивнул. — Мы сбежали, Соти, — губы Пелле коснулись его собственных, открыто и влажно, и тут же исчезли. Ойстейн не видел, куда. Ойстейн почти спал. Всё, что он чувствовал сквозь этот почти-сон, — ровное дыхание шведа у себя в волосах и его руки под свитером. Снова — холодные.